Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 15

Сыскарь проснулся и тут же сел, оглядываясь по сторонам. Произошедшее ночью не казалось ему сном. Хотя бы потому, что находился он всё на той же лесной поляне, прямо перед ним, на головёшках, завершали пляску последние огоньки костра, а сразу за кострищем валялись в росистой траве два безголовых трупа оборотней, покрытых длинной бурой шерстью, местами слипшейся от крови. И размозжённые выстрелами, а затем отсечённые саблей головы рядом.

Всю эту прекрасную картину освещало только-только поднявшееся над верхушками деревьев яркое, словно помолодевшее, солнце.

И впрямь помолодевшее, подумал Сыскарь, вставая с импровизированной постели из лапника и делая несколько разминочных движений. Триста лет как-никак сброшено. Забавно. По три стакана вина они с покойником Ваней выпили. Сто лет на стакан выходит. А если б два стакана осушил, в пушкинские времена попал бы, что ли? Декабристы, все дела. Или даже прямиком в Отечественную войну 1812 года. Еще неизвестно, что лучше. Хотя нравы, думается, при Пушкине были всё же помягче, нежели при Петре Алексеевиче. А один стакан, то в революцию семнадцатого вместе с последующей Гражданской войной? Кошмар, не хочу. Вот же, зараза, история российская: куда ни кинь – всюду сплошной…

Почему-то Андрей сразу поверил Симаю ночью. Да и как не поверить? Вот он, с кремневым пистолем за поясом и саблей дамасской стали на боку, кэрдо мулеса, рождённый от цыганской женщины и цыганского же вампира-кровососа, охотник на нечисть, сидит рядом. Протяни руку – коснёшься плеча. А ежели сомневаешься в его словах и наряде, то вот она, сама нечисть. Во всей красе. Часа не прошло, как разговаривала и жаждала человечьей крови, словно в кошмарном сне. Теперь, слава богу, пистолету и острой сабле, лежит бездыханно и уже не встанет. Утром они отнесут отрубленные головы в имение князя Долгорукого, который, оказывается, владеет окрестными землями и деревушками, возьмут положенную плату, а там уж решат, что дальше делать. Потому что Симай по прозвищу Удача тоже поверил, что его новый товарищ явился сюда прямиком из будущего, отстоящего от текущей ночи без малого на триста лет. Опять же, как не поверить? Один галогенный фонарик чего стоит. Не говоря уж о «Граче», наручных часах, газовой зажигалке и сотовом телефоне, включённом для вящей убедительности в режим плеера. Прошедшей ночью Сыскарь как раз заканчивал свою историю о посещении кладбища Ракитки, поднявшемся из могилы друге и двух бутылках вина, выпитых с мертвецом, когда где-то вдали раздался едва слышный крик петуха.

– Ага, – удовлетворённо заметил Симай. – Пропел третий кочет. Вот теперь можно и поспать. Не опасно.

– Третий? Что-то первых двух я не слышал.

– Это потому что ухо твоё не приучено, а третий крик всегда самый громкий. Ничего, навостришься со временем, муху будешь слышать на десяти шагах. Я научу.

– Спасибо, конечно. А что думаешь по поводу того, что я тебе рассказал? – спросил Сыскарь, несколько удивлённый и даже уязвлённый сдержанной реакцией Симая на столь поразительные новости. Человек из будущего явился во плоти, а ему вроде как, не холодно и не жарко.

– Думаю, что правду баешь, – сказал охотник за нечистью и зевнул так, что чуть не вывихнул себе челюсть. – К слову, о подобном колдовстве я уже слышал. Только сейчас припомнить точно не могу, что именно и от кого. Давай завтра погуторим и всё решим, а? Утро вечера всяко мудренее, а день у нас с тобой трудный выдался. Не знаю, как тебе, а мне спать охота – сил никаких нет.

Пришлось согласиться и лечь спать.

Сыскарь думал, что не уснёт. Одна тысяча семьсот двадцать второй год. Царь Пётр. И даже уже на царь, а император, если он не забыл историю. А он не забыл. Петровское время всегда притягивало Сыскаря, и когда-то он на данную тему прочёл не одну книгу. С годами увлечение потускнело, поистёрлось, но до конца так и не исчезло. Двадцать второй, двадцать второй… Кажется, именно в тысяча семьсот двадцать втором Пётр отправился из Петербурга на юг России. Саратов, Казань, Астрахань. И туда, и обратно путь лежал через Москву. Вроде бы. Значит, что? Есть шанс живьём увидеть императора Петра Великого? Охренеть просто. Этого же не может быть! Или может? Он закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться и обдумать данный вопрос, и сам не заметил, как уплыл в сон. Крепкий, без сновидений.

И вот оно – долгожданное утро. Чистое да умытое, с росистой травой и глубоким синим небом над головой. Сказка, а не утро. На зрение он никогда не жаловался, но тут создавалось впечатление, будто на всё, что он видел – траву и цветы, трупы оборотней, деревья, ветви и листья навели резкость. Чуть-чуть, самую малость. Но так, что черты окружающего мира стали чётче, а краски сочнее и ярче. Интересно, отчего такой эффект? Воздух чище? Может быть. А может, просто день такой выдался. Атмосферное давление, то, сё…

Сыскарь потянулся всем телом так, что хрустнули косточки. А где, интересно, Симай?

Тут же из лесу вышел охотник на нечисть с какой-то свежесрубленной длинной палкой-веткой на плече.

– С добрым утром! – поздоровался бодро. – Тут ручей в двух шагах. – Он показал рукой направление. – Умойся, если хочешь, да водички попей. А я пока нашей добычей займусь.

Когда Сыскарь, по-армейски быстро оправившись и умывшись, вернулся на поляну, всё было готово: остатки костра потушены самым древним в мире способом, а обе головы оборотней нанизаны на палку, словно куски шашлыка на шампур.

– Я за один конец, ты за другой, и гуськом понесли, – объяснил Симай. – Здесь не особо далеко. В имении и позавтракаем. Гречи горячей да с молоком и маслицем, а?

– Не откажусь, – сказал Сыскарь, а сам подумал, что не отказался бы он в первую очередь от чашки чая или кофе, но теперь, судя по всему, откушать того или другого придётся не скоро. Хотя, кто знает, какие порядки заведены в имении князя Долгорукого. А вдруг?

Тропинка отыскалась буквально через два десятка шагов, и Симай, увлекая за собой Сыскаря, уверенно направился по ней через лес.

– И много денег платит князь Долгорукий за головы оборотней? – поинтересовался Андрей.

– Не он, управляющий его, – охотно пояснил Симай. – Сам князь Василий Лукич послом сейчас. Во французской земле. А управляющий – Харитон Порфирьевич Яковлев. Он и платит. Лишнего не передаст, но и положенного не зажмёт. Считай, по два рубля с полтиной за каждую голову выторговать можно.

– По два с полтиной… – задумчиво повторил Сыскарь, мучительно пытаясь сообразить, много это или мало. Что можно было купить в двадцатых годах восемнадцатого века в Москве на рубль?

– Вольнонаёмный на мануфактуре при хорошем раскладе до сорока, а то и пятидесяти рублей в год зарабатывает, – сообщил Симай, будто догадавшись о затруднениях Сыскаря. – Вот и считай.

– Да, очень неплохо. А как ты докажешь, что это оборотней головы, а не волков тех же?

– Ну ты и чудак. Нешто сразу не видно? У волка морда совсем другая, и уши тоже. Опять же головы – это так, для порядка, чтобы никто нам дорожку не перебежал, чужое за своё не выдал. А главное доказательство – тела. Харитон Порфирьевич к таким делам серьёзно относится, пошлёт дворовых с волокушами, а то носилками на поляну, те доставят тела в имение, а вечером их сожгут при всех.

– При ком это при всех?

– При крестьянах местных, при ком же ещё. Из Ракиток, Десны, Толстиково, Дёминской, других сёл и деревенек.

– А зачем?

– Вопросы у тебя… Сам подумай. Если крестьянин видит, что хозяин о его безопасности печётся, то он что? Правильно. В жизни от такого хозяина не убежит. Ни на Дон, ни в Сибирь, ни ещё куда. Харитон хоть и вороват, не без этого, а понятие верное имеет, не то что многие иные. Такого управляющего поискать на Руси, повезло князю Василию Лукичу, я считаю. Он нам пять рублей за две головы заплатит, а сам на этом червонец, не меньше, заработает, а то и два, попомни моё слово.

– Значит, получается, выгодное это дело – на всякую нечисть охотиться? – спросил донельзя увлечённый рассказом кэрдо мулеса Сыскарь.

– Да как тебе сказать, Андрюха… – Симай сдвинул шапку на лоб и почесал на ходу в затылке. – Как и всякое дело у вольного человека. Когда густо, а когда и пусто. Мы чай не дворяне-бояре – своими руками и головой себе хлеб добываем. Опять же, я хоть и цыган, а воровать не люблю. Ни коней, ни вообще. К тому же крещён.

– Так ты православный?

– Вестимо. Без креста на гайтане моей работой и не думай заниматься даже – лучше сам вешайся сразу. Крест – последняя защита. А ты крещён? Как там у вас с верой православной через триста лет? И вообще, как вы там живёте? Давай, рассказывай, скоротаем дорогу, да и мне интересно, не думай. Вчера уснул, потому как устал сильно. А сейчас милое дело послушать.

Сыскарь успел вкратце поведать не только о том, как обстоят дела с православной верой в России его времени, но и поверг Симая в полное изумление, сообщив, что человек давно уже летает по воздуху в железных птицах, побывал на Луне и может говорить с кем хочет на любом расстоянии по специальному устройству, которое умещается в кармане. Да Симай его ночью видел, из него ещё музыка шла.

– Верно, песня там знатная, – кивнул Симай и тут же музыкально напел без слов начало саундтрека из «Крёстного отца». – Пам-парам-парам-пам-пам-парам-парам-па. Сердце прямо моё цыганское рвёт. Надо бы выучить слова. Споёшь такую на гулянке – все девки твои.

– Она ж на английском, – усмехнулся Сыскарь. – Нешто местные девки по-аглицки понимают?

– В хорошей песне главное на слова – душа. Ежели душа есть, неважно, на каком языке песня поётся. Так как, говоришь, эта коробочка называется?

– Телефон. Мобильный телефон, если говорить точно. Устройство для связи с кем хочешь и на любом расстоянии. И много чего ещё – записная книжка, диктофон – можешь записать любой звук или речь, а он повторит, часы, календарь, плеер – проигрыватель музыки, это ты слышал, фотоаппарат – делает изображение всякого предмета или человека или пейзажа один в один…

– Как это, рисует, что ли?

– Не рисует, делает. С помощью э… света. Проще показать, чем рассказать.

– Так покажи.

Они остановились, и Сыскарь показал.

Кэрдо мулеса долго рассматривал на экране мобильника свою фотографию, восхищённо цокая языком:

– Чудеса! Чистое колдовство самой высшей пробы, бабушкой клянусь, она у меня та ещё шувани[4]4
  Шувани – колдунья, ворожея (цыганск.).


[Закрыть] была! Вы там, в будущем, все кудесники, гляжу, как один.

– Это не колдовство, – пояснил Сыскарь. – Всего лишь наука и техника. Ты же не называешь колдовством подзорную трубу, к примеру, которая предметы приближает?

– Ну ты сказал! Там всё понятно – две линзы…

– Здесь тоже линзы и всё понятно. Если знать. Мы уже знаем. Да только ерунда это, тут он бесполезен.

– Почему? Такая вещь!

Сыскарь постарался доступными словами объяснить почему.

– Так давай его загоним какому-нибудь купцу проезжему! – воскликнул цыган с воодушевлением. – Скажем, что это заморская музыкальная шкатулка и саморисовальный аппарат! Такого даже у светлейшего князя Меншикова Александра Данилыча не имеется. В жизни б не отдали, да уж больно гроши нужны. Прямо зарез.

– Единственная вещь в своём роде, – подтвердил Сыскарь, тихо офигевая от того, насколько быстро его новый друг ухватил суть дела. – Уникальный экземпляр.

– Вот! На сколько, говоришь, достанет заряда?

– На день-полтора, если слушать непрерывно или фотографии-картинки делать и смотреть. Здесь хороший аккумулятор, и я его только вчера заряжал.

– Эва! – засмеялся Симай. – За день-полтора купец так далеко уедет, что назад возвращаться не станет. Опять же всё честно – мы ему заморскую музыку с картинками в заморской же коробочке, а он нам – червонец денег. Мы ж не станем говорить, на сколько времени той музыки и картинок достаёт, а он и не спросит, зуб даю.

– Ну ты хват! – восхитился Сыскарь. – Одно слово – цыган. А не много – червонец-то?

– Да ты что! – возмутился кэрдо мулеса. – Эта вещь четвертной стоит, не меньше, а то и все сто рублев! А мы всего за червонец отдаём. Она ж одна такая на всём свете, сам говоришь.

– Нет, – подумав, пришёл к выводу Сыскарь. – Пожалуй, не стану продавать без крайней нужды, погожу.

– Что так?

– А вдруг мне серьёзное доказательство потребуется, что я и впрямь из будущего?

– У тебя и кроме телефона их полно, доказательств этих. Один пистоль многозарядный кого хошь убедит. Нет во всём мире такого оружия. Да и часы на руке, и фонарик – натуральное диво.

– Всё равно, – упрямо покачал головой Сыскарь. – Чую, пригодится он мне ещё, телефон мой.

– Как знаешь, – пожал плечами Симай. – Твоя вещь, тебе и решать. Только помни, сейчас она рабочая, а кому будет нужна, когда в ней заряд кончится? Ты ж пополнить его не сможешь? Или… сможешь?

– Не смогу. Нет у вас пока устройств для получения тока электрического. И не скоро появятся. Но я его уже выключил, теперь заряд надолго сохранится.

Так, болтая о том о сём, они перешли из леса на луг. Потом тропинка пересекла берёзовую рощу и нырнула в балку, по дну которой бежал неширокий ручей.

– Передохнём, – предложил Симай, останавливаясь и кладя на землю палку с головами оборотней.

– Да я вроде не устал, – удивился Сыскарь.

– Я тоже. Но надо нам с тобой, Андрюха, придумать на первый и все последующие случаи, кто ты такой есть. А то ведь каждому встречному-поперечному рассказывать о том, что ты неведомым колдовством из будущего к нам попал, – это верный путь прямиком в монастырь, где умалишённых держат, а то и в Преображенский приказ, не приведи господи. Оно, конечно, там уже не так сурово, как было при покойнике князе-кесаре Ромодановским Фёдоре Юрьевиче, царствие ему небесное. – Симай широко перекрестился. – Сынок его, Иван Фёдорович, нравом помягче, хоть и тем же приказом заведует. Да только нынче за языком всё одно следить надо – мигом донесут. Найдётся завистник какой, крикнет: «Слово и дело!» – и доказывай потом в застенке, что ты нормальный русский и государю-императору нашему царю-батюшке Петру Алексеевичу верный слуга и подданный.

«Всё-таки говорлив ты, брат, на редкость, – подумал Сыскарь. – Хлебом не корми – дай потрындеть. Словоплёт. Одно только оправдывает – смелый и, видать, и впрямь удачливый. С таким не пропадёшь. Надеюсь». А вслух сказал:

– Да я уже всё придумал. – Он присел, опёрся на руки, напился чистейшей воды из ручья, поднялся. – Эх, жратвы нет, так хоть водички попить. Вкусная у вас тут водичка, ничего не скажешь. В моём Подмосковье такой, считай, уже и не осталось. Загадили всё.

– Зачем? – удивился Симай.

– А ты думаешь, чудеса науки и техники, вроде телефона моего, фонарика, пистоля многозарядного или тех же часов на руке, даром даются? За всё, брат Симай, платить надо.

– Оно так. Даром только девки любят. Да и то не всегда.

– Ох, не всегда! – засмеялся Сыскарь.

– Так что ты придумал?

Сыскарь объяснил. По его легенде выходило, что ещё в отрочестве увёз его отец – донской казак, которому на месте не сиделось, – за океан, в Америку, в английские колонии. Там и погиб батя в лихой сече с индейцами. Андрей же Владимирович Сыскарёв вырос, возмужал и решил навестить родину. Обратный путь вышел долгим и трудным – сначала через океан во французский порт Марсель, потом на перекладных через всю Европу. Но – добрался. Теперь, вот, путешествую по России-матушке, дело себе присматриваю.

– И что же ты умеешь, к примеру, делать, Андрей свет Владимирович? – прищурившись, осведомился цыган-охотник со знакомыми Сыскарю дознавательскими нотками в голосе.

– Преступников ловить, например, дела уголовные воровские расследовать.

– Ого, умение редкое, – Симай изменил тон. – И впрямь, что ль, умеешь?

– Такая у меня работа. Была.

– Ну, значит, и нечисть сможешь ловить. Я давно о помощнике думал, трудно одному, а тут ты. Видать, судьба. Ладно, так и будем говорить, ежели что. Из Америки, мол, вернулся.

– А одёжку такую, как на мне, тамошние индейцы носят, – добавил Сыскарь и подумал, что не зря подобрал себе когда-то модную летнюю куртку не на молнии, а на пуговицах. Как чувствовал. И джинсы тоже на пуговицах. Хотя трудно сказать заранее, что проще объяснить – наличие в штанах ширинки или такого устройства как «молния». – Часы же с руки сниму и спрячу от греха подальше. – Он тут же так и сделал. – Ни к чему лишнее внимание привлекать.

– Добро, – согласился Симай. – Но вообще, больше помалкивай. Чтобы чего лишнего случайно не сболтнуть. Язык, мол, русский подзабыл изрядно… Э, погоди! – опомнился Симай. – Из Америки он. А по-каковски говорят в той Америке?

– По-английски. Я ж тебе объяснял, это новые земли английской короны. Колонии.

– А ты по-аглицки понимаешь?

– Понимаю. И даже говорю. Не так, чтоб особо бегло, но всё-таки. Правда, это английский язык моего времени. Тут он, подозреваю, сильно отличается.

– Ну, будем надеяться, что англичане нам сегодня-завтра не попадутся. Они сейчас больше в столице околачиваются, в Санкт-Петербурге. А здесь Москва, – он пристально оглядел Сыскаря с ног до головы. – Ну так вроде решили. Сойдёт для начала. Плохо, правда, что ты длинный, как та верста коломенская, заметный, но тут уж деваться некуда.

– Далась вам эта верста коломенская, – пробормотал Сыскарь. – Можно подумать царь Пётр Алексеевич роста невеликого.

– Царь Пётр высок, это верно, – заметил кэрдо мулеса. – Пожалуй, что и повыше тебя будет. Да только он царь, ему богом положено быть заметным. Но ты на сердце себе заранее не бери заботу, – подмигнул он. – С тобой я, Симай Удача. Значит, всё будет путём. И потом, откуда нам знать, может, у вас там, в Америке, все такие длинные?

И он, засмеявшись, дружески хлопнул Сыскаря по плечу.

Глава 16

Всё вышло в точности так, как говорил Симай.

Их принял управляющий имением Харитон Порфирьевич – дородный, гладко бритый мужчина лет пятидесяти двух – пятидесяти трёх от роду, с остатками некогда кучерявой шевелюры над оттопыренными ушами, толстым мясистым носом и маленькими, умно поблёскивающими, синими, будто незабудки, глазками, спрятанными под тяжело набрякшими верхними веками и низкими кустистыми бровями. Он с удовлетворением осмотрел добычу, послал дворовых с носилками за телами и сам предложил Симаю и Сыскарю завтрак – гречневую кашу с молоком и маслом.

– И я с вами, пожалуй, откушаю, – сообщил. – А то с утра кружку кваса выпил – и всё на этом.

– Что так, Харитон Порфирьевич? – весело осведомился Симай. – Заботы одолели, что и поесть некогда? Непохоже на тебя, ты человек на дело умелый, спорый, работа сама идёт, не упирается. Да и людишки тебя любят, я ж знаю, мало кого из-под палки робить заставлять приходится.

– Так-то оно так, Симаюшка, – вздохнул управляющий. – Да только с годами-то легче не становится. Старею я.

– Брось, брось Порфирьевич! – воскликнул Симай. – Какой там стареешь – в самом соку мужчина. Верно я говорю, Андрюша?

– А то! – подтвердил Сыскарь. – Всем бы в ваши годы так выглядеть, Харитон Порфирьевич.

– Льстецы, – хмыкнул управляющий. – Одно слово – гулящие люди, охотнички. Ладно, давайте поедим, а потом разговаривать будем.

– Нешто разговор деловой имеется? – заинтересованно осведомился Симай.

– Имеется, – коротко ответил Харитон Порфирьевич и повлёк гостей на кухню.

Андрей уплетал горячую гречневую кашу, заправленную сливочным маслом и молоком, и думал, что нет худа без добра. Не перенесись он колдовским образом на триста лет назад, никогда бы не узнал, что самая на вид обычная еда может быть такой вкусной. То есть, понятно, что и масло, и молоко здесь совсем иного качества, нежели то, что продаётся в московских супермаркетах. Но чтобы настолько разнился вкус?! Или он всего лишь соскучился по этой еде – гречневой каше с молоком? Может быть. Когда такую в последний раз ел, и не припомнить.

– Спасибо, Харитон Порфирьевич, – поблагодарил он хозяина, по примеру Симая облизывая деревянную ложку и кладя её рядом с миской. – Язык проглотить можно, большая мастерица ваша Прасковья. Хоть и боюсь показаться излишне нахальным, но всё же спрошу. А нет ли чаю или, ещё лучше, кофею?

– Ого! – усмехнулся хозяин. – Кофею ему. Губа не дура.

– Привык в Америке, – вдохновенно соврал Сыскарь. – Там же англичане, они без чая жить не могут. А на юге, в Луизиане – французы с испанцами, те кофе любят.

– Прасковья! – крикнул главной кухарке Харитон Порфирьевич. – Чаю нам в голубую беседку принесёшь! И одну чашку кофею для заморского гостя, – поднялся из-за стола, поманил товарищей пальцем. – Пошли на воздух. Там и чай вкуснее, и разговор свободней – посторонних ушей меньше.

«Везёт мне, однако, на свежий воздух в последнее время, – думал Сыскарь, следуя за управляющим имением и Симаем и с интересом глядя по сторонам. – Сначала Кержачи, где этого воздуха было дыши не хочу, теперь вот Подмосковье петровских времён. Как же я всё-таки умудрился сюда попасть?» Друг Лобан, восставший из могилы и предложивший выпить с ним вина… Не бывает же такого, не встают мертвецы из могил. Ага, не встают. Как же. И оборотней тоже не бывает. Тем не менее одного он прикончил лично не далее как прошедшей ночью. Да, можно сказать себе, что всё произошедшее и продолжающее происходить с ним, начиная со вчерашнего вечера – странный удивительный сон или горячечный бред с высокой степенью достоверности, вызванный неизвестными психотропными веществами, подмешанными неизвестным же лицом неизвестно куда. Можно даже убедить себя в этом, твёрдо стоя на позициях так называемого здравого смысла. Но в том-то и дело, что подобная позиция в данном конкретном случае чревата самыми непредсказуемыми последствиями. Вплоть до несовместимых с жизнью. Ибо, посчитай он вчера ночью оборотней всего лишь игрой своего воображения и не нажми в нужный момент на спусковой крючок верного «Грача», где бы сейчас был Сыскарёв Андрей свет Владимирович? На больничной койке в Кащенко, она же «Канатчикова дача» и московская психиатрическая больница № 1 имени Н. А. Алексеева, или уже беседовал бы с ангелами и демонами на предмет, где следует пребывать его непутёвой душе – в раю или в аду? То-то же, что хрен узнаешь. Кто-то из умных людей начала прошлого века, как бы не Ульянов-Ленин, человек, устроивший последнюю революцию одна тысяча девятьсот семнадцатого года и вывернувший страну наизнанку, сказал, что материя – это объективная реальность, данная нам в ощущениях. Очень правильно сказал. Именно, что в ощущениях. Если моё материальное тело ощущает всеми своими чувствами, что оно и впрямь перенеслось на триста лет назад, а также имеет дело с сущностями и существами, о которых ранее знало лишь по сказкам и кинофильмам соответствующего жанра, то что из этого следует? Верно. Сознание, находящееся в этом теле, просто обязано принимать данные ощущения за самую что ни на есть объективную реальность, дабы до срока вышеупомянутого тела не покинуть. При этом разрешается критически объективную реальность осмысливать и всячески анализировать. А там поглядим.

Круглая в плане, деревянная, выкрашенная в ярко-голубой с белыми вставками цвет и оплетённая плющом беседка стояла на берегу небольшого, явно выкопанного пруда. На середине этого рукотворного водоёма казал из воды серую спину большой плоский камень с возлежащей на нём мраморной русалкой в натуральную величину. Ваял прелестную жительницу пресных и солёных вод явно не итальянский художник эпохи Высокого Ренессанса, но старания ему было не занимать – грудь и бёдра скульптуры поражали воображение соразмерностью иным частям тела и друг другу. Сразу было понятно, что, будучи женщиной, такая русалка легко смогла бы родить и выкормить всех трёх русских богатырей за раз, а также войти в горящую деревню и остановить на скаку небольшой табун коней.

– Наш крепостной художник делал, Ванька Игнатьев, – сказал Харитон Порфирьевич, заметив интерес Сыскаря к изваянию. – Большого таланта был человек.

– Был?

– Выкупился из крепости, спился и умер. А ведь говорил я ему, сиди, Ваня, ровно, не дёргайся, у барина Василия Лукича в крепости ты как у Христа за пазухой, а станешь ярыжным – пропадёшь, не с твоим, слабым на водку нравом, в гулящие люди идти. Не послушал. Эх, русский человек, всяк о воле мечтает, да не всякому она по плечу.

Кофе оказался несладкий, но вполне приемлемый. Колотый сахар, однако, принесли в неглубокой глиняной миске и поставили на середину круглого стола – для всех. А когда Яковлев, отпив глоток чаю, набил и с помощью огнива закурил трубку, Сыскарь понял, что жизнь налаживается. Кончатся сигареты – не пропадёт.

– Так что за дело у тебя, Харитон Порфирьевич? – осведомился Симай, опустошив примерно половину кружки и громко схрумав под это дело несколько кусков сахара. – Давай, выкладывай.

– А ты не торопись, – сказал управляющий степенно. – Ишь, торопыга. Я, может, ещё не решил, стоит ли с тобой о нём говорить. Ты, знамо дело, парень хоть куда, да больно уж шустрый, как все цыгане, на ходу подмётки режешь. Опять же товарищ теперь с тобой, человек для меня, не в обиду ему будь сказано, новый.

Сыскарь с Симаем переглянулись.

– Как знашь, Порфирьевич, – с ленцой промолвил кэрдо мулеса и закинул ногу за ногу, развалясь на лавке в свободной позе. – Дело, как говорится, хозяйское. Мы с Андрюхой не напрашиваемся. Я как раз собирался в Москву податься. Там, говорят, Брюс Яков Вилимович нынче охотников ищет вроде нас, сулит деньги немалые.

– Брюс? – переспросил Харитон Порфирьевич. – Колдун государев? Что-то ни о чём таком я не слыхал… Впрочем, ладно, ты прав, чего вокруг да около ходить. Я тебя не первый год знаю, ты меня тоже. Только смотрите, язык за зубами держите, мне огласка глупая да слухи дурные не нужны.

– Ты, Харитон Порфирьевич, поучи дворню ложки не воровать, а не нас язык за зубами держать, – сказал Симай. – Да и вообще не понимаю я твоих опасений, когда давно всем всё известно.

– Что известно? – нахмурился управляющий.

– Что Дарья Сергеевна, воспитанница князя Василия Лукича, чахнет день ото дня, и никто не знает, по какой причине, – негромко сказал цыган. – Лекари немецкие денежки берут, а толку никакого. Ты уж небось князю в город Париж отписывать собрался, что дела плохи? Да только боишься гнева его светлости, уж больно привязан Василий Лукич к воспитаннице своей. Оно и понятно. Такую красоту поискать, пол-России обойдешь – не найдёшь. Так, Харитон Порфирьевич, а? Чего молчишь?

– Всё так, – вздохнул управляющий и выбил трубку. – Чахнет Дарья, слабеет, и есть у меня подозрение, что не болезнь это. Поэтому к тебе и обращаюсь.

– Упырь? – деловито осведомился Симай.

– И не простой, боюсь. Заграничный.

– Ага. Вампир, значица.

– Он.

– Так… Вот что, Харитон Порфирьевич, давай-ка всё по-порядку. А я буду тебе в нужных местах вопросы задавать.

И управляющий рассказал всё по порядку.

На юго-востоке, за Калужской дорогой, с владениями князя Василия Лукича Долгорукого до недавнего времени граничила землица дворянина средней руки Александра Ивановича Ларионова с двумя деревеньками общим числом в двадцать восемь дворов да небольшим поместьем близ берёзовой рощи. Однако три года назад Ларионов был взят под стражу в связи с делом царевича Алексея, отголоски которого до сих пор гуляют по России, оставляя без имений, званий, а иногда и голов то одного, то другого человека, хоть не слишком знатного, хоть древнего рода – без разницы. Попал под раздачу и Ларионов Александр Иванович. По правде ли, по кривде – то неведомо, но был признан виновным в пособничестве государственным изменникам, лишён званий и владений, бит кнутом и сослан в Сибирь навечно вместе со всей семьёй. Деревеньки же с землицей отошли в государеву казну. Однако чуть менее трёх месяцев назад появился в имении Ларионова новый хозяин – француз Бертран Дюбуа. Молодой, лет двадцати пяти – семи, неженатый. По-русски говорит хорошо, почти и без акцента. Каким образом он получил в собственность бывшее владение Ларионова вместе с почти двумя сотнями крепостных душ, было Харитону Порфирьевичу неведомо. Видать, отличился на государевой службе, не иначе. Правда, ходили слухи, что мать этого самого Бертрана была чуть ли не дальней сродственницей самого Франца Лефорта, ныне покойного, а некогда, как то всем известно, личного друга царя Петра Алексеевича. Но слухи – слухи и есть, им можно верить или не верить, однако суть дела они не проясняют. Важно не это. А то, что, появившись впервые в округе, как уже было сказано, около трёх месяцев назад, этот самый Бертран нанёс соседский визит сюда, в имение князя Долгорукого Василия Лукича, где и познакомился с Дарьей Сергеевной.

– Поначалу-то всё шло хорошо, – рассказывал управляющий. – Василий Лукич давно мечтал Дарью Сергеевну замуж удачно выдать, мне наказывал, уезжая, не упустить удобного случая, ежели таковой появится. Вот я и радовался – куда уж удобнее! Француз, государем-императором обласканный, молодой, незнатный – Франц-то Лефорт тоже ведь не из дворян был, купеческого роду-племени, и Дарья наша Сергеевна, понятно, родословием похвалиться не может, а только лишь красой девичьей да природным умом и скромностью. Ну и воспитанием, знамо дело, за что отдельный поклон князю Василию Лукичу. Его стараниями девица не токмо читать и писать обучена, но и политесу, танцам, умением вести себя за столом, тому же французскому языку в известных пределах – всего и не перечесть… – Харитон Порфирьевич умолк и снова принялся набивать трубку.

Волнуется человек, подумал Сыскарь. Видать, действительно, проблема серьёзная.

«И ты готов её решать? – спросил он у себя. – А почему бы и нет? Именно этим – решением чужих проблем я зарабатываю себе на жизнь в родном двадцать первом веке. Почему должно быть иначе здесь, в веке восемнадцатом? В конце концов, это единственное, что я умею хорошо делать. И нужно благодарить бога или судьбу за то, что мне предоставляется такая возможность. Закон компенсации, вероятно, срабатывает. Типа, мы тебя, парень, с головой окунём в невыносимо трудные условия, да чего там – в полное дерьмо окунём, но шансы выжить и даже заработать денег всё же предоставим. Чтоб всё по справедливости. И вот, пожалуйста. Сначала встреча с Симаем, без которого он вряд ли бы справился с оборотнями, теперь – с Харитоном Порфирьевичем. Чего дальше ждать? Возможности вернуться домой? Мысль интересная, надо бы обдумать её на досуге, а то и с Симаем обсудить.

Если неведомая сила забросила Сыскаря на триста лет назад, то, может, найдётся и такая, что вернёт обратно? И, кстати, почему неведомая? Это для его она неведомая, а Симай ночью говорил, что, мол, о чём-то подобном слышал. Расспросить бы его поподробнее. Если сам не знает, может, подскажет, кто может знать. В конце концов, это, блин с чебурашкой, закон – если совершено определённое действие, то должно быть и противодействие. Если есть яд, то найдётся и противоядие, а на каждый снаряд – своя броня. Потому что мысль о том, что придётся теперь проживать свою жизнь здесь, в первой половине восемнадцатого века, одному, без Светланы, настолько невыносима, что её не то что серьёзно обдумывать – на край сознания пускать не хочется. Пусть сидит в самом тёмном углу и не высовывается».