Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 12

Коридор тонул в густой синеве, только под потолком, возле облупленного абажура, билась жёлтая лампочка. Она мигала – коротко, резко, сухо щёлкала, будто не выдержит и вот-вот лопнет. Воздух был прохладный, сырой, пахло мылом и чем-то железным, в щели между окнами прорывался сквозняк. Бельё, развешенное на верёвках, едва шевелилось, мягко покачивалось – наволочки и простыни тянулись длинными тенями к полу, словно пытались ухватиться за проходящего. Тени двигались, разрастались, ползли по стенам и затевали немую игру с Феликсом.

Он шагал почти бегом, прижимая локти к телу, скользя между верёвок, ловя взглядом доски. Шаг – осторожно, не наступить на ту, что поддастся и предательски скрипнет. Сердце всё ещё гремело в груди – в висках гудел глухой гул, а слова Марьи – колючие, вязкие, словно мокрая пряжа, – не отпускали, вспыхивали в памяти: "время таких забирает". Они вертелись, крошились внутри, заполняя коридор глухим эхом.

У самой двери, где в полумраке стены казались плотнее, он вдруг замер. Шаг сбился, дыхание вырвалось резче. Там, где свет едва цеплял пол, стоял Василий. Он молча прислонился к стене, плечо вполоборота, а папироса, сжатая зубами, таяла медленным огоньком. Тень от верёвки острым рубцом пересекала его щёку, словно метка – чёрная, неровная, будто отпечаток чьей-то невидимой руки.

– Ну чего, не спится, доктор? – сказал он, не убирая папиросу.

– Да вот воздухом дышу, – выдохнул Феликс. – Душно.

– Воздухом, – протянул Василий, медленно кивнув. – А я думал, ты у нас всё роешься. Слышал, как у тебя полы скрипели.

– Я просто… – Феликс прижал руку к карману. Там – обрывок дневника. – Просто проверял, не продувает ли из-под окна.

– Проверял, – усмехнулся Василий. – С ломом, что ли? Или руками?

– Руками, конечно, – быстро ответил он. – Зачем лом?

– А я почём знаю? Ты человек новый, – сказал Василий и затянулся. Дым повис между ними. – Может, у тебя свои привычки. С виду тихий, а ночью – весь дом ходуном.

– Я стараюсь не шуметь, – сказал Феликс, чувствуя, как дрожат пальцы.

– Стараешься, ага. – Василий выдохнул, бросил окурок на пол, придавил каблуком. – А это что ты там держишь, а? – Он кивнул на карман.

Феликс на секунду застыл.

– Ничего. Бумаги… старые.

– Бумаги? – Василий прищурился. – А мне показалось – фото говорил.

– Фото? Нет, – слишком быстро сказал Феликс. – Не фото, я просто… обмолвился.

– Ага, – протянул Василий. – Обмолвился. Ты, доктор, язык свой придерживай, а то он у тебя впереди мыслей бежит.

Феликс попытался улыбнуться, но вышло криво.

– Вы всё замечаете, Василий. Наблюдательность у вас профессиональная.

– А у тебя, я гляжу, – уклончивость, – сказал тот и шагнул ближе. Запах табака и машинного масла ударил в нос. – Откуда ты вообще взялся, а? Из Москвы, говоришь?

– Из-под Москвы, – поправил Феликс. – Клин.

– Ага, Клин, – повторил Василий, глядя прямо в глаза. – Там, значит, врачи вот так же по ночам под пол лазят?

– Я не лажу. Я… просто пытался прибить доску, она ходит. Скрипит.

– Скрипит, – сказал Василий и усмехнулся. – У нас тут всё скрипит. Никому до этого дела нет. А ты, выходит, заботливый.

– Привычка, – выдавил Феликс. – Если вижу, что что-то болтается, стараюсь починить.

– Привычка, говоришь, – протянул он и вдруг ткнул пальцем в грудь Феликсу. – А у меня привычка – доверять не сразу. Понимаешь, доктор?

– Конечно, – кивнул Феликс. – Это правильно.

– А то, – сказал Василий. – Время нынче не то, чтоб верить каждому встречному. Скажи честно, – он прищурился, – ты вообще кто?

– Я же говорил, – сказал Феликс, чувствуя, как вспотели ладони, – врач.

– Врач, – кивнул Василий. – А документы?

– У управдома. Завтра заберу.

– Удобно, – хмыкнул тот. – А то всё как-то по-особенному у тебя. И говор твой, и слова эти… – он покачал головой. – «Артефакт» вот ты вчера сказал. Это что вообще такое?

– Да ничего. Так, книжное слово. Отвыкну, – сказал Феликс, стараясь улыбнуться.

– Отвыкнешь… – повторил Василий. – А то я слыхал, от книжных слов тоже бывает плохо. Люди потом куда-то пропадают.

– Я никуда не собираюсь, – сказал Феликс.

– Это не тебе решать, – сказал Василий и шагнул назад. – Тут у нас, знаешь, как говорят: кто лишнее знает – долго не живёт.

Феликс молчал, глядя в пол. Лампочка над ними мигнула, и тень от белья качнулась прямо по лицу Василия, будто разрезав его надвое.

– Я просто хотел помочь, – сказал Феликс. – Я никому не мешаю.

– Пока не мешаешь, – ответил Василий. – Но гляди, доктор, тут лишние глаза не любят. А у тебя, по-моему, их слишком много.

Он отвернулся, направился к лестнице. На полпути остановился, не оборачиваясь, сказал негромко:

– И дверь ночью лучше запирай. Сквозняки тут злые.

Шаги его растаяли в коридоре, будто растворились в сквозняке – тишина легла вязкой волной, и даже лампочка наверху на мгновение перестала мигать. Феликс остался стоять, прижавшись к прохладной стене, чувствуя, как от неё тянет сыростью и старой краской. В воздухе всё ещё вилась тонкая полоска табачного дыма, медленно ползла по потолку, смешиваясь с запахом мыла и чего-то ещё неуловимо тревожного.

Он слушал – сердце стучало в груди медленно, отчётливо, словно отбивало какой-то свой ритм. Где-то скрипнула доска, за стеной хмыкнули, потом снова затихло. Всё вокруг казалось напряжённым, осторожным, как перед грозой. Феликс не сразу решился пошевелиться: пальцы сжались, ладонь вспотела.

Наконец он опустил руку, нащупал в глубоком кармане шероховатую бумагу – тот самый обрывок дневника, смятый, согнутый, тёплый от прикосновения. Бумага казалась живой, словно хранила в себе остатки чужих мыслей и запах чернил.

«Он что-то чувствует. Или знает. Надо спрятать по-другому».

Он тихо прошёл в комнату, стараясь не смотреть на пустое окно, и сразу же захлопнул за собой дверь. Слабый, глухой щелчок – как последний аккорд чего-то чужого, оставшегося за порогом. Феликс потянул стул, неловко скрипя ножками по дощатому полу, подставил его под ручку – надежда на слабую преграду, почти детская, как в давние ночи с дурными снами.

На столе догорала лампа, и свет её ходил ходуном, цепляясь за края книги, за сколотую кружку, за разбросанные записки. Казалось, лампа дрожит – нервно, исподтишка, будто и сама понимает, что ночь не обещает ничего хорошего. Где-то за стеной хлопнула дверь, послышались быстрые шаги, потом вода – шумно, безразлично – и снова всё затихло.

Комната сжалась до размеров островка, на котором остался только он и слабый желтоватый свет. Феликс медленно сел на узкую кровать, тонкие пружины под ним скрипнули. Он сгорбился, уткнулся лбом в ладони, обхватив голову, и в этом движении было столько усталости, будто он пытался спрятаться от звуков, от лампы, от мыслей, которые не давали покоя.

«Это не квартира. Это клетка. И теперь – я в ней под наблюдением».

Глава 13

Холод медленно просачивался в комнату – сперва незаметно, будто кто-то приоткрыл окно на щёлку. Воздух стал сырым, липким, стены будто приблизились, впуская в себя тёмные сгустки тени. Лампа на столе коптила, её неровное, жёлтое пламя трепетало от малейшего движения воздуха. По стенам метались тени – ломаные, вытянутые, плясали по облупленной штукатурке, иногда всползая на потолок, как странные фигуры.

Феликс лежал на кровати поверх одеяла, одежда скомкалась под ним, будто сам стал частью этого хрупкого беспорядка. Он смотрел в потолок – там шли узкие трещины, чёрные, похожие на пересохшие русла рек. От стены к стене бродил холодный свет, в нём прятались то ли сны, то ли старые воспоминания. Сквозь стены, словно издалека, доносился приглушённый кашель, чуть слышно хрустнул матрас у соседей, и снова тишина. Дом вздыхал, подрагивал, тихо жил своей отдельной, неясной жизнью.

Феликс перевернулся на бок, чувствуя, как ткань простыни холодит кожу. Натянул одеяло до подбородка, сжав его пальцами, но тепло не приходило. Сон не шёл. В голове ворочались чужие голоса, обрывки мыслей, всё то, что за день он старался забыть.

«Время таких забирает».

Фраза Марьи, как заноза под кожей, не отпускала. Она затаилась где-то глубоко, цеплялась за мысли – “время таких забирает”. Слова эти жгли, кололись, мешали дышать.

Он с силой зажмурил глаза, как будто мог выдавить из себя тревогу, и в тот же миг реальность провалилась, будто растворилась под пальцами, уступая место другому миру – странному, яркому, пронзительно ясному.

…Он идёт по Невскому, и шаги звучат по-другому, звонче, будто асфальт натянут на тугую струну. Но это не тот Невский, который он видел днём, и не тот, который хранился в воспоминаниях из тридцать восьмого года – мрачный, тусклый, полный тени и страха. Нет, этот проспект сияет электрическим светом, вывески стеклянные, переливаются, как ледяные гроздья. По мостовой скользят новые автобусы, они фыркают, огни у них острые, чужие.

Феликс останавливается перед витриной. За толстым стеклом отражается лицо – только оно не его. Мужчина в длинном, тяжёлом пальто, волосы коротко подстрижены, осанка прямая, взгляд чуть усталый, словно прожил на год-другой больше. Но черты знакомые, слишком: та же линия скул, тот же упрямый подбородок, только во взгляде – тень, будто от старой фотографии, выцветшей, запомнившей иные времена.

Он стоит, не двигаясь, пока вокруг мелькают люди – лица размыты, смазаны, словно на промокшей акварели, а отражение смотрит прямо, пристально, будто знает что-то, чего не помнят остальные.

– Кто ты? – спросил Феликс, но отражение улыбнулось – холодно, как рентгеновский снимок.

И город вокруг вдруг начал рассыпаться – асфальт превращался в утоптанный снег, вывески гасли, и на месте сверкающего Невского остался узкий, обледеневший переулок. Отражение всё ещё стояло в витрине, теперь уже пыльной и треснутой, и смотрело на него.

– Это круг, – сказал кто-то позади. – Круг замкнулся.

Он обернулся – и провалился в темноту.

Феликс вскрикнул, просыпаясь. Лампа всё ещё горела, но слабее, пламя вытянулось, копоть потемнела на стекле. Он сел, сжал голову руками.

– Чёрт… чёрт, – прошептал он. – Это сон. Просто сон.

И вдруг – звук, тонкий, отчётливый, будто вода капнула на стекло. Половица за дверью – короткий, осторожный скрип. Один шаг. Второй. Кто-то двигался в коридоре, не спеша, будто намеренно ступал только на крепкие доски, но дерево всё равно выдало – так, что не спутать ни с чем.

Феликс обмер, дыхание прервалось на вдохе. Он неотрывно смотрел на дверь, не мигая. Под самой щелью медленно проступил слабый свет, дрожащий, рваный – лампочка в коридоре ещё держалась, не сдавалась. Там, за тонкой фанерой, кто-то действительно был: воздух вдруг стал плотнее, в комнате запахло сыростью и чужим присутствием.

Он поднялся с кровати, ступая босиком по ледяному полу, и подошёл к двери, стараясь не выдать ни одного лишнего звука. Тени на стенах затихли, только лампа коптила, бросая жёлтые пятна. Феликс медленно опустился на колени, приблизил лицо к самой щели, затаил дыхание.

Сначала не было ничего – только мутная полоса света и запах коридорной пыли. Потом вдруг скользнула тень, человеческая, вытянутая, зыбкая. Она мелькнула у лестницы, словно проверяя, не заметил ли её кто-то, и растворилась в глубине коридора, уводя с собой отголоски шагов.

– Василий? – позвал он едва слышно.

Ответа так и не последовало – ни шороха, ни тени у двери, ни даже затаённого дыхания. Только тишина, густая, вязкая, словно ватой заткнули уши. Феликс медленно, затаив дыхание, приоткрыл дверь. Коридор встретил его ледяным дыханием, затхлым запахом мокрого белья и влажной штукатурки. Лампочка в самом конце, у лестницы, судорожно мигала, словно моргала кому-то через плечо, и в её свете летела пыль – крохотные искры в полутьме. Всё было чужим, остановившимся. Ни шагов, ни голосов – только, кажется, где-то внизу коротко скрипнула старая ступенька.

Он постоял, вглядываясь в сгустки полумрака, слушая, как сердце отбивает редкий ритм, будто вот-вот сорвётся с цепи. Потом тихо закрыл дверь, защёлкнул засов – на этот раз надёжнее, почти с упрямой решимостью. Вернулся к столу, приглушённый свет лампы едва касался его пальцев. Феликс придвинул лампу ближе к зеркалу, склонился, вгляделся в собственное отражение, выискивая признаки – то ли сна, то ли яви. Не померещилось ли? Но лицо было усталым, настоящим, с тусклыми глазами и полоской света на скуле.

И вдруг в дальнем углу комнаты – короткий, отчётливый щелчок. Звук был резкий, будто кто-то перебросил монету на стол. Радиоприёмник. Тот самый – старый, пыльный, в потёртой пластиковой оправе, который стоял на шкафу и казался давно мёртвым. Он ожил сам по себе: индикатор мигнул мутным зелёным, и в тусклом огоньке поплыла рябь, как тень от ветки на воде. Из динамика пошёл треск, негромкий, неразборчивый, а потом в этой какофонии прорезался голос – глухой, далекий, будто кто-то говорит через сон, через стену времени.

– Говорит Москва… передаём… – звук исказился, голос стал тише, будто через толщу воды, – …тридцать восьмой год…

И тут – другой голос. Глухой, смазанный. И похожий. Похожий на его собственный.

– Не… ищи… – прошипело из динамика. – …если читаешь… не…

Феликс вскочил, выключил приёмник, дёрнул провод – тот вывалился, пыль осыпалась. Радио смолкло.

– Нет, – выдохнул он. – Нет, это... это не может.

Он снова посмотрел на зеркало. Его отражение стояло на месте, но было неправильным. Тень от лампы ложилась не туда, глаза казались темнее. В отражении он будто стоял чуть ближе, чем должен был.

– Это... освещение, – сказал он вслух. – Просто… освещение.

Он шагнул ближе. Отражение шагнуло тоже, но чуть раньше, чем он. На долю секунды раньше.

Феликс застыл.

– Что за... – начал он, но слова не вышли.

В отражении лампа дрогнула – хотя в реальности пламя стояло ровно.

Он резко отвернулся, задел локтем стол. Лампа качнулась, керосин плеснулся.

– Всё, хватит, – выдохнул он, – хватит.

Он не стал долго смотреть на мутное, тревожное отражение. Подошёл к зеркалу, нашарил в темноте смятый кусок старой простыни, перекинул его через стекло, зацепил край за ржавый гвоздь в стене. Простыня повисла косо, скрывая зеркальную глубину, словно притушила чужой взгляд. Феликс сел обратно на кровать, опустив голову, вслушиваясь в стук крови в ушах. Дыхание сбилось, губы пересохли, а пальцы всё ещё мелко дрожали – от усталости или от того, что за ночь накопилось слишком много тревоги.

Тишина, густая и липкая, снова накрыла комнату, как одеяло. И вдруг – ещё один звук, совсем тихий, но ясный. Будто что-то лёгкое, почти невесомое, скользнуло по полу где-то у самого окна. Сухой, чуть шуршащий шорох – не ветер, не сквозняк.

Феликс вскочил, сердце рванулось в горло. Он сделал два шага, подошёл ближе, настороженно прислушиваясь, и аккуратно надавил на половицу возле окна – та едва слышно откликнулась, но не скрипнула. Всё было на месте. Подоконник, занавеска – всё по-прежнему. Коробка, чёрная, заклеенная бумагой, стояла в самом углу, там, где оставил её вечером.

«Не ищи», – всплыло у него в голове.

Он сел обратно, зажал лицо руками.

«Это просто усталость. Стресс. Организм. Всё объяснимо».

Где-то в коридоре вновь раздался этот шаг – одиночный, осторожный, как во сне, где всё движется медленно и не подчиняется законам времени. Скрип – будто подтверждение тому, что он не один, что дом по-прежнему живёт своей жизнью, полной чужих присутствий и шёпотов за стеной.

Феликс не стал вставать, не пошёл к двери. Он просто сел, сжав ладони в кулаки, глядя в тусклый прямоугольник, за которым клубилась темнота. Тело было напряжено, в спине чувствовалась тяжесть, а в воздухе стоял запах копоти от догоревшей лампы. Свет выцвел окончательно – лампа вздрогнула и потухла, оставив комнату без опоры, в вязкой, липкой темноте. Всё вокруг словно затихло, но тени, казалось, зашевелились ещё сильнее.

И только в зеркале, под смятой простынёй, на миг вспыхнул бледный отсвет – тусклый, неуверенный, как отражение чужого лица. Казалось, кто-то другой, с той стороны, всё ещё смотрит, не мигая, пока Феликс затаённо ждал, не решаясь даже дышать в полную силу.

Глава 14

Феликс сидел, скрюченный, на краю кровати – так, будто пытался сжаться до размеров маленькой тени, не выдать ни одним движением, что вообще существует в этом углу старой комнаты. Лампа на столе пылала не по-обычному – он выкрутил фитиль до предела, чтобы свет гнал темноту в каждый закуток, и теперь в узких стенах рождались длинные тени, они ползли по облупившимся, разрисованным трещинами обоям, сливались в причудливые узоры, которые ночью жили своей жизнью. В углу стоял радиоприёмник, выключенный, но не сдающийся – старый пластик потрескивал, будто внутри кто-то тихо ворочался, собираясь заговорить, если замрёшь хотя бы на минуту.

Он прислушивался, затаив дыхание, вылавливая чужие голоса сквозь тонкие стены. Голоса были близко, чуть приглушённые, но разборчивые, будто кто-то говорил прямо за тонкой перегородкой, почти шёпотом.

– …новый этот, с третьей, – сиплый голос Василия, чуть ленивый, чуть злой. – Не нравится он мне. Слишком чистенький. И говорит странно.

– Ты всё подозреваешь, – женский голос, глухой, с лёгкой хрипотцой, будто человек давно простужен или просто не любит лишних слов. – Может, просто интеллигент.

– Интеллигентов у нас давно не держат, – усмехнулся Василий, и в этой усмешке было что-то тяжёлое, знакомое. – Надо узнать, кто такой. А то потом опять, не дай бог, НКВД шмон устроит – и виноватых не найдёшь.

Вслед за этим – шорох, лёгкий, как движение мыши за шкафом, кто-то подошёл ближе, и весь дом стал слушать вместе с Феликсом. Он едва не вздрогнул, отпрянул от стены, словно его застали за каким-то тайным, позорным делом, хотя ничего не делал – только дышал и слушал.

«Они говорят обо мне. Теперь уже точно», – мелькнуло, как укол, и стало не по себе. Мир сразу сузился до тонкой линии света под дверью.

Он встал, шагнул к двери, собираясь повернуть замок, проверить себя, защититься хоть как-то – и тут за дверью раздался тихий стук. Один. Спокойный, не спешащий, будто кто-то не торопится, а даёт ему время подумать.

– Кто там? – Феликс едва выдохнул, голос сорвался, стал тише обычного.

– Это я, – отозвались в ответ. Шёпот, узнаваемый, с мягкой хрипотцой. Борис.

Он осторожно открыл дверь – на пороге стоял Борис, полурасстёгнутая куртка, тёмная рубаха, от воротника шёл пар. В зубах у него тлела сигарета, тонкая полоска дыма тянулась за плечо. Сразу в комнату ворвался колючий холод, запах лестничной сырости и табака. Где-то за его спиной ещё долго плавал чужой силуэт, пока дверь не захлопнулась.

– Можно? – спросил Борис, не дожидаясь ответа уже переступая порог, будто всегда так входил – своим, уверенным шагом.

– Да, конечно, – машинально сказал Феликс, отступая, и снова опустился на кровать, плечи подобрались сами собой.

– Что, не спишь? – Борис стряхнул пепел на пол, прислонился к столу, перекатился на край, оставив между ними только свет лампы.

– Не… не получается. – Феликс провёл рукой по лицу, огляделся, будто и сам не до конца верил в свою тревогу. – Тут… – голос дрогнул, оборвался. – Скрипело.

– Скрипело, – Борис усмехнулся, коротко, без удивления. – Тут всё скрипит. Даже когда никого нет. Привыкай, – сказал он, выпуская дым, и закрыл дверь ногой, чтобы не уходил тёплый воздух.

Лампа дрожала, огонь плясал на стекле, за их спинами стены снова уходили в тень. Борис устроился на краю стола, огляделся – взгляд быстрый, оценивающий, будто проверяет, не изменилось ли что в комнате за день.

– Слушай, ты не обращай внимания на этого пса, – Борис кивнул в сторону стены, словно Василий мог услышать даже через штукатурку. – Василий у нас нюхач ещё тот. Всю жизнь живёт, как на допросе, всё высматривает, вынюхивает.

– Я слышал… он говорил… – Феликс запнулся, не решаясь закончить фразу. – Что меня надо проверить.

– Ну, – Борис затянулся, дым пошёл кольцами, – говорил, да. Он тут всех «проверяет». Был случай – Марью Петровну хотел допросить. Представляешь? Ей уже шестьдесят лет, а он ей: «Почему у вас в шкафу старые письма?.

Старуха чуть не расплакалась, а он будто и не заметил.

Феликс сидел, не улыбаясь, только плечи стали чуть выше, словно он хотел спрятаться в собственной рубашке.

– Он… с кем-то общается? – осторожно спросил он, понизив голос.

– С кем надо, – отрезал Борис, коротко и жёстко. – Но тебе об этом лучше не спрашивать. Сам поймёшь, если дольше тут проживёшь.

Наступила тишина. Лампа чуть сбавила свет, стекло подёрнулось серым копчёным налётом, и в углу стены поползла новая, неровная тень.

– Ты выглядишь… неважно, – сказал Борис вдруг, посмотрев прямо на Феликса. – Что-то случилось?

– Нет… – Феликс дотронулся до лба, провёл рукой по лицу, чтобы отогнать усталость. – Просто ночь такая. Снилось что-то странное, потом проснулся. Скрип, как будто кто-то ходит… Не спится.

– Тут всегда кто-то ходит, – Борис чуть пожал плечами. – Дом старый. И люди, сам понимаешь… все спят плохо. На уме одно: чтобы завтра не пришли. Никто не знает, что будет утром.

Он усмехнулся – уголки губ дрогнули, но глаза остались внимательными, серьёзными, будто за ними скрывалось ещё что-то, о чём не говорят даже шёпотом.

Борис махнул рукой, чуть улыбнувшись, но улыбка вышла усталой, тусклой.

– Ты не бери в голову, я не пугаю. Просто будь поосторожнее. Не болтай лишнего, особенно с Василием. Этот потом твои слова так перекрутит – сам не узнаешь.

Феликс кивнул, чуть приподняв подбородок.

– Я стараюсь не говорить много.

– А всё равно говоришь по-другому, – заметил Борис, прищурился, внимательно изучая его лицо. – Слова у тебя какие-то… книжные. Вот ты недавно сказал «анализировать», ещё – «диспозиция». Запомнил, понимаешь? Тут такими не кидаются.

– Я… привык, – Феликс опустил взгляд, сцепил пальцы. – У нас в институте так говорили.

– В институте… – Борис повторил, как будто пробовал слово на вкус, а потом задержался, глядя в упор. – Ты где учился-то?

– В… – Феликс почувствовал, как холодно стало в груди, будто кто-то сжал сердце в кулаке. – В Ленинграде.

– В Ленинграде… – кивнул Борис, не удивился, только стал чуть настороженнее. – Ну, допустим. Только ты это, не всем рассказывай. Сейчас с Ленинградом разговор короткий: «интеллигенция», «вредители» – всё в одну кучу. Лучше скажи – ремесленное училище, или фельдшерские курсы. Так безопаснее.

– Я понял, – быстро сказал Феликс, чувствуя, как щёки горят.

– Вот и молодец.

Борис затушил папиросу о край стола, бросил взгляд на мутное окно – за ним давно спала улица, только изредка маячил свет фонаря. На мгновение они оба замолчали, и воздух в комнате стал плотнее, наполненный чем-то невыраженным.

– Завтра, может, вместе пойдём, – негромко сказал Борис, снова посмотрел на Феликса. – У меня знакомый есть, документы делает. Не за спасибо, конечно, но человек надёжный. Тебе ведь бумажка не помешает.

Феликс поднял глаза, не сразу находя, что сказать. В груди шевельнулась слабая надежда, осторожная, как лучик сквозь утренний туман.

– Поддельный паспорт? – голос Феликса прозвучал чуть тише, чем он хотел. Внутри что-то ёкнуло – одновременно страх и надежда, смешанные в одно тягучее чувство.

– А ты думал, тебе настоящий дадут? – Борис усмехнулся, уголки губ чуть дрогнули, но глаза оставались серьёзными. – Нет, парень, тут каждый второй живёт под чужой фамилией. Главное, чтоб имя простое, без «овских» и «цких». Такие сразу в глаза бросаются.

– А если поймают? – спросил Феликс, почти шёпотом.

– Тогда не поймают, – спокойно ответил Борис, ни разу не усомнившись в своих словах. – Только ты не дергайся. Паника – вот что людей губит. Василий только этого и ждёт, чтоб кто-то дёрнулся, моргнул не в попад.

Он наклонился, достал из внутреннего кармана коробочку спичек, повертел её в руках – щёлкнули спички, от них пахнуло серой и чем-то острым, тревожным.

– Кстати, слышал сегодня во дворе? – Борис бросил взгляд в сторону окна. – Дворник с Жаровым ругался, опять о «чужаках». Мол, шастают тут все, кому не лень. – Он усмехнулся. – Как будто тут хоть кто-то свой остался.

Феликс подошёл к окну, глянул вниз. В белом, холодном свете фонаря действительно двигались фигуры, тени пересекались, спорили, махали руками – в снегу, в этой бесконечной зимней ночи.

– Они видят каждого, – тихо сказал он, почти себе под нос.

– Конечно, видят, – согласился Борис. – Только не всех понимают. Ты им в глаза не лезь – и не будешь мешать. Они свою жизнь живут, ты свою.

Он встал, хлопнул Феликса по плечу – крепко, дружески, будто хотел передать часть своей уверенности.

– Спи, доктор. Завтра решим. Если надумаешь – я проведу, – негромко добавил Борис, уже у двери.

– Борис… – Феликс не удержался, поднял голову. – А ты мне… веришь?

Борис замер на секунду, потом медленно улыбнулся – но во взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, настороженное, будто он привык держать всё в себе.

– Я тебе верю, пока ты не начинаешь слишком много объяснять, – сказал он негромко, и эта фраза повисла между ними, чуть горько, чуть надёжно.

Он подошёл к двери, обернулся, задержался на секунду.

– И, слушай, если ночью снова кто-то скрипнет – не выходи. Пусть скрипит. Пусть хоть танцует. Делай вид, что спишь. Понял?

Дверь мягко закрылась, и комната снова наполнилась вязкой тишиной. Лампа на столе едва заметно треснула, фитиль осел, отбросив последнее неровное пятно света. За окном падал снег, пушистый, медленный, покрывая двор, окна, следы.

«Не выходи, – повторил Феликс мысленно. – Пусть скрипит».

И впервые за всё это время ему показалось, что это – действительно самый разумный, самый честный совет.