Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 2.7. Прощание с матерью

Свеча на столе горела с трудом, пламя её трепетало и коптило, будто дышать в этой комнате было так же тяжело, как и людям. Сажа собиралась на стекле, и весь свет становился тусклым, грязноватым, с серым ободком. В комнате тянуло сквозняком – не ярко, не насквозь, а так, что кожа быстро покрывалась гусиной дрожью, а запах сырости и затхлой древесины просачивался даже сквозь платок. Этот холод не был зимним – он был каким-то внутренним, липким, словно лез под ногти и застревал между рёбрами. Где-то в углу, у самой стены, стояла икона: потемневшая от времени, с облупившимся золотом, и казалось, что даже лик её отвернулся, не желая видеть того, что творится в доме.

Димитрий стоял у стола – тонкий, бледный, с глазами, которые в полумраке казались ещё больше, почти бездонными. Пальцы его мёртвой хваткой вцепились в край стола, так что костяшки выбелились, а ногти чуть врезались в дерево. Он стоял совершенно неподвижно, будто боялся даже вздохнуть – только грудь едва заметно поднималась.

Мать сидела на единственном в доме стуле, рядом с дрожащим светом свечи. На коленях у неё лежала ладанка – тот самый серый мешочек, с неровно прошитым швом, который вот-вот обещал расползтись. Она медленно гладила его кончиками пальцев, будто боялась, что ткань расползётся у неё под рукой, и из мешочка высыпется что-то непоправимое. Каждое движение было осторожным, как если бы она держала не защиту, а память о чем-то хрупком, давно потерянном.

– Подойди, – позвала она тихо, голос её дрожал, но не сломался. – Подойди ко мне, Димушка.

Мальчик не сдвинулся с места. Он только поднял глаза, и в этом взгляде была какая-то мрачная настороженность, почти взрослая усталость, словно он видел не только мать, но всё то, что стояло у неё за спиной – и не хотел подходить ближе.

– Не бойся, – выдавила она, пытаясь натянуть улыбку, но губы только подрагивали, не слушались. – Ну же, Димушка...

Он шагнул вперёд, но каждый шаг давался ему с трудом – будто пробирался сквозь тягучий, невидимый туман. На полу скрипнула старая доска, тонко, жалобно. В комнате будто стало ещё темнее, только свеча трепетала, выбрасывая на стены странные тени.

– Вот, – она протянула ему ладанку, сжала в своей руке, прежде чем вложить в его ладонь. – Это тебе. От сглаза, от беды. Ты держи при себе, слышишь? Всегда. Куда бы ни шёл...

Мальчик сжал мешочек пальцами. Ткань шершавая, скошенный шов, на ощупь тяжёлая – как маленький камешек, что носят в кармане, чтобы не забыть дорогу домой.

– Что там? – спросил он, тихо, сипло, будто давно не говорил. Голос дрогнул, но не исчез.

– Земля. С нашего двора... – мать глухо улыбнулась, сама не веря своим словам. – И травка одна... полынь. Помнишь, я рассказывала, как она пахнет летом? Горько, крепко...

Он кивнул – едва заметно, но в глазах что-то шевельнулось. Маленький комок жизни, не отпущенный до конца.

– А зачем земля? – спросил он, смотря прямо в лицо, как будто хотел вытянуть у неё что-то важное, о чём нельзя было спрашивать.

– Чтобы не забывал, – сказала она после паузы, выдохнув все слова разом. – Что был дом. Что был я... – она сбилась, сжала губы, – Что был дом.

Он покрутил мешочек в ладони, посмотрел на грубые нитки, на тёмные пятна на ткани. Пальцы слегка дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Потом поднял глаза, в которых отражался мерцающий свет свечи:

– А ты куда?

Она отвела взгляд, не в силах встретиться с этим вопросом, и на мгновение показалась совсем чужой – такой, как бывают взрослые, когда не знают, что ответить ребёнку.

– Так... на работу, – неловко пробормотала она, губы чуть дрожали. – Мне надо, Димушка. На завод, понимаешь? Там людей совсем мало осталось...

– А я? – спросил он, не отводя глаз, сжав мешочек так крепко, что костяшки снова побелели.

– А ты пока тут побудешь. Тут тепло, хорошо. Тебя и накормят, и присмотрят за тобой, – она говорила быстро, но слишком тихо, как будто сама себя убеждала.

– А Володя?

Мать замерла, будто слова кольнули её острым стеклом. Плечи её напряглись, спина выпрямилась – она на мгновение даже перестала дышать.

– Володя... – выговорила она с трудом, будто каждое слово давалось через усилие. – Володя здесь. Он... в другой комнате сейчас, с ребятами. Ему нельзя пока выходить, понимаешь? Ему... – она выдохнула, не находя слов, – вы потом обязательно встретитесь. Когда подрастёте.

Он не ответил, только смотрел на неё – открыто, прямо, слишком серьёзно для мальчика его лет. В этот момент дверь чуть приоткрылась, и в проёме появилась воспитательница: женщина в блеклом халате, с усталым лицом и тугим пучком.

– Мария Ивановна, побыстрее, – вежливо, но твёрдо сказала она. – У нас ужин через десять минут.

– Сейчас, – мать не обернулась, голос её стал глухим.

– Мы всё понимаем, – чуть суше добавила женщина, – у всех своё. Только ребёнка лучше без слёз, им потом тяжелее.

– Я не плачу, – очень тихо сказал мальчик, не поднимая головы.

Воспитательница заморгала и чуть отступила в коридор, чтобы дать им ещё минуту тишины.

– Это хорошо, – пробормотала она, слабо улыбаясь, будто слова сами по себе были спасением. – Молодец...

Она медленно опустилась на колени, так что оказалась с сыном на одном уровне. Вся её усталость, тревога, дрожали в пальцах, когда она положила ладони ему на плечи – крепко, будто хотела передать что-то незримое, защитить.

– Слушай меня, – сказала она, глядя прямо в его глаза. – Тебе надо быть сильным, слышишь? Не ссорься ни с кем, не лезь вперёд, не говори лишнего. И если кто-нибудь спросит тебя про дом – молчи. Просто молчи. Хорошо?

– Почему молчи?

– Так надо, – она отвернулась, взгляд метнулся в угол, словно там можно было спрятаться от правды.

– Это из-за тех людей? – вдруг произнёс он. – Которые за окном стояли.

Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, губы побелели.

– Кто... кто стоял?

– Чёрный. В шапке. Он смотрел, когда нас сюда вели, – тихо, без напряжения сказал мальчик, будто описывал что-то обыденное, нестрашное.

– Ты... ты ошибся, – поспешно, слишком резко перебила она, будто закрывала перед ним дверь, за которой шумело что-то чужое. – Там никого не было, Дим.

– Был, – спокойно, даже чуть обиженно, упрямо повторил он. – Он с часами.

Мать мгновенно вскинула ладонь, прикрыла ему рот – пальцы у неё дрожали, глаза метались, и в этом жесте была не просто паника, а холодный, животный страх, за который не находилось слов.

– Тихо, – выдохнула она, так, будто одно это слово могло заслонить его от всего мира. – Не говори. Никогда не говори про него. Ни с кем, слышишь? Обещай мне…

Он кивнул, серьёзно, по-взрослому. В его взгляде не было страха – только внимание и тяжёлая, странная покорность.

Она медленно убрала ладонь, но пальцы её всё ещё дрожали, не слушались, словно замёрзли до костей. Несколько раз сглотнула, прежде чем смогла снова заговорить.

– Я вернусь, – прошептала она, стараясь, чтобы голос не сорвался, но он всё равно выдал её, хриплый, усталый, чужой. – Я приду за тобой. Обязательно, Димушка. Обязательно.

Он снова кивнул, не отрывая взгляда. В этом молчании было больше веры, чем в любых словах.

– А когда? – спросил он, тихо, будто спрашивал про что-то обычное, как спрашивают про завтрак или прогулку.

– Скоро, – выдохнула она, не решаясь заглянуть ему в глаза.

– Сегодня?

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, соскользнула с лица и растворилась в воздухе, оставив после себя только влажный блеск на ресницах.

– Не сегодня, – прошептала она, будто просила прощения. – Но ты... ты жди. Всегда жди, ладно?

Он опустил взгляд на мешочек, сжал его в руке, покрутил, будто в этих крошках земли и травах мог найти ответ. Потом снова посмотрел на неё, глаза спокойные, как у человека, который уже понял слишком много.

– А если не пройдёт... долго?

Она опустила голову, плечи поникли, как у старого, очень усталого человека.

– Тогда... ты всё равно помни. Помни всегда, – сказала тихо, едва слышно, будто каждое слово отдавалось болью.

Мальчик не стал спорить. Просто осторожно, как боялся ранить, дотронулся до её щеки. Пальцы у него были холодные, чуть дрожали.

– Не плачь, – тихо сказал он.

– Я не... – она попыталась отвернуться, но слёзы всё равно проступили, тяжёлые, горячие, оставили следы на коже. Она не стала больше ничего говорить.

Воспитательница стояла у окна, упрямо смотрела сквозь мутное стекло во двор, делая вид, что не видит и не слышит того, что творится за её спиной.

– Всё, Мария Ивановна, – прозвучало чуть жёстко, без участия. – Время.

Мать с трудом поднялась, будто за ночь постарела на десять лет. На мгновение она прижала сына к себе, слишком крепко, так что дыхание у него перехватило. Лицо уткнулось в её шерсть, пахнущую молоком и тревогой.

– Не отпускай, – выдохнула она, не совсем понятно – то ли про ладанку, то ли про воспоминание, то ли вообще про жизнь.

– Ты же сказала – скоро вернёшься, – спокойно ответил он. И это было как клятва, которую оба знали: никто не выполнит.

Она закрыла глаза, долго не открывала, а потом отпустила, шагнула в сторону двери. Остановилась, оглянулась: Димитрий стоял у стола, крепко сжимая мешочек в кулаке, не плакал, не всхлипывал – только смотрел ей вслед, прямо, не мигая, как взрослый, которому больше не страшно.

– Прощай, – сказала она совсем тихо.

– До скорого, – ответил он.

Она ушла. Дверь захлопнулась, и этот звук, тяжёлый, глухой, пронёсся по комнате, будто что-то оборвалось.

Воспитательница глубоко вздохнула, не глядя на мальчика, подошла к столу, начала собирать какие-то бумаги, осторожно, без лишних движений – как будто боялась, что любое слово сейчас сделает только хуже.

– Фамилия... – бормотала воспитательница, не отрывая глаз от бумаг. – Имя... так, Димитрий... или Дмитрий? Как правильно-то...

– Как мама сказала, – спокойно откликнулся мальчик, не поднимая головы.

– А мама ничего не сказала, – сухо заметила она, будто всё происходящее было делом не личным, а чисто бумажным, чернильным. – Значит, будет Дмитрий. Так проще для отчёта.

Он не стал спорить, просто замолчал, опустив глаза на стол. Тень от свечи легла на его лицо, резкая, длинная. Воспитательница поставила подпись, небрежно, будто торопилась закончить; пальцы её быстро провели по бумаге, выправляя сгиб. В этот момент свеча вдруг дрогнула, будто от сквозняка, пламя на миг вытянулось, вспыхнуло синим – и снова замерло.

Димитрий поднял взгляд, долго смотрел на тёмные, потускневшие иконы в углу, будто ища там ответ, поддержки – чего-то, чего уже не осталось. Потом перевёл взгляд на закрытую дверь. В кулаке лежала ладанка – теперь она стала тёплой, словно вобрала в себя всё тепло его руки.

Он подумал, не двигаясь, не дыша: «Она не вернётся».

Пальцы сжались сильнее – ногти впились в грубую ткань, так, что костяшки побелели, а маленький мешочек будто бы стал твёрже, тяжелее.

Глава 2.8. Суровая реальность интерната

Холод стоял такой, что каждое дыхание будто ломалось на две половинки – сначала тёплый пар вырывался наружу, а потом сразу же оседал на губах крошечными ледяными иголками. Окна в спальне были заклеены инеем с той стороны, где спали дети: толстый слой, мутный, в трещинах. Если прижать к стеклу ладонь, оставался чёткий отпечаток, похожий на призрачный знак – и он не исчезал ещё целую минуту, пока пальцы не начинали неметь.

Кровати стояли длинными рядами вдоль стен – одинаковые, металлические, все покрытые ржавчиной на углах. Серые, колючие одеяла пахли хозяйственным мылом, немного солью и чем-то кислым, знакомым до боли: запах неуходящей влажности и старых простыней, которые не удавалось выстирать до конца.

– Тише там, вы, – проворчал воспитатель, шагая между рядами, гремя каблуками по дощатому полу. Его тень металась по стенам, казалась длиннее самого человека. – Кто шепчется – завтра полы моет, я вас предупредил.

Шёпот сразу стих, обрезался, будто кто-то ножом перерезал невидимую нитку. В спальне стало почти так же тихо, как бывает только ночью в старых домах, где даже мыши не бегают. Только где-то в углу раздался короткий всхлип – глухой, вырвавшийся вопреки воле, и сразу за ним судорожный вдох, сдержанный, как у того, кто не хочет быть услышанным.

– Опять Петруха, – хмыкнул старший мальчишка с соседней койки, сдёрнув одеяло до подбородка. – Всю неделю ноет, как заведённый.

– Сам ноешь, – тут же бросил кто-то из тёмного угла, голос тонкий, обиженный, почти детский.

– Заткнитесь оба, – лениво буркнул воспитатель, даже не оборачиваясь, и щёлкнул выключателем лампы у входа. – Спать, ясно? Без разговоров.

Лампа под потолком не потухла до конца, а осталась светить тускло, словно на последних силах. Свет её разливался синим, выцветшим пятном по потолку, а тени от коек и детей вытянулись по стенам длинными полосами. Комната сразу сделалась чужой, как барак или пустой вокзал, где всё – временно, всё – не своё.

Димитрий лежал на боку, отвернувшись лицом к стене, где штукатурка была холодная, чуть влажная, шершаво-замерзшая. Щекой он прижался к этому ледяному пятну, и стало чуть легче – холод стягивал все мысли, делал их одинаковыми, не такими острыми. Под рубашкой, прямо у сердца, лежала ладанка – маленький мешочек, тёплый от тела, пахнущий полынью и чем-то своим. Он нащупал её пальцами, осторожно провёл по грубой ткани, стиснул в кулаке, будто это была его единственная защита от ночи, от сиротства, от того, что сидело где-то во тьме и не дремало вместе с ними.

– Эй, ты чего не спишь? – шепнул сверху сосед, старший парень с прозвищем Птица.

Голос у него был сиплый, привычный к ночным разговорам, будто жил не здесь, а где-то на вокзале, между полуночными поездами.

– Не хочу, – ответил Димитрий так тихо, что слова почти затерялись в хлопьях одеяла.

– Ну, конечно, – Птица зевнул, долго, со скрипом, так что даже койка качнулась. – Тут никто не хочет. Но спят все, как миленькие. Уснёшь – не заметишь, как утро, – в голосе его было что-то странно успокаивающее, почти заботливое.

– Мне не холодно, – сказал Димитрий чуть громче, но всё равно почти шёпотом.

– А я тебя не спрашивал, холодно тебе или нет, – фыркнул Птица, ворочаясь, устраиваясь удобнее. – Ты вечно молчишь, будто не с нами, – он уткнулся лицом в подушку, на секунду замолчал, потом снова повернулся: – Что, важный?

– Нет, – коротко, без раздражения.

– Тогда чего морду такую делаешь? Всегда ходишь тут, как будто что-то видишь. Не как мы.

– Ничего не вижу, – упрямо сказал Димитрий, но в голосе было что-то отстранённое.

– Врёшь, – с лёгкой усмешкой бросил Птица, будто между делом, без злобы.

Димитрий не стал отвечать. Он просто натянул одеяло до самого подбородка, спрятался с головой, оставив только макушку на подушке. Ладанка под рубашкой вдруг стала такой тяжёлой, будто это не мешочек, а целый камень. Он сжал её ещё крепче и, зажмурившись, постарался не думать ни о комнате, ни о Птице, ни о том, что ждет за этими стенами – только бы ночь прошла быстрее.

– У него, говорят, мать живая, – донёсся шёпот с другой койки, глухой, настороженный. – Приходила к нему недавно.

– Да ну, ври больше, – фыркнул голос с другого конца спальни, где под самым окном кровать скрипела на каждое движение. – Всех тут матерей давно нет. Кого в войну, кого после...

– А я видел, – упрямо возразил первый, будто хотел доказать не столько другим, сколько самому себе. – Сама его привела. Отдала, ещё в сорок каком-то.

– Тебе лет-то сколько было, чтоб помнить? – лениво вставил Птица, перекатываясь на бок. – Сказочники...

– Не я – старшие говорили. Слышал, как шептались ночью. Её потом забрали куда-то. В город, кажется. Или ещё дальше.

– В Орден, – вдруг глухо проговорил кто-то из темноты, так тихо, что сначала показалось – послышалось.

– В какой ещё Орден? – Птица хмыкнул, но голос его прозвучал неуверенно, чуть сдавленно.

– Хранителей, – тот же голос, тонкий, будто скользящий по полу, повторил, и слова его легли в тишину, как холодная вода. – Они детей ищут. Особых.

Смех в комнате сразу оборвался. Повисла такая тишина, что даже дыхание казалось слишком громким. Пальцы где-то зашуршали по одеялу, кто-то перевернулся, и только после долгой паузы послышался сдавленный смешок – не столько от храбрости, сколько чтобы прогнать тревогу.

– Да ну, сказки, – попытался хмыкнуть кто-то, но голос прозвучал глухо, будто застрял в одеяле.

– Не сказки, – неожиданно сказал Димитрий, даже не поворачиваясь. Голос у него был ровный, без капли сомнения, будто знал что-то, чего не знал никто другой.

– Ага, вот, – подхватил первый шептун, – видите? Он знает. Он всегда знает. Спросите его, он всё расскажет.

– Откуда ты знаешь, а? – Птица, не выдержав, спрыгнул с койки, подошёл вплотную, навис над Димитрием. – Скажи давай.

– Просто знаю, – спокойно повторил тот, не отступая, глаза не опуская.

– А ну, покажи, что у тебя под рубахой, – вдруг потребовал Птица, всматриваясь в горловину, где что-то темнело.

– Не покажу, – отрезал Димитрий и крепче прижал одеяло к груди.

– Значит, прячешь! – фыркнул Птица, резко схватил его за ворот. – Давай сюда, быстро.

Димитрий попытался оттолкнуть его, но рука была слабая, неуверенная. Птица рванул пуговицу, и ладанка – мешочек на тёмном, истёртом шнурке – выскользнула из-под ткани, качнулась на груди у мальчика.

– Вот, – торжествующе сказал Птица, подняв мешочек повыше, чтобы все видели. – Вот оно, чёртова счастье! Что это у тебя? – он сжал мешочек в руке, сдавил, встряхнул.

– Отдай, – глухо сказал Димитрий, вытягивая к нему ладонь.

– Земля, что ли? – Птица потрогал мешочек, сморщил нос. – Мусор какой-то… Ты вот это таскаешь с собой?

– Отдай, – повторил Димитрий, чуть громче, но без злости.

– А если не отдам? – усмехнулся Птица, чуть раскачивая мешочек перед его лицом. – Что сделаешь, а?

– Ничего, – спокойно, почти безразлично ответил Димитрий. – Просто отдай.

В этот момент в дверях громко кашлянул воспитатель. Шепот сразу стих, тени застыли, а Птица медленно отпустил ладанку, будто боялся, что если сделает лишнее движение – случится что-то не то.

– Что там опять? – голос воспитателя был глухой, усталый, раздражённый, будто его каждую ночь будили одной и той же бессмысленной суетой. – Кому тут спать мешают?

– Да ничего, – быстро откликнулся Птица, почти подбрасывая ладанку обратно Димитрию за пазуху. – Игрались просто...

– Ещё раз такое – по шее получите оба, – буркнул воспитатель и пошёл дальше, каблуки застучали по полу, затихли где-то у двери.

Как только шаги исчезли, Птица наклонился ближе, дыхание у него было горячее, чуть нервное:

– Ты странный, понял? Вот просто... странный. Как будто не живой вообще.

– А ты – как все, – ответил Димитрий спокойно, без укола, будто говорил очевидное.

Птица хотел что-то добавить, даже приоткрыл рот, но передумал, только шумно вздохнул и полез обратно наверх, устраиваясь, как большой, ворочаясь, чтобы казаться смелее.

Димитрий остался лежать на боку, слушая, как по комнате снова растекается тишина – вязкая, ночная, из тех, что давит на грудь, будто кто-то сел рядом и не уходит. Был слышен только скрип кроватей, негромкое дыхание, иногда – кашель в дальнем углу.

Он коснулся ладанки под рубашкой. Мешочек был тёплым – но не от тела, не от ладони, а изнутри, словно хранил в себе кусочек чего-то живого, спрятанного для него одного. На миг ему даже показалось, что пальцы будто слегка пощипывает, как если бы он держал уголь, только не горячий, а какой-то необычный, тревожный.

Вдруг – короткий, почти режущий нос запах: тяжёлый, сладкий, чужой, как духи, которыми пахнут взрослые женщины в кино или на вокзале. Потом – смех, звонкий, совсем не детский, будто раздался где-то за стеной, и тотчас пропал.

Он вздрогнул, резко открыл глаза. Всё то же – комната, дети, бледный свет лампы, тени на стенах. Лампа чуть дрожала, будто её только что задели.

«Это сон, – подумал он. – Сон и всё».

Но сердце стучало быстро, в груди поднималась тревога, знакомая и глухая.

Он снова прижался щекой к ледяной, шероховатой стене, почувствовал, как вся дрожь уходит в этот холод. Сжал мешочек так, что костяшки побелели, упрямо, по-детски.

За стеной, где тянуло сквозняком, снова, будто издалека, прошёл тот самый смех, а за ним – шёпот, странный, протяжный, будто кто-то нежно звал его по имени.

– Дмитрий... – прошелестело в темноте, едва слышно, на самой грани воображения.

Он не понял, было ли это снаружи – или внутри его головы.

– Не так, – выдохнул он еле слышно, одними губами. – Я – Димитрий.

Но тьма не ответила. Только стены, как глубокие старые колодцы, загудели низко, глухо – не словами, а присутствием. Так шумит земля, если к ней прижаться ухом: не голосами, а чем-то древним, пульсирующим, как будто само здание слушает, но не отвечает.

Медленно, будто издалека, по проходу снова прошёл воспитатель. Его шаги глухо стучали по дощатому полу. Он бросил короткий взгляд на койку у стены, где Димитрий лежал, не моргая.

– Что, не спишь? – спросил хрипло, почти без интереса.

– Нет, – ответил мальчик, не поворачиваясь.

– Завтра всё равно вставать. Уроки, уборка, зарядка...

– Знаю, – тихо.

– Ну и ладно, – буркнул тот, помолчал ещё секунду, вздохнул и пошёл дальше. Где-то щёлкнул выключатель.

Лампа дрогнула и окончательно погасла. Осталась только тьма – густая, липкая, без света даже в углах.

Димитрий лежал неподвижно, не дыша слишком громко, будто боялся потревожить что-то, что уже не спит. Он слушал, как один за другим исчезают звуки: шаги воспитателя, шорох одеял, редкий кашель. Всё растворилось. Осталась только темнота и жжение – тонкое, настойчивое. Ладанка у груди будто стала горячей, пульсировала, как живое, будто в ней билось маленькое сердце.

И вдруг ему показалось – где-то, очень далеко, по ту сторону стены, где нет ни коек, ни холодных полов, кто-то смеётся. Тем же смехом. Звонким. Лёгким. Счастливым.

Смеётся и живёт другую жизнь – не в этом бараке, не среди серых лиц и мокрых стен, а в тёплом, ярком мире. Где никто не зовёт тебя чужим именем. Где ты не ждёшь всю ночь, прижав к груди кусочек земли, чтобы не забыть, кто ты есть.

Мир, к которому он не может прикоснуться. Мир, которого, быть может, никогда и не было – кроме как в его памяти.