Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 307 (всего у книги 351 страниц)

Глава 29: Погоня в лабиринте

Воздух резал лёгкие остро, как будто им добавили в состав канифоли и стружки. Каждый вдох становился делом осторожным – дыхание рвалось на короткие, сдавленные глотки, словно где-то внутри включился невидимый регулятор: дышать аккуратнее, чтобы не зацепить лишнего.

Коридор под ногами дрожал всё сильнее, вибрация шла волнами – от пяток до затылка. Казалось, само здание пришло в движение, медленно, упрямо, как старый пароход, собравшийся сорваться с якоря и уйти вместе со всеми своими тайнами.

Красные лампы вдоль стены мигали без всякой системы, по-ленински: каждая в своём ритме, каждая о чём-то своём. Всполохи света выдергивали из темноты отдельные пятна – то Сергея, прижавшегося к стене, то неровную тень самого Егора, то кусок трубы, то чей-то забытый ботинок. Всё это мелькало и пропадало, как кадры плохого сна.

Вся сцена – коридор, стены, тени, лица – казалась вырванной из чужого воспоминания, снятого на старую чёрно-белую плёнку, но где-то внутри – нездоровый красный фильтр. Он резал взгляд, выжигал цвет, добавлял происходящему ту самую дозу тревоги, когда не знаешь – уже проснулся или ещё только спишь.

Каждый новый миг был похож на провал: вспышка, тень, короткий шум, запах гари. Егор ловил себя на том, что хочет остановиться, вдохнуть поглубже, но не может – не здесь, не сейчас, не при этом свете.

– Быстрее, доктор! – выкрикнул Сергей, спотыкаясь, хватаясь за стену.

– Я и так бегу! – прохрипел Егор. – Моё тело, между прочим, не сертифицировано на марафон по подвалам НКВД!

– Лев сказал – если не успеем до отключения питания, всё взлетит!

– Отлично! Ещё немного мотивации – и я сам взлечу!

Где-то позади раздался яростный рёв:

– Стоять, предатели!

– Это Рудаков! – прохрипел Сергей. – Быстрее!

Егор глянул через плечо – красные блики фонарей уже резали тьму позади. Голоса множились эхом, как будто за ними бежала целая рота фантомов с партийными билетами.

– Слушай, – крикнул Егор, перескакивая через провод, – а может, просто объясним всё? Скажем, что случайно включили, что психиатр, что ничего личного!

– Ага, и добавим: “просим не расстреливать, мы временные трудовые призраки!”

– Ну, вдруг сработает!

– Ты из будущего – тебе и проверять!

– Нет уж, вы, из тридцать девятого, тут местные, вам и разруливать!

Сергей зашипел от боли, прижимая бок.

– Ты ранен!

– Спасибо, доктор, не заметил. Давай беги уже!

– А как же ты?

– Беги, чёрт тебя дери! Я прикрою.

– Ты с револьвером, что ли?

– Нет, с куском трубы! – огрызнулся Сергей. – Но, может, им страшнее станет.

– Ну да, конечно. Ваша советская труба – самое грозное оружие эпохи.

Позади снова загрохотали сапоги. Рудаков ревел, как раскалённый самовар:

– Стоять, я сказал!

– Вот удивительно, – выдохнул Егор, – бегут за нами, а кричат, чтобы стояли. Как будто это хоть раз сработало в истории человечества!

Они свернули в узкий проход – настолько тесный, что воздух в нём казался гуще, плотнее, как в затхлой кишке старого дома. Стены сжимались, подбирались всё ближе, оставляя между собой лишь полоску, куда едва-едва вмещались двое. Егор чувствовал, как плечи задевают прохладную, мокрую поверхность – каждый шаг отдавался зудящим холодком по коже, будто стены проверяли, живы ли гости.

Сверху капало. Влага собиралась на потолке тонкими, дрожащими каплями, затем медленно – будто нехотя – срывалась и летела вниз. Одна такая капля, тяжёлая, ледяная, скользнула прямо за шиворот, и Егор вздрогнул, стиснув зубы, чтобы не выругаться вслух. По позвоночнику побежал жидкий мураш, оставив после себя липкую дорожку тревоги.

Сергей шёл за ним, молча, пригибаясь, стараясь не задеть ни труб, ни проводов, ни – на всякий случай – взглядов, которые, казалось, прятались в каждом изгибе стены. Проход сужался всё сильнее, и каждый шаг напоминал движение по горлу какого-то огромного механического зверя, который ещё не решил – выплюнуть их обратно или проглотить окончательно.

– Сергей, куда дальше?

– Прямо! Потом налево! Потом направо!

– Это план или ты так наугад?

– Тут всё наугад! У нас даже архитектура по внутреннему чутью строилась!

– Прекрасно! У вас, значит, даже лабиринты – плановые!

– Меньше говори, больше беги!

Егор задыхался. Цилиндр в руке нагрелся, пульсировал, словно живой. Каждый шаг отзывался в костях.

– Сергей, он... вибрирует!

– Не время!

– Я серьёзно! Он гудит, как холодильник перед взрывом!

– Доктор, не знаю, что такое холодильник, но если он гудит – брось!

– Ни за что! Это единственная вещь, которая тут выглядит технологичнее чайника!

– Тогда беги с ней в тот тупик!

– В какой?!

– Вон туда, с лампой!

– Это же тупик!

– Я сказал – туда!

– Потрясающе. Доверяю жизни человеку, который зовёт в тупик.

Сергей толкнул его вперёд – не грубо, а решительно, будто времени на раздумья не осталось совсем. Егор едва успел выставить руку, чтобы не врезаться в стену: пальцы скользнули по сырому кафелю, и в этот миг они оба почти ввалились в тесное помещение.

Дверь за спиной захлопнулась сама собой – глухо, как крышка старого сундука. Красный свет мигающей лампы хлестал по глазам: всё вокруг с каждой вспышкой менялось, то становилось багровым, тяжёлым, будто комната наполнилась густой, неразбавленной кровью, то вдруг уходило в плотную, вязкую тьму, где за гранью видимости прятались неровные силуэты.

В центре – прямо перед ними – стояла дверь. Ржавая, бурая, вся в пятнах и царапинах, как старая клякса в архиве. Петли толсты, как пальцы мясника. От двери исходил металлический дух – смесь железа, машинного масла и чего-то древнего, тревожного. Она была чуть приоткрыта, будто за ней ждут, уже знают, что кто-то сейчас войдёт.

На панели висела криво прибитая табличка без букв – просто кусок металла, словно строчка из пыточной инструкции: открывать только при крайней необходимости. Свет от лампы перекидывался через ручку, выхватывал неровности, вырисовывал на металле странные, похожие на письмена, потёки ржавчины.

В помещении стояла та самая, наэлектризованная тишина, когда слышно даже, как сердце в груди вздрагивает после каждого всполоха.

– Открывай! – задыхался Сергей.

– Она... заклинила!

– Лягни её!

– Я психиатр, а не сапёр!

– Сейчас будешь оба!

Егор не стал ждать – сделал шаг вперёд и с силой ударил ладонью по ржавой поверхности. Металл глухо отозвался, будто зарычал в ответ, но поддался не сразу – пришлось ударить ещё раз, сильнее, с тем отчаянием, когда неважно, что будет дальше, лишь бы не стоять на месте.

Дверь дрогнула, заскрипела всеми своими прожитыми годами. На секунду показалось, что она вообще никуда не пустит, останется вечной преградой, как злой сторож на проходной. Но второй удар оказался убедительнее: петли взвизгнули – так, что в ушах заломило, будто их самих пытались вывернуть изнутри.

Металл распахнулся резким движением, наотмашь, и на миг даже красный свет попятился, отступил в сторону, давая дорогу холоду и чёрной глубине за дверью. Казалось, сама дверь возмутилась таким обращением, хлопнула и застонала от унижения – но отступила, пропуская их внутрь.

За порогом тянулась темнота, плотная, как мазут. Она пахла железом, старыми архивами, чем-то нераспознанным и опасным, от чего сердце ёкало без всякой причины. Сергей первым шагнул в этот мрак – будто у него внутри всё уже давно решено.

– Вперёд!

Они ввалились внутрь. Сергей рухнул на колени, хватаясь за бок – кровь тёмными каплями падала на бетон.

– Держись, – сказал Егор, – сейчас...

Сергей ухмыльнулся сквозь боль.

– Вот видишь... говорил же, всё пойдёт через одно место...

– Да, только не уточнил – через чьё.

Гул усилился. С потолка посыпалась пыль. Лампа над ними мигнула, потом лопнула, выпустив струю дыма.

– Они приближаются! – сказал Егор. – Что делать?

– Спрячься...

– Куда?! Здесь же стена, дверь, и ты!

– Под решётку!

– Под что?!

Сергей указал на боковой проход, прикрытый ржавыми прутьями.

– Там вентиляция. Или подвал. Или могила, не уверен.

– Прекрасный выбор. Обожаю варианты с сюрпризом!

Снаружи уже слышались голоса.

– Туда! Быстро!

Егор посмотрел на Сергея.

– Пойдём со мной.

– Не могу...

– Тогда...

Сергей схватил его за руку.

– Доктор... если выберешься... не вздумай возвращаться.

– Обещать не могу, – выдохнул Егор. – У меня хроническое любопытство.

– Вылечи его.

Егор коротко кивнул Сергею – знак, что понял, что готов, что больше некуда. Потом нырнул под решётку – решётка сдалась не сразу, противным, глухим скрипом, будто отрывали не металл, а сухожилие.

Ползти пришлось вслепую, наощупь, чувствуя, как каждая плитка под локтем отдаётся в ребро, а ржавчина впивается сквозь ткань. Цилиндр в ладони стал горячим – будто жил своей жизнью, накапливая силу, готовясь к чему-то большему, чем просто побег. Кожа на ладонях горела, но разжимать пальцы было страшно.

Воздух сгущался, становился вязким, будто его можно было резать ножом. Пахло железом, пылью, страхом – тем самым, липким, который вползает под ногти, замирает в горле, мешает дышать. В ушах шумело, как в подвале под трамвайной линией.

Сзади вдруг раздались крики – тяжёлые, надорванные, полные того самого отчаяния, которое вырывается только на грани. Потом грохнуло что-то тяжёлое, как будто шкаф упал или дверь рухнула, и сразу за этим – короткий, сухой хлопок. Выстрел.

Он не обернулся. Не замедлил движения. Всё сузилось до одного коридора, одной цели.

«Вот и всё, – мелькнуло где-то на границе сознания, – доктор Небесный. Побег из Лубянки. Руководство по выживанию для дураков из будущего. Статья для внутреннего пользования».

Впереди, среди вязкой темноты, вдруг зажёгся слабый зелёный свет – тусклый, как светляк в банке, но отчётливо зовущий вперёд.

Глава 30: Голос из тьмы

Егор растянулся на холодном бетоне, ощущая каждой клеткой, как пол отбирает остатки тепла. Дышал тяжело, часто, с шипением – как будто лёгкие выгорели, обуглились, остались внутри только пепел и горячая зола. Каждый вдох отдавался болью, как будто в груди трещал кусок раскалённого металла.

Цилиндр в ладони жёг по-настоящему, будто это не предмет, а настоящий уголёк, которого нельзя выпустить – нельзя и удерживать слишком долго. От него по пальцам шла волна жара, дрожащая, настойчивая, как напоминание, что пути назад нет.

Перед лицом – дверь. Из-под неё тянулась тонкая полоска света: бледная, почти прозрачная, похожая на молочный пар или призрачную трещину в замурованной стене. Эта щель казалась единственным окошком во Вселенную, где ещё не кончились ни надежда, ни кислород, ни шанс на что-то человеческое. Всё остальное погружалось в тьму и сырость.

Где-то далеко, внизу или выше – понять было невозможно – гремел топот. Тяжёлый, злой, с острыми паузами для командных выкриков: коротко, резко, так, как орут только те, кто уверен, что их услышат все. Гул этот шёл по стенам, стелился под потолком, проникал даже сквозь закрытые глаза. Было ясно – искать будут до последнего.

– Стоять! – донеслось. – Слева, проверяй!

«Прекрасно, – мелькнуло, – вот и момент истины. Осталось только умереть достойно. Или хотя бы не на животе».

Он попытался подняться, но колени не слушались. Воздух вибрировал – где-то сверху гудел генератор, будто напоминая, что конец света в расписании, просто задерживается на пару минут.

– Эй, – произнёс кто-то из тьмы.

Егор вздрогнул, сдавленно всхлипнув, чуть не выронив цилиндр. Внутри кольнуло так остро, будто под ребро кто-то сунул ледяную иглу.

– Кто здесь?!

Темнота не ответила сразу, только шевельнулась где-то сбоку, чуть ближе к слабой щели света под дверью.

– Тише, – голос был низкий, усталый, с этой особой интонацией людей, которые давно перестали удивляться. Но в нем звучала уверенность, крепкая, как холодная сталь. – Ты принёс ключ.

Сердце у Егора подпрыгнуло, горло пересохло. Ладонь на цилиндре вспотела, обжигающий жар проходил сквозь кожу.

– Какой ещё ключ? Это не ключ, это... это прибор. Экспериментальный. Я вообще не собирался ничего приносить.

В темноте послышалось едва заметное движение – как будто человек, долго сидевший без дела, сменил позу, чуть придвинулся ближе.

– Это всегда так, – ответил голос. – Никто не собирался.

С этими словами в комнате стало ещё тише, будто даже бетонные стены ждали, что будет дальше.

– Слушайте, я просто психиатр, – зашептал Егор, вцепившись в цилиндр так, что костяшки пальцев побелели. – Я людей лечу, а не... взламываю вселенную!

– Подойди ближе.

– Нет уж, спасибо, я на этот номер уже попадался. Обычно после таких фраз кто-то исчезает или сгорает.

– Тогда лежи и жди. Через минуту сюда придут те, кто не будет спрашивать.

Пауза повисла густо, в ней скрипнули нервы, шорохнула вентиляция, и только топот за стеной становился всё ближе, тяжелее, неумолимей. Егор судорожно сглотнул, почувствовав, как горло слиплось от страха.

– А вы кто вообще?

– Потом.

– Нет, вы уж извините, я привык знать, кому доверяю свои последние секунды.

Темнота чуть дрогнула, как занавес на сквозняке, и вдруг из неё протянулась рука – сильная, в запёкшейся пыли, с рваными следами крови на костяшках. Ладонь раскрыта, ждёт, не дрожит, держит свой собственный, тугой, как трос, пульс.

– Лев.

Голос стал чуть громче, уверенный, с таким оттенком, который не терпит споров. В темноте рука всё ещё ждалa, тёплая, живая, с пятнами пыли и крови.

– Это имя или предостережение?

Лёгкая пауза. Егор даже услышал, как Лев усмехнулся – не по-злому, скорее устало.

– И то, и другое.

– Отлично. Рад знакомству. Если что, я Егор. Временный элемент хаоса.

– Подай руку.

Егор замер, вглядываясь в эту ладонь, будто от неё зависела вся его дальнейшая биография.

– А вы уверены, что это не какая-то... ловушка? Тут у вас, я вижу, всё в традиции – сначала лаборатория, потом разрыв, потом моральный крах.

– Подай руку, Небесный.

В груди у Егора резко стало пусто. Он вцепился в цилиндр, будто тот мог хоть как-то защитить.

– Вы знаете мою фамилию?!

– Времени нет, – сказал Лев спокойно, но твёрдо. – Цилиндр держи крепче.

Из коридора уже доносился отголосок тяжёлых шагов, и тени на полу дрожали, как перед бурей.

Егор колебался ещё секунду – рука дрожала, ладонь вспотела на цилиндре, – но за спиной что-то резко лязгнуло, с металлом, как будто кто-то щёлкнул затвором или сдернул защёлку с последней двери.

– Нашёл! – рявкнул голос, хриплый, злой, такой, каким объявляют приговор.

Тени на стене заволновались, воздух стал плотнее, и Егор пробормотал сквозь зубы, скорее себе, чем кому-то:

– Ну ладно, хуже уже не будет.

Он протянул руку вперёд, вслепую, почти отчаянно. Пальцы наткнулись на чужую ладонь – сухую, крепкую, с уверенностью того, кто всю жизнь держал чужие жизни на весу. Хватка была не просто сильной, а цепкой – такой, как у хирурга, который уверен: сейчас всё пойдёт по плану, главное – не дрожать.

– Ты принёс ключ, – повторил Лев, притягивая его ближе, не терпя возражений. – Теперь беги за мной.

– Куда бежать-то?! Тут же тупик!

– Только кажется.

– Ну конечно. В этой стране всё только кажется – зарплата, свобода, дружба народов!

Лев хмыкнул коротко, с той самой ноткой, когда чужой сарказм звучит как комплимент. В коридоре за дверью вновь что-то лязгнуло, и их собственные тени дрогнули – готовые сорваться с места, если кто-то даст команду.

– Давай, быстрее.

Голос Льва стал жёстче, напористей. Егор в темноте споткнулся о невидимый порог, ощутил, как пальцы Льва крепче сжали его руку, таща за собой.

– Я... я не вижу ничего!

– Это и к лучшему.

– В смысле?

– Меньше знаешь – спокойнее спишь.

– Да вы из министерства здравого смысла, что ли?

– Из другой смены, – коротко ответил Лев. – Держись.

В этот момент за спиной что-то с хрустом сорвалось с места, и сразу же раздался выстрел – резкий, с металлическим эхом, от которого уши заложило. Пуля врезалась в стену где-то слева, отлетела рикошетом и звякнула совсем рядом, скользнув по бетону в сантиметре от Егора, оставив за собой звонкую дрожь.

Каменная пыль повисла в воздухе, и на мгновение показалось, что всё здание дёрнулось от неожиданности, а тени, отражённые в светлом проёме под дверью, метнулись к ним, готовые поглотить первым же движением.

– Ай! – выдохнул он, едва не отпустив цилиндр. – Вот теперь точно убьют.

– Позже, – спокойно сказал Лев, и, не церемонясь, рванул Егора к себе, потащив вперёд, будто в последний вагон уходящего поезда.

– Она же закрыта! – выпалил Егор, натыкаясь на холодную дверь грудью.

– Была.

Щель света перед ними вдруг поползла в стороны – как будто стена нехотя решила, что им действительно пора. Белая полоска превратилась в зев, достаточно широкий для двоих, а воздух за ним потянул вперёд чем-то живым, свежим, но всё равно опасным.

– Быстрее! – скомандовал Лев, уже не оборачиваясь.

– А Сергей?! – выкрикнул Егор, сбиваясь с шага, спотыкаясь на каждом втором шаге.

– Потом.

– Нет, вы не понимаете, он...

– Потом! – рявкнул Лев так, что у Егора не осталось ни единого сомнения: этот человек привык, чтобы ему верили на слово – и чтобы вопросов больше не задавали.

Егор открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть – возразить, потребовать, прокричать имя Сергея ещё раз, но вдруг мимо уха со свистом пронеслась вторая пуля. Тепло воздуха на мгновение вспухло, ушло куда-то вверх, и решение – или инстинкт, или чистый животный страх – приняло всё за него.

Он шагнул в свет, даже не заметив, как тело само вытянулось вперёд, а пальцы Льва вцепились в его руку до боли. Может, его и втянули, а может, он сам прыгнул – разницы уже не было.

На мгновение всё исчезло. Белый свет хлынул со всех сторон, плотный, горячий, настолько слепящий, что казалось – вот оно, начало или конец, неважно. Все звуки ушли, осталась только собственная кровь в висках.

– Лев! – выкрикнул он, задыхаясь, почти падая в этом белом мареве. – Что происходит?!

– Спасаемся, доктор, – донёсся голос откуда-то сбоку. Ровный, даже чуть насмешливый.

– Так это и выглядит?!

– В нашем веке – да.

Егор с трудом сглотнул. Где-то на краю сознания всплыла тихая, злая мысль: если это и есть спасение, то он бы предпочёл что-то старомодное – с дверью, лестницей, чайником и хотя бы одной инструкцией для нормальных людей.

А потом свет стал гуще, белизна сдавила виски, и всё – запахи, звуки, пол под ногами – исчезло, оборвалось, как плёнка в старом проекторе.

Часть 6: Лабиринт предателей. Глава 31: Агония в бетонной могиле

Егор очнулся от собственного стона – глухого, низкого, такого, что сам себе не поверил бы: не он, а что-то дикое, вырванное из глубины. В висках гудело, будто кто-то вбил туда железную рельсу и теперь время от времени безжалостно бил по ней кувалдой. Всё тело откликалось на этот ритм – глухо, болезненно, с протяжной вибрацией.

Воздух был тяжёлый, будто его забыли проветрить лет тридцать, а потом сверху ещё пролили порох и раздавили сырой тряпкой. Сразу стало и жарко, и холодно – простыня липкого пота на спине, озноб в затылке. Пахло железом, порохом, плесенью – так, что хотелось выкашлять лёгкие и вдохнуть хоть что-то нормальное, живое.

Он медленно, осторожно перевернулся на бок – бетон под лопаткой хрустнул, будто и он давно не терпел такого соседства. Левая рука, затёкшая, немая, как чужая, волочилась за телом, не слушалась, висела тяжёлой плетью. Правая же – судорожно, до боли – сжимала цилиндр, и тот отчётливо пульсировал в ладони, как сердце бешеного зверя: тук-тук, тук-тук, быстро, горячо, будто внутри него кто-то сдерживал собственную бурю.

– Лев... – прохрипел он, едва шевеля губами. – Где ты...

В ответ – только тяжёлый, равномерный гул генератора, вибрация, отдающаяся в каждом ребре, и где-то на границе слуха – далекий, неумолимый топот. Не шаги – настоящая облава, которая растёт, нарастает, ползёт всё ближе.

«Так, – мелькнула мысль, – Небесный, ты психиатр. Анализируй. Состояние: кровопотеря, дезориентация, галлюцинации, перспектива расстрела. Диагноз: обычная советская ночь».

Он попробовал подняться – тяжело, неуклюже, будто тело стало из чужих, расшатанных запчастей. Ноги подкосились, ушли куда-то вбок, лоб со всего маху врезался в бетон. Боль взорвалась белой вспышкой, прошлась электричеством по глазам и сразу стала пульсировать – ровно, по всем правилам инструкции.

– Лев! – теперь громче, с хрипотцой, с этой безнадёжной злостью, что приходит, когда даже ругаться уже не помогает. – Отзовись, чёрт тебя...

Из темноты донёсся голос – слабый, будто кто-то говорил через трубу, и слова доносились из другого конца станции:

– Доктор... быстрее...

– Лев?! – Егор попытался развернуться, но темнота была вязкая, гулкая, будто кричал не ему, а куда-то мимо.

– Быстрее...

– Я стараюсь, – прохрипел Егор, цепляясь за бетон локтями, вытягивая себя вперёд сантиметр за сантиметром, – только у меня левое полтела временно уволилось.

Цилиндр жёг ладонь, будто он действительно не из металла, а из чистого огня, собранного в банку. Кожа шипела, и этот шипящий звук смешивался с его собственным дыханием.

– Прекрасно, – прошипел он сквозь зубы, – прямо как грелка для идиотов. Спасибо, физика, без тебя бы не справился.

Топот приближался – тяжёлый, требовательный, с эхом, которое било по ушам, стучало в груди и заставляло пальцы судорожно вцепиться в всё, что только можно.

– Он здесь! – рявкнул чей-то голос сзади, с той особой хрипотцой, что бывает у людей, привыкших кричать при обысках. – Живым брать!

Егор выругался, сорвался на привычные проклятия, перекатился на живот и начал ползти вперёд – тяжело, с надрывом, будто преодолевал километровый заплыв через болото. Локти скользили по смеси крови, вонючей, густой, которая цеплялась к коже, к рукавам, а пыль и бетон прилипали к ранам, вызывая тошнотворное жжение.

– Лев, ты где там, в аду?! – сипло бросил он, даже не надеясь на ответ, только чтобы не было совсем тихо.

– В вентиляции, – донёсся из трубы голос, глухой, с металлическим оттенком. – Шевелись, доктор!

– Шевелюсь! Только, может, ты объяснишь, почему я, человек из двадцать пятого года, сейчас в тридцать девятом, ползу по советской вентиляции, с куском пылающего металла, под звуки сапог?!

– Потом!

– Ага, конечно, «потом»! Я же не спешу умирать, я свободен сегодня вечером!

Сзади снова бахнул выстрел – громко, с таким эхом, что уши заложило. Что-то горячее просвистело в сантиметре от головы, ударилось о бетон, выбило кусок штукатурки. Егор взвыл, больше не от страха, а от бессильной злости: казалось, весь мир сошёл с ума, и никто не торопится объяснить, как здесь принято выживать.

– Попали? – донёсся голос Льва из темноты.

– Нет, но ухо теперь точно коммунист! – процедил Егор, задыхаясь от злости, боли и абсурдности происходящего.

Он дополз до щели в стене – ржавая, узкая, вонючая, с зелёной плесенью, которая светилась зловеще, будто сама знала, что тут уже не до чистоты. Изнутри тянуло сыростью, ржавым железом и страхом.

– Это что, вентиляция? – прохрипел он, хватая ртом затхлый воздух. – Да туда только кошка влезет!

– Влезешь! – жёстко бросил Лев.

– Я не кошка!

– Сегодня будешь!

– Отлично! Доктор Небесный, специалист по лечению неврозов и кошачьим переломам!

Он, не давая себе времени на раздумья, сунул правую руку внутрь – металл, холодный и острый, впился в кожу, обжёг, но выбора уже не было. Подтянулся, протиснулся плечом, чувствуя, как плесень липнет к рубашке, а ржавчина режет бок. Стиснул зубы, рванулся изо всех сил – с рёвом содрал кожу до крови, но пролез. Внутри было темно, сыро и тесно, но уже не до сантиментов: за спиной бешено несло топот и приказы, как красная волна.

– А-а-а! – простонал Егор, когда очередной ржавый выступ впился в бок.

– Давай, давай! – голос Льва звучал уже где-то рядом, в этой же трубе, чуть глуше, но значительно ближе. – Ещё немного!

– Немного?! У меня уже полтела в другой эпохе! – с трудом выдавил Егор, отчаянно подтягиваясь, хотя казалось, что если он потянется ещё хоть раз, то половина его точно останется в тридцать девятом навсегда.

– Тише! – коротко бросил Лев.

– Какое «тише»?! Они же стреляют! – всхлипнул Егор.

В этот момент сзади с сухим грохотом пуля врезалась в бетон, осколки посыпались на спину, горячие, будто ошпарили кожу. Пыль, плесень, песок – всё смешалось в горле, кололо в носу.

– Он здесь! – кто-то закричал в тоннеле, и по тону было ясно: сейчас стрелять будут не жалея.

– Замолчи, чёрт! – рявкнул Лев так, что дрогнула сама вентиляция.

Егор, тяжело дыша, с трудом рвал воздух ртом. Вентиляция была тесная, липкая, с гнилым запахом и привкусом какой-то древней, забытой смерти, которая затаилась здесь с тех пор, как первый рабочий провёл этот рукав сквозь бетон.

– Лев, я застрял! – отчаянно зашипел Егор, пытаясь извернуться в металлическом гробу.

– Не может быть! – голос Льва стал резче, в нём мелькнуло то ли недоверие, то ли страх.

– Может! Я вообще во всём талантливый! – попытался съязвить Егор, но дыхания едва хватало.

– Отпусти цилиндр!

– Нет!

– Доктор, брось его к чёрту, он тебя убьёт!

– А если без него всё рухнет?!

– Оно и так рухнет, если ты не пролезешь!

– Я не брошу! Я уже половину пальцев из-за него потерял, теперь пусть он теряет совесть!

– Доктор!

– Что?!

– Они прямо за тобой! – в голосе Льва мелькнула настоящая паника, впервые за всё время.

Позади, сквозь удушливую тьму вентиляции, уже ползли чужие голоса, сапоги, дыхание – и тени казались в этот момент длиннее, чем сама труба.

Луч фонаря вырвался из темноты и с хрустом ударил Егора прямо в лицо – белое пятно, резкое, ослепляющее, будто ему в глаза зашвырнули раскалённый гвоздь.

– Стоять! – проревел Рудаков так, что вентиляция задрожала.

– Серьёзно?! – заорал Егор в ответ, вцепившись в цилиндр. – Вы хоть раз видели, чтобы кто-то в такой момент встал?!

Он рванулся, вложив в движение всё, что накопил за последние минуты страха и злости. Металл заскрежетал под рёбрами, ребро хрустнуло по краю шахты. Его втянуло внутрь, как пробку – с рывком, с острой, безразличной болью. Он грохнулся на ледяной металл трубы, выдохнув так, будто выплюнул остатки лёгких.

– Есть! – захрипел он, еле отдышавшись. – Я кошка. Проклятая кошка.

– Ползи! – крикнул Лев, голос эхом разошёлся по трубе.

– А ты попробуй! Тут потолок ниже, чем у логики в этом месте!

– Быстрее!

– Я стараюсь, только, может, вы мне объясните, куда мы, собственно, ползём?

– К выходу!

– К какому? Здесь всё – вход в могилу!

– Тихо! – рявкнул Лев.

Снаружи раздался грохот – кто-то что-то уронил или разбил прикладом. За ним – яростный вопль, полный злости и хриплого бессилия:

– Рудаков, он в шахте!

Пули, как злые осы, забарабанили по стене, одна зашипела по металлу рядом с его щекой, высекая брызги искр – горячо, резко, с запахом палёного железа. Егор сжался в трубе, как уж на сковородке, прижав к себе цилиндр, будто тот мог защитить от всего на свете.

– Лев! – выкрикнул он в грохоте и треске.

– Я здесь, держись! – отозвался Лев, совсем рядом, но как будто с другого конца мира.

– Я держусь, но если ещё одна пуля – я буду держаться уже на молекулярном уровне!

Он полз, задыхаясь, с трудом сглатывая пыль и ржавчину, чихнул, стукнулся лбом о трубу – боль мгновенно пошла звездочками в глазах.

– Прекрасно, – буркнул он, утирая лоб. – Теперь у меня и сотрясение, и аллергия, и философский кризис.

Лев не дал ему задержаться – ухватил за воротник и мощно рванул внутрь, утаскивая на следующую ступень советского ада.

– Есть! – зашипел Лев, а Егор только выдохнул:

– Я это не переживу. Честное слово, проще было бы записаться в добровольцы на Луну.

– Молчи, доктор. Они услышат.

– Ага, конечно. После всего этого концерта. Осталось только оркестр НКВД добавить.

Лев резко обернулся, в тусклом свете вентиляционной шахты глаза его блеснули сталью.

– Доктор, – тихо, но с нажимом, – ты жив?

– Относительно. Где-то между “ещё дышу” и “надоело”.

– Тогда слушай внимательно, – Лев медленно выдохнул. – Сейчас будет хуже.

Егор закатил глаза, чувствуя, что в запасе у судьбы, похоже, действительно ещё немало сюрпризов.

– А я-то думал, это уже нижний предел советской медицины, – пробормотал Егор, но голос звучал не столько язвительно, сколько устало, почти примирённо.

Он крепче сжал цилиндр, чувствуя, как тот снова начинает разогреваться в ладони, словно внутри кто-то заводит мотор. Пульсация становилась всё отчётливее – живой, тревожной, будто сам предмет подгонял их вперёд.

– Лев... а это ведь, кажется, опять включается.

– Да, доктор. И если мы не уйдём сейчас – включится всё.

– Что значит “всё”?

– Всё, что ты успел натворить.

Егор тяжело выдохнул, вдохнул ещё немного этой тухлой, гнилой вентиляционной пыли, глянул в темноту трубы – туда, где впереди притаилась неизвестность.

– Ну хоть что-то стабильно, – пробормотал он, утирая пот. – В любом веке я – катастрофа.

В ответ – только дрожь трубы, далёкий стук сапог и мягкое, упрямое биение цилиндра, обещающее неприятности на всех уровнях бытия.