Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Корабль чужих

Врач первой категории Мария Александрова, пилот Михаил Ничипоренко

Поручни или иное ограждение у треугольного «ковра-самолета» напрочь отсутствовали, а потому врач и пилот старались держаться поближе к центру, пока летающая платформа совершала свой плавный неспешный путь внутри неведомого объекта, пленниками которого Маша Александрова и Миша Ничипоренко так внезапно оказались. Поначалу они с опаской косились на своих молчаливых спутников – Богомола и Куклу, как их быстренько окрестила Маша, но те не проявляли ни малейших признаков враждебности, молча застыв по краям платформы, и постепенно люди осмелели.

– Эй, ребята, – позвал Миша, когда платформа вылетела из ангара, в котором помещался их «Бекас-2», и заскользила по длиннющему, скучному, равномерно окрашенному в бледно-коричневый цвет и плавно загибающемуся направо коридору. – Куда мы едем?

В ответ – тишина. Богомол и Кукла даже голов не повернули.

– Миш, они не понимают, наверное, – нервно хихикнула Маша. – Инопланетяне все же.

– Но голос-то должны слышать, на звук реагировать? Ну-ка, а если так… – пилот сделал шаг в сторону, поднял руку…

– Миша, не надо! – громко прошептала Маша.

– Ничего, я нежно, – Ничипоренко протянул руку и осторожно коснулся пальцами черного и гладкого, словно кегля, предплечья Куклы. – Ого!

– Что?

– У девочки температура. Сорок, не меньше.

Он убрал руку. Кукла продолжала изображать собой статую, отлитую из неизвестного материала. Ее глаза – без белков, сплошь черные, как и сама она, лишь с желтым зрачком посередине, были направлены прямо вперед.

– Почему у девочки? – спросила Маша. – Может, это мальчик?

– Ты же сама назвала ее Куклой. Слово «кукла» женского рода. Да и вообще…

– Понятно, – сказала Маша. – Члена нет – значит, девочка. Хотя мне по-прежнему кажется, что это… ну, если и не машины в прямом смысле, то искусственно созданные существа.

– Потому что на них нет одежды? – догадался пилот.

– И это тоже. Людям, знаешь ли, свойственно ее носить.

– А гигантским насекомым? – хмыкнул Ничипоренко.

Однако врач проигнорировала его вопрос.

– И еще запах, – сказала она.

– Что – запах? Нет никакого запаха, – Миша повел носом. – Я точно ничего не чувствую. Хотя нюх у меня дай боже. Бывало, подходя к дому, за тридцать метров знал, что мама на обед готовит – борщ или солянку.

Маша невольно сглотнула и подумала, что, прежде чем лезть, не подумавши, черт знает куда, надо было перед выходом хотя бы перекусить. Так, на всякий случай. Но что уж теперь…

– Вот именно, – сказала она. – Никакого запаха. А между тем живые существа имеют обыкновение пахнуть. Железы есть железы. Если они работают, будет и запах.

– И у богомолов есть железы?

– Обязательно. Хотя я, как ты понимаешь, не энтомолог и уж точно не спец по богомолам. Одно только помню.

– Ага, я тоже. Самка богомола после спаривания съедает самца. Это?

– Угадал, – вздохнула Маша. – Все-таки какие мы, люди, бываем предсказуемые, даже обидно. Кстати о людях. Ты заметил, что у нашей Куклы по пять пальцев на руках и ногах?

– Еще бы, – кивнул Миша. – Она вообще здорово похожа на человека. Ну, если не считать… э-э… некоторых особенностей. И роста, конечно.

– Бывают очень высокие люди.

– Бывают, – согласился пилот. – Как бы то ни было, ее похожесть на нас внушает надежду. Одно дело устанавливать контакт с разумными богомолами и совсем другое – с гуманоидами.

– Хорошо бы этим надеждам побыстрее оправдаться, – вздохнула Маша. – А то этот коридор без окон, дверей и светильников и весь из себя такой одинаковый и коричневый уже вгоняет меня в тоску. Интересно вообще-то. Светильников не видно, а светло, как днем. Хитрая технология.

Высказать свои соображения по данному поводу Михаил не успел. Платформа замедлила и без того небыстрый ход и остановилась напротив желтого треугольника величиной с ворота, слегка утопленного в стене коридора справа. На самом треугольнике, ближе к вершине, имелся идеально белый круг, в центре которого красовался, вычерченный алым цветом, какой-то символ.

– Буква «л», – сказал Ничипоренко. – Ну, или греческая «лямбда». При чем здесь «л»?

– Например, люди, – предположила Маша. – То есть мы. С учетом того, что это также напоминает мне китайский иероглиф «жэнь», означающий «человек», то весьма красноречиво. Для людей, значит. Для человеков.

– Ну-ну. А ты откуда китайский знаешь?

– Я же в Хабаровске мединститут оканчивала. У нас там четверть курса были китайцы и японцы. Но «знаешь» – это сильно сказано. Скорее слегка знакома. На бытовом уровне.

– Надо же. Так ты с Дальнего Востока?

– Родилась в поселке Сукпай, что на реке Хор. Знаешь эти места?

– Нет, но всегда мечтал попасть, – сказал Миша и, набравшись смелости, добавил: – Особенно, если с тобой.

Маша кинула на пилота свой фирменный удивленно-заинтересованный взгляд, от которого мужчина обычно преисполнялся всяческих надежд, и тут треугольник и впрямь стал воротами – перегородка (если это была перегородка) желтого цвета с белым кругом и алым символом сначала побледнела, а затем растаяла прямо на глазах, исчезла, словно дым или картинка на мониторе от щелчка мышью, открывая проход в следующее помещение.

Платформа тронулась и, миновав проем, снова остановилась.

Это был зал. Ровный, все того же светло-коричневого цвета пол, из конца в конец беспорядочно, но красиво исчерченный множеством прямых белых линий. Наклонные, слегка вогнутые внутрь, четыре непроницаемо черные стены, сходящиеся вверху в одной точке. И ослепительно желтый, словно маленькое солнце, шар висит в воздухе не менее чем в десятке метров от пола. В центре зала, точно под шаром-«солнцем», – нечто вроде двух одинаковых полупрозрачных яйцеобразных капсул (снова эта форма!), поставленных торчком, и по ним снизу вверх бегут разноцветные кольца света – красные, синие, желтые, зеленые, оранжевые… Кольца пульсируют, набирая и теряя яркость, догоняют друг друга, смешиваются, исчезают, возникают вновь, явно подчиняясь какому-то сложному, завораживающему ритму.

И – музыка.

Едва слышная, на грани восприятия, далекая, совершенно незнакомая, похожая на реку, которая то несется вскачь, сжатая по бокам каменными теснинами скал, вся в реве и белой пене, то плавно и быстро разливается по весенней долине, негромко журча вдоль пологих травяных откосов левого берега с одинокой цветущей черемухой, – запах доносится даже сюда, на середину реки – и крутых обрывов правого, под которыми лежат на крупной гальке синевато-серые, изглоданные весенним теплом, остатки зимних льдин.

Маша тряхнула головой, приходя в себя, и покосилась на Михаила. Пилот стоял, чуть приоткрыв рот, и редко, по-совьи, мигая, неотрывно смотрел на игру разноцветных световых колец.

– Эй, – Маша несильно толкнула его в бок. – Очнись, хлопец, всех девок разберут!

– Уфф… – Ничипоренко тоже затряс головой и крепко растер лицо ладонями. – Прямо чистый гипноз. Знаешь, что мне привиделось? Словно сижу на берегу речки Жерев – есть такая у нас на Житомирщине – с удочкой в руках, слушаю, как пичуги в лесу за спиной щебечут, радуюсь красоте вокруг и покою, и ничего мне больше не надо! Ни забот, ни тревог. Как в детстве.

– Похоже, – кивнула Маша. – Я тоже речку своего детства видела. Хор. Будто плыву вниз по течению, то ли на лодке, то ли на плоту – не понять. Весна. Черемуха цветет на берегу… И тоже – никаких тревог. Только сердце сладко так замирает, будто предчувствует что-то волнующее.

– Не нравится мне это, – сделал вывод пилот и, будто невзначай, коснулся кобуры, в которой спал «вальтер».

«Девять миллиметров, – вспомнила Маша, – шестнадцать патронов в обойме».

– Не веришь в гуманные намерения наших хозяев? – осведомилась она.

– Хозяева – это, если бы мы по своей воле в гости к ним пришли, – буркнул Миша. – А так получается, мы их пленники.

Яйцеобразные капсулы в центре зала прекратили демонстрировать световое шоу и раскрылись вдоль – одна половинка ушла вверх, вторая осталась на месте. Теперь стало видно, что внутри и впрямь кресла.

– По-моему, это приглашение проходить и садиться, – сказала Маша.

– Или приказ.

Словно подтверждая предположение Миши, Кукла шевельнулась и мягко подтолкнула Машу в спину одной рукой, другой указывая на капсулу. То же самое сделал и Богомол, слегка пихнув передней лапой Ничипоренко.

Маша и Миша инстинктивно уперлись.

Кукла и Богомол толкнули сильнее.

– Эй! – воскликнул пилот, отскакивая назад и снова хватаясь за кобуру. – Лапы убери! Маша, не ходи туда. Сердцем чую, это какая-то ловушка.

С этими словами он поймал врача за руку и потянул к себе. То же самое сделала и Кукла, потянув Машу к себе за другую руку. Богомол же ловко развернулся на месте и уставился на Мишу своими жутковатыми желтыми фасеточными глазами. Дальнейшее произошло столь быстро, что Маша не успела ничего ни сделать, ни даже сказать. Только воскликнуть:

– Ой!

– А ну отпусти ее, сволочь черножопая, – медленно и внятно произнес Ничипоренко, вытаскивая пистолет и наводя его Кукле в лоб. – Убью, гадину, на месте.

Богомол издал стрекот, который тут же напомнил Маше звук древней швейной машинки, на которой ее бабушка в поселке Сукпай время от времени что-то шила, попятился и угрожающе поднял передние лапы.

Кукла сильно дернула Машу к себе.

Маша вскрикнула.

Миша нажал на спусковой крючок.

В тишине, которая их окружала (далекая музыка смолкла вместе с игрой цветовых колец на поверхности капсул), выстрел грохнул страшно и оглушительно.

Девятимиллиметровая, со стальным сердечником, пуля, как и было обещано пилотом, вылетела из ствола и с бешеной энергией влипла Кукле точно в лоб. Как раз между глаз. Раздался звук, как будто кто-то с размаху вогнал в толстую дубовую дверь топор.

Кукла отпустила Машу, сделала два торопливых мелких неловких шага назад и с размаху села на пол. Из дырки во лбу вился тонкий легкомысленный дымок. Словно крохотный невидимый гном сидел в голове Куклы и курил трубку. Запахло сгоревшим порохом.

Богомол повернул свою хищную треугольную башку и посмотрел на поверженную товарку, словно осмысливая, что же случилось. Казалось, он не верил в происходящее.

Это было его ошибкой. Не дожидаясь, пока «насекомое» все осмыслит, а затем поверит своим фасеточным глазам, пилот рявкнул:

– Маша, беги!

И выстрелил еще трижды, целясь Богомолу в голову и туловище. Один раз промазал, два попал.

Однако свалить Богомола оказалось не так просто. Он лишь присел на задние лапы, нелепо размахивая передними, словно пытался отбить ими летящие в него пули.

– Бах!!

«Четыре», – машинально считала Маша.

Невероятным усилием воли она сдвинула себя с места, пробежала несколько шагов и спряталась за спину храброго Ничипоренко.

Голова Богомола дернулась, на месте правого глаза возникла дыра, из которой на платформу посыпались желтые осколки и неохотно выползла, тут же застыв, густая клееобразная белесая жидкость.

– Бам-мм-уу!

Пятая пуля ушла в рикошет, отскочив от какого-то особо твердого места на груди «насекомого».

– Беги, говорю!!

– Бах! Бах!!

Теперь погас и левый глаз. Седьмая пуля, в свою очередь, перешибла сустав передней опорной лапы, отчего Богомола повело вбок.

«Хорошо стреляет, – как-то отрешенно подумала Маша. – Интересно, где научился, в армии, что ли?»

В ушах стоял звон, но сквозь него она расслышала Мишин крик:

– Сдохни, гадина!!!

Пилот выстрелил еще раз. И промазал.

Богомол дернулся, переступил с лапы на лапу, стараясь сохранить равновесие, его голова резко задралась вверх и бессильно упала. Одна из пуль, а может, и не одна, все-таки сделали свое дело, – «насекомое» затряслось, словно по его телу пропустили ток высокого напряжения, совершенно неестественно выгнулось назад, затем как бы в раздумье повалилось на бок, дернулось еще пару раз, бессильно скребя задними лапами платформу, и затихло – нижняя часть туловища на платформе, верхняя – на полу.

Пронзительный скрежет разрезал воздух, как будто кто-то с силой провел ржавым тупым ножом по стеклу. Раз и еще раз. Казалось, он шел отовсюду, и укрыться от него не было никакой возможности. И тут же вслед за ним обрушился тонкий, визгливый, обрывающий сердце и душу, свист. Так, наверное, свистел былинный Соловей Разбойник, Одихмантьев сын, на прямоезжей дороге в Киев, и застигнутые врасплох путники падали замертво…

Маша присела, зажимая уши.

Зашевелилась Кукла, поднимаясь на ноги. Вспыхнуло ярче и тут же погасло «солнце» в зале.

Теперь свет падал только из треугольного проема за их спинами.

– Беги же! – отчаянно крикнул Ничипоренко и снова дважды выстрелил, целясь в Куклу, которая уже поднялась и сделала шаг в их сторону.

Пули нашли цель. Взмахнув руками, Кукла опять оказалась на полу.

Пилот рывком поставил Машу на ноги и кинулся через проем в коридор, таща ее за собой.

Позже, сколько ни старалась, Маша не могла вспомнить подробностей этого сумасшедшего бега. В памяти всплывали какие-то повороты, извилистые, узкие и низкие ответвления, в которые они ныряли и где приходилось пригибать голову, чтобы не расшибить макушку о потолок. Абсолютно пустые кубообразные комнаты, с красочными объемными узорами непонятного назначения на потолке, стенах и полу (она готова была поклясться, что некоторые из них шевелились, словно жили какой-то своей жизнью), пандусы, обширный зал, накрытый куполом и уставленный ровными рядами странных черных одинаковых, теплых на ощупь, столбиков… И снова коридоры, пандусы, комнаты, залы.

Скрежет и свист давно смолкли. Теперь они слышали только свое частое хриплое дыхание, которого уже не хватало, чтобы обеспечить кислородом мышцы. Куда они бежали и зачем? Об этом они не думали. Наверное, инстинктивно пилот и врач искали место, где можно спрятаться, какой-нибудь островок безопасности, темный угол, схрон, убежище. Но не находили.

И ровно в тот момент, когда сил больше не осталось и Маша готова была рухнуть на пол, а там будь что будет, они, преодолев еще один короткий пандус-мостик, переброшенный через какой-то бассейн, наполненный до краев розоватой и на вид густой, словно кисель, жидкостью, сквозь треугольный проем – помешались они тут все на треугольных дверях, что ли?! – выскочили на галерею. Нет, не так.

На Галерею.

Широкая, не менее пяти метров, ничем не огороженная, она тянулась далеко вправо и влево, обвивая спиралью лежащее перед ними громадное, наполненное теплым светом пространство.

– Ох… мамочки… – выдохнула Маша и остановилась, – не могу больше, все… надо передохнуть…

Она наклонилась, уперев руки в колени и стараясь восстановить дыхание, как в студенческие годы, когда одно время активно занималась легкой атлетикой – бегом на средние дистанции и даже брала призы на городских соревнованиях.

Рядом, словно древний паровоз на полном ходу, пыхтел Миша.

Постепенно дыхание выровнялось, сердце утихло, и сразу пришла слабость. Организм, измотанный резкой и продолжительной нагрузкой, не хотел больше совершать серьезных усилий.

«И ладно, – подумала Маша, – и хорошо. Никуда больше не побегу, хватит!»

– Где мы? – спросила она, выпрямляясь и оглядываясь.

Миша уже стоял на краю галереи – там, где она, казалось, обрывалась в пропасть, и тоже осматривался. Маша поежилась, высоты она боялась, хотя всегда преодолевала свой страх.

– По-моему, мы в самом центре корабля, – сказал пилот, полуобернувшись и приглашающе протянул руку. – Иди сюда, не бойся, здесь какое-то защитное поле, упасть невозможно.

Маша подошла, взяла Мишу за руку и встала рядом с ним.

Когда-то, еще учась в школе, Маша Александрова летала с родителями навестить родственников в Соединенные Штаты Америки, в некогда центр мира, а ныне с трудом сохраняющий остатки былого величия город Нью-Йорк. Там, кроме всего прочего, ей довелось посетить музей Гуггенхайма с его уникальным собранием произведений искусства. Так вот, то, что она видела сейчас, чем-то напоминало интерьер этого выдающегося памятника архитектуры. Правда, увеличенного в десятки раз. Нечто вроде сужающегося книзу цилиндра, накрытого куполом и со спиральной галереей, вьющейся по стенам. Только не было картин на стенах. И скульптур тоже не было. Вместо них плотно расположились все той же треугольной формы… окна? Люки? Экраны приборов? Материал, из которого они были сделаны, отливал плотным, матово-гладким черным цветом. В центре же всего этого инопланетного великолепия, выше того места, где стояли врач и пилот, без всяких видимых опор висело совершенно умопомрачительное образование, которое весьма условно можно было сравнить с исполинской гроздью винограда нежного розоватого цвета с фиолетовым оттенком. И каждая «ягодка» этой грозди сияла своим особым светом, который и наполнял собой все это фантастическое пространство.

Атриум, вспомнила Маша, подобное помещение называется атриум. Только здесь он какой-то совсем умопомрачительный.

– Красиво, – вздохнула она. – Но непонятно. Бежали, бежали… и прибежали. Что теперь, Миш? Только прошу тебя, не стреляй больше. По-моему, это бесполезно.

– Как же бесполезно, если двоих я отправил на тот свет? Или вывел из строя, как тебе будет угодно, – с обидой в голосе осведомился пилот.

– А ты уверен, что это было необходимо?

– А ты уверена, что нам следовало подчиниться и залезть в эти коконы с креслами? Особенно, когда тебя заставляют это сделать?

– Не уверена. Но я вообще почти ни в чем сейчас не уверена. Думаю, и ты тоже. Знаю только совершенно точно, что агрессия всегда порождает агрессию. Уж извини за банальность.

– Я уверен вот в нем, – Миша похлопал по «вальтеру», который успел спрятать в кобуру на поясе. – И знаю тоже совершенно точно, что слабого нагибают, а сильного боятся. Или хотя бы уважают. Всегда. Но в чем-то ты права. Обещаю впредь без особой нужды огонь не открывать. К тому же патроны надо беречь. У меня всего одна запасная обойма.

– И на том спасибо, – сказала Маша.

– Вообще-то странно, что за нами нет погони, – почесал в затылке пилот. – То ли хозяева нас боятся, то ли, наоборот, здесь всюду сканеры, они за нами следят и уверены, что ничего серьезного мы натворить больше не сможем. Хотя тот жуткий скрежет и свист, по-моему, был своеобразным сигналом тревоги.

– Ага, – согласилась Маша. – Трудно не встревожиться, когда услышишь такое. Я чуть не описалась… Ой.

– Что?

– Организм.

– Что организм? Болит что-то?

– Не болит. Требует. Без еды и даже воды какое-то время продержаться можно, хотя воду желательно найти побыстрее. Но как быть с остальными потребностями?

– Я понял. Ладно, сейчас что-нибудь придумаем.

Выход был найден быстро. В качестве туалета использовали помещение с бассейном, вернувшись назад через треугольный проход и найдя там относительно удобное защищенное место у противоположной стены. Потом вернулись обратно.

– Выбор у нас небольшой, – сказал Миша. – Вверх по галерее, вниз по ней же или назад. Лично я назад не хочу.

– Я тоже.

– Тогда… – пилот покопался в нагрудном кармане и вытащил оттуда монету. – Серебряный рубль, – пояснил он, – еще времен СССР, от предков достался. Стоит кучу энерго, между прочим, но я не продаю, ношу, как талисман. Орел – вверх, решка – вниз.

– Кидай, – сказала Маша.

Выпала решка с изображением рабочего, обнимающего за плечи крестьянина и указывающего ему на восход солнца над заводом и годом чеканки внизу – «1924 г.».

– Обнадеживает, – сказала Маша. – Значит, идем на восход. Пусть он и где-то внизу.

Борт патрульного космокрейсера «Неустрашимый»

Пилот спейсфайтера В-910 «Бумеранг» ст. лейтенант Сергей Тимаков и другие

– Второго пилота выберешь сам, – продолжил капитан-командор, отвечая на мой незаданный вопрос. – Любого из имеющихся. Дюран обычно летал с Лебедевым, но я знаю, что особого восторга последний по данному поводу не испытывал.

– Разрешите взять старшего лейтенанта Лянь Вэя? У него опыт вождения малотоннажников не меньше моего, и к тому же я доверяю ему, как себе.

– Дракона? Губа не дура. Разрешаю.

Он умолк.

Оба – д’ Артаньян и Уварофф глядели на меня, словно раздумывая, стоит мне сообщать суть задания или ну его на фиг.

Страшно хотелось задать по данному поводу соответствующий вопрос, но я терпел. Есть у меня дурацкая привычка – лезть поперед батьки в пекло, перебивать старших и вообще торопить события. За это я неоднократно крупно и мелко огребал как от жизни вообще, так и от всевозможного начальства в частности, и с годами научился худо-бедно себя контролировать.

– Слушай задание, – откинулся на спинку кресла капитан-командор, видимо, удовлетворенный моим видом. – Берешь разведбот «Быстрый» и стартуешь к Марсу. Желательно, как можно скорее. Идешь туда с максимальным ускорением, на пределе. Затем прячешься на Фобосе… Там два кратера один в другом. Большой Стикни и в нем еще один – Лимток. Знаешь их?

– Обижаете, господин капитан-командор. По общей планетографии у меня «отлично».

– Молодец. Вот в них и прячешься. Так, чтобы ни одна собака не засекла. Я имею в виду инопланетную собаку. Но и колонистам знать о твоем прибытии ни к чему. На всякий, мать его, случай. Сидишь, ждешь, наблюдаешь. В режиме полного радиомолчания. Как только на горизонте появляется враг, быстро собираешь о нем все сведения, какие только сможешь, и посылаешь информацию нам. Этим ты себя, несомненно, обнаружишь. Значит, далее действовать будешь по обстоятельствам, – капитан-командор замолчал. Он явно что-то недоговаривал, но я пока никак не мог понять, что именно.

– Думаю, вариантов будет немного, Сергей… э-э… Леонидович, – подал голос Питер. – Или возвращаться на крейсер, или совершать посадку на Марс и присоединяться к колонистам.

Надо же, уже и отчество мое запомнил. В личном деле посмотрел, не иначе. И впрямь настоящий Генеральный инспектор.

– Первое, как ты понимаешь, предпочтительней, – снова взял инициативу в свои руки д’ Артаньян. – Колонистам нечем обороняться против чужих. Земля их даже эвакуировать быстро не может, не хватает кораблей. Там уже ситуация на грани паники, а будет еще хуже.

Я представил себе, как мы с Лянь Вэем садимся на космодроме марсианской столицы Лемурии (она же единственный город людей за пределами Земли), и к нашему боту тут же устремляются сотни колонистов, обуянные единственным и неукротимым желанием: любой ценой покинуть Марс… Мда, ну его на фиг. Лучше и впрямь вернуться на крейсер. Если, конечно, у нас будет такая возможность. Обнаружить врага, оценить его силы и передать информацию своим в условиях космоса на 99,9 процента означает и обнаружить себя, правильно д’Артаньян сказал. Это вам не разведрейд по тылам противника времен Второй мировой войны. И даже времен Серых Десятилетий. Хотя выбор Фобоса и его кратеров я в данном случае одобряю. На этом неправильной формы, изъеденном кратерами и шрамами гигантском космическом булыжнике, громко называемом «естественным спутником Марса», нет никаких баз, и как раз поэтому есть шанс, что чужие просто не обратят на него внимания, их будет манить другая цель – Лемурия. К тому же в составе Фобоса хватало железа и других металлов, чтобы разведбот хотя бы на время мог прикинуться частью спутника. В большом кратере – маленький. И в этом маленьком, в свою очередь, лежит и никого не трогает малюсенький кусочек металла. С учетом размеров вышеупомянутых кратеров (если мне не изменяет память, диаметр Стикни девять километров, Лимтока – около двух, а общая их глубина порядка полутора километров), – песчинка. Ага. Только правильной формы. И при этом весьма активно излучает в том же инфракрасном диапазоне. Потому что радиосвязь, сенсоры и радары выключить можно, а вот прекратить выделять тепло не получится. Во-всяком случае, пока мы живы.

То есть засечь нас – раз плюнуть. Обладая, понятно, соответствующими приборами и желанием. При этом не забудем, что, прячась всю дорогу на дне Лимтока, словно испуганная мышь в норе, с неактивированными сенсорами, вообще ни черта не заметишь. А значит, и задачу не выполнишь. Придется и самим высовываться, и зонды запускать. Другими словами, опять же обнаруживать себя. Но кто говорил, что разведка – это легко и безопасно?

– В бой ни при каких обстоятельствах не лезть, – продолжал излагать задачу Малкович. – Герои мне не нужны. Особенно герои мертвые. Мне нужна информация. И не только мне – всему человечеству, извини за пафос. Настоящими героями станете, если эту информацию добудете. А если при этом еще и вернетесь живыми, то можете вертеть в кителях дырки под «Звезду Земли».

Ого.

«Звезда Земли» – наивысший орден Содружества Космических Наций и, насколько я знал, на сегодняшний момент вручался лишь дважды. Сам по себе он охренительно дорог (одних бриллиантов двадцать две штуки, не считая золота и платины) плюс к нему полагалась не менее охренительная денежная составляющая в размере семидесяти тысяч энерго. Получил – радуйся, истратил – не плачь.

– Можешь задавать вопросы, – разрешил капитан-командор.

По мере того, как Малкович и Уварофф ставили передо мной задачу, у меня возникло три вопроса. Два я решил оставить при себе, так как понял, что знаю на них ответы и сам. А один все-таки задал, хотя можно было и обойтись:

– Сколько нам сидеть на Фобосе? Спрашиваю на случай, если чужие не объявятся у Марса, а режим радиомолчания не позволит связаться с крейсером.

– Объявятся, – я подумал, что д’ Артаньян сегодня на удивление словоохотлив. Спасибо шотландскому виски. – Их уже засекла станция на Весте. Семь объектов явно искусственного происхождения движутся сейчас точнехонько к Марсу. Массу и объем просчитать трудно, у них неизвестные нам и весьма действенные способы маскировки, но выхлоп двигателей особо не скроешь. Наши спецы уверены, что они тоже пользуются термоядом, но… – он покачал головой. – Уж больно ускорение лихое. Можно предположить, что возможности их гравигенераторов намного превосходят наши. Или они применяют какую-то другую технологию. Не важно. Важно, что они наверняка знают о наличии в Солнечной разумной жизни и действуют соответственно. Нептун с несчастной базой на Тритоне им первым подвернулся. Следующая цель – Марс, поскольку Сатурн и Юпитер сейчас далеко в стороне, а в системе Урана у нас баз нет. Ну, а после Марса, сам понимаешь… Тем более как раз противостояние, Земля близко. Так что действуй, старлей. Три недели тебе и Дракону на все про все. Неделя до Фобоса добраться на максимальной тяге и максимум две там. Если через две недели чужие не появятся, получишь отдельный приказ по защищенному каналу связи. Все подробности задания тебе сейчас перешлют на личный комм. До Лянь Вэя доведешь то, что считаешь необходимым. Ему лично и комэску я сейчас сообщу, что он поступает в твое распоряжение. Все, свободен.

– Есть, – я поднялся и направился к двери.

Теперь у меня появилось еще несколько вопросов, но задавать их Малковичу было бы, по меньшей мере, бестактно. Он и так сказал мне больше, чем должен был. И дал почувствовать тоже.

Разведывательный бот «Быстрый» – аппарат уникальный, дорогой, но и впрямь очень быстрый, маневренный и удобный в управлении. То есть по всем этим трем параметрам он мало уступит нашим «Бумерангам», однако при этом обладает радиусом действия, сравнимым с дальностью полета среднего ГПП-3 (грузопассажирский планетолет третьей серии), трудящегося на трассах внутренних планет Солнечной системы между Меркурием, Венерой, Землей и Марсом. Особенно, если использовать дополнительные топливные баки. Рассчитан бот на двоих: первый пилот, он же командир, и второй пилот, он же штурман. Но в случае необходимости «Быстрый» может принять на борт и обеспечить жизнедеятельность еще троих. А если очень постараться, то и четверых. Правда, на комфорт, даже весьма условный, рассчитывать при этом не стоит. Хотя если пользоваться «Быстрым» в штатном режиме, то летать на нем можно месяц и даже больше без дозаправки и пополнения запасов пищи, воды и кислорода. Ясно, это не крейсер, места мало. Но и не родной «Бумеранг», где и одному-то повернуться негде, не то что двоим. Впрочем, у них и задачи разные. «Неустрашимый» – патрульный крейсер (он же круизер) и потенциально способен на многое. Начиная от собственно патрулирования, обнаружения и уничтожения противника меньшего, равного или даже превосходящего класса до обороны баз и целых планет, а также высадки десанта и охраны торгово-пассажирских путей. Не говоря уже о том, что «Неустрашимый» служит базой для семи (в ближайшей перспективе девяти) спейсфайтеров В-910 «Бумеранг» и одного разведбота «Быстрый».

Спейсфайтер В-910 «Бумеранг» – это, по сути, истребитель и задачи у него соответствующие – обнаружение и уничтожение противника. Конечно, одному «Бумерангу» с вооруженной махиной, подобной крейсеру, не справиться. Но любой грузопассажирский планетолет против спейсфайтера бессилен, а эскадрилья из шести В-910 способна побороться и с крейсером.

Понятно, все это в теории. Практические задачи возникли только сейчас, и никто пока не мог внятно сказать, чего стоят и «Неустрашимый», и наши «Бумеранги» в реальном бою против чужих.

Соответственно, разведбот «Быстрый» заточен на сбор информации. Вместо рельсовых пушек (рейлганов), управляемых ракет с ядерными и обычными боеголовками, а также боевых лазеров эта машина под завязку напичкана следящей и анализирующей аппаратурой. Соответственно, и «бортач» разведбота не только обладает особым программным обеспечением, но и сама архитектура его несколько другая. Хотя при случае «Быстрый», пусть и плоховато, но все-таки может драться, для чего и вооружен одним боевым лазером средней мощности.

В общем, нормальная машина. Особенно, если уметь ею пользоваться. Я умел. Как-никак экзамены по разведке и вождению малотоннажников сдал в свое время на «отлично», да и уже здесь, на «Неустрашимом», дважды выходил в космос на «Быстром» в рамках переподготовки. Другое дело, что быть истребителем мне нравилось гораздо больше, нежели разведчиком. Но тут я не был оригинальным. Прирожденный разведчик у нас один – Франц Дюран, его хлебом не корми – дай уйти в свободный поиск и желательно подальше от родного крейсерского борта. Бродяга и убежденный одиночка по натуре – даже странно встретить подобный характер у современного француза, привыкшего во всем полагаться на родное государство и оглядываться на него при любом действии, выходящем за рамки человеческой физиологии. Остальные предпочитают «Бумеранги» – быстро, лихо, но не слишком далеко. В том числе и Вадька Лебедев (угадайте, какая у него была кличка?), обычно летавший с Францем вторым пилотом. Малкович тактично умолчал о том, почему разрешил мне самому выбрать второго, но тут все было ясно: гениальному Дюрану, по сути, и вовсе второй пилот был не нужен, ему было совершенно все равно, с кем летать, лишь бы тот обладал элементарными навыками и слушался командира. А вот мне – нет. Мне требовался не исполнитель, а напарник. Надежный и компетентный, на которого можно положиться, как на себя самого. И кто бы тут подошел лучше Дракона? Никто. При всем моем хорошем отношении к Лебедю.