Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 351 страниц)

– Хорошо, – сказал он. – Я их найду и уничтожу. Что-нибудь еще?

– Мы голодны, – сказал Виктор.

– Очень, – подтвердил Максимилиан.

– Без крови нет крови, – сказал Павел Андреевич. Он обязан был это сказать. Хотя бы для того, чтобы дать почувствовать, что договор, даже измененный, должен оставаться договором.

– Тогда мы прямо отсюда отправимся на улицу, – пожал плечами Виктор. И выпьем досуха первого же, кто нам попадется. Оно вам надо?

Максимилиан молча кивнул, подтверждая слова товарища, и непроизвольно облизнулся. Его длинный узкий алый язык быстро пробежал вдоль губ и снова спрятался. На мгновение блеснули клыки.

– Кстати, чуть не забыл, – продолжил Виктор. – Когда мы возвращались, то не тронули двух человек. Мужчина и женщина. Молодые, до тридцати. Они околачивались возле черты по нашу сторону. Выполнили, можно сказать, ваши условия.

– Но они вас видели?

– Да.

– В каком обличье?

– В истинном, – усмехнулся Виктор.

– Это плохо.

– Им никто не поверит в любом случае.

– Вы думаете…

– Не знаю. Возможно, это просто любовники. Пошли в лесок перепихнуться за неимением другого места. А тут мы. Заметьте, нам ничего не стоило их выпить. Но мы сдержались.

– Да! – подтвердил Максимилиан.

– Хорошо, – помолчав для вида, сказал Павел Андреевич. – Я войду в ваши обстоятельства. В конце концов, мы партнеры, а партнеры должны доверять друг другу. Пошли.

Он встал с кресла и, не оборачиваясь, пошел из комнаты. Виктор и Максимилиан последовали за ним…

Щелкнул дверной замок. Едва слышно, но и этого хватило, чтобы Олег тут же проснулся. Постелью ему служил, брошенный на каменный пол тощий матрас. К матрасу прилагалась грязная желтая пропахшая чужим потом и страхом подушка-блин и тонкое шерстяное одеяло. Никаких простыней. Никаких столов и стульев. Для отправления естественных надобностей – дырка в полу и рулон дешевой туалетной бумаги на толстом длинном ржавом гвозде, криво торчащем из кирпичной стены. На другой стене – металлическая раковина (тоже вся в ржавых пятнах) и медный позеленевший от старости кран. Однако работающий. Открутил – течет тонкая струйка холодной воды. Можно умыться (полотенца нет, сохни так) или попить. Под раковиной – ведро, которое по мере наполнения следует выливать в туалетную дырку. Если, конечно, не хочешь жить на мокром полу. Свет – тусклая сороковаттка под потолком. У дверей – выключатель. Проснулся, встал, дошел до дверей, нащупал, включил свет. Перед сном выключил. Или спи при свете, никто не возражает.

Вслед за дверным замком щелкнул выключатель, и свет загорелся. Олег открыл глаза, сел, моргая. Повернулся лицом к дверям. Они был закрыты, и возле них стояла Богдана.

Длинные стройные ноги в облегающих джинсах, кроссовки, свитерок с широким воротом и рукавами. Волосы распущены по плечам, руки в боки, голова склонена к правому плечу. Все, как он любит. Только вот это уже не Богдана. Превращение идет медленно, но неотвратимо. Интересно, когда она перестанет его уговаривать, а просто начнет действовать? Когда человеческое в ней окончательно отступит под натиском другой, страшной породы? «Господи Иисусе, – быстро заговорил он про себя, стараясь не смотреть на существо возле двери. Все еще красивое и так похожее на человека. Но уже не человек. – Спаси и помилуй меня, грешного. Прости, что редко ходил в церковь и молился. Что плохо верил в Тебя. Нет у меня больше ни на кого надежды, только на Тебя. Если не можешь спасти эту мою жизнь, то сделай, пожалуйста, так, чтобы смерть моя была быстрой и малоболезненной. А главное, чтобы я нашел в себе силы, не поддался на уговоры, остался человеком…»

– Помогает молитва? – спросила та, которую еще недавно он называл Богданой.

Он промолчал. Поджал губы, уткнул подбородок в колени, вперил глаза в грязный пол. На душе было тоскливо. Тоскливо, скверно и безнадежно. Кажется, Господь не слышал его. Или он не слышал Господа.

Она подошла, встала в шаге. Затем присела на корточки, заглянула в лицо. Он не выдержал, поднял глаза. Она улыбнулась.

– Предложение остается в силе. Пока еще в силе. Зачем ты противишься? Ведь все так просто и хорошо. Один укус, сладкий, совсем без боли, и мы будем любить друг друга вечно и никогда не умрем.

– Это ложь, – сказал он. – И ты это знаешь. Рано или поздно умирают все. Что до любви… О какой любви ты говоришь? Любить могут только люди. А ты уже не человек.

– Я спасла тебя!

– Тебе это только кажется. Ты спасла себя, потому что испугалась. Но и это ложь, потому что на самом деле не спасла, а погубила.

– Ты идиот. Ты не знаешь, от чего отказываешься.

– Пустой разговор. Я уже все выбрал. Уходи.

– Эй, – она опять улыбнулась. Тепло, по-человечески. Почти по-человечески. Протянула руку и погладила его по щеке. – Глупенький. Я же люблю тебя и хочу сделать счастливым. Как ты не понимаешь?

Ее глаза вдруг оказались совсем рядом, заглянули прямо в душу. Алые губы раскрылись, приблизились вплотную к его губам…

Неизвестно, чем бы это кончилось, потому что в первое мгновение он не нашел в себе сил отстраниться и оттолкнуть девушку («нет, нет, не девушку, она не девушка, не человек, она вампир, который хочет и тебя сделать таким же вампиром, не верь ей, ее словам, ее улыбкам, ее запаху и прикосновениям! Не верь!!»), а во второе, вполне вероятно, было бы уже поздно. Но за дверью раздались шаги, и кто-то густо произнес:

– Так-так!

Та, что когда-то называлась Богданой, вскочила на ноги, отпрянула.

В камеру (а как же еще назвать помещение, в котором его содержали, не комнатой же) вошли трое. Два вампира и человек. Сутулый древний старик с палкой, без которой он явно не мог обойтись, поскольку крепко на нее опирался. Лысая морщинистая голова вся в коричневых пигментных пятнах. Тяжелые синеватые мешки под глазами. Тонкая шея с отвисшей, как у черепахи, кожей. Длинный крючковатый нос. Бесцветная щель рта.

– Все еще надеешься уговорить? – осведомился один из вампиров.

– Да, Виктор, – та, что когда-то была Богданой, потупила глаза.

– А он не соглашается, – утвердительно сказал Виктор.

– Пока нет.

– Тот, кто не соглашается, становится нашей едой, – сказал второй вампир. – Это закон.

– Еще немного, прошу. Если не согласится, я выпью его сама. Досуха. И помните – вы мне это обещали.

Олег молчал. Ему было страшно. До тошноты, до обморока, до полного бессилия. И, подав голос, он боялся выдать им свой страх.

– Хорошо, – согласился Виктор. – Пошли, Максимилиан.

– Зачем ждать? – возразил второй вампир. – Я голоден. И я ничего не обещал. Вот она, еда. Молодая, вкусная, горячая. Специально предназначенная для нас. Почему не взять? Здесь и сейчас.

– Хотя бы потому, что я прошу об этом, – сказала та, кто была когда-то Богданой. Она подошла вплотную к Максимилиану, на секунду – похотливо и откровенно – прижалась к нему всем телом. – Ты не обещал, да. Но ты не пожалеешь. Теперь я тебе обещаю.

Старик захихикал. Вампир по имени Виктор засмеялся почти человеческим смехом. Олега замутило. Господи, подумал он, и ты, Пресвятая Богородица, вы видите, как мне плохо. Сделайте так, чтобы все это поскорее закончилось. Пожалуйста.

– Ладно, – ухмыльнулся Максимилиан. Его пальцы крепко сжали ягодицы девушки-вампирши. – Уговорила. Пойдем, полакомимся кем-нибудь другим. А потом ты исполнишь свое обещание.

Они ушли. Дверь захлопнулась. Свет остался.

Олег повалился на матрас и прикрыл глаза. Лежал так некоторое время, кутаясь в одеяло и стараясь унять крупную дрожь. И когда тело почти успокоилось, а вслед за ним помаленьку начал затуманиваться спасительным сном мозг, где-то далеко, за толстыми стенами, возник и взметнулся на отчаянную высоту жалобный человеческий захлебывающийся крик. И тут же, вслед за ним, второй. И третий.

Вскоре они затихли.

Вампиры получили свое.

– Будьте вы прокляты, – прошептал Олег.

Соленые слезы текли по его щекам. Тусклый свет озарял камеру, расположенную глубоко под землей. Где-то наверху приближался рассвет…

Хотелось обернуться, но я этого не сделал. Пока не дошел до опушки. И только перед тем, как шагнуть под ветви деревьев, остановился и посмотрел назад. Поляна. Два дуба. Ночь. Луна. Тишина. Даже тел не осталось, словно и не было ничего. Но я точно знал, что было. И теперь со всем этим как-то надо жить.

Рошик заметил меня еще на подходе и взволнованно окликнул:

– Это вы, пан Ярек?

– Я, Рошик, я.

Подошел, кряхтя забрался в пролетку (куда-то делись все силы, словно высосали их у меня), сунул топор под сиденье, откинулся на спинку:

– Поехали, друг.

– А… остальные где?

– О них не волнуйся. Они пошли другим путем.

Рошик подумал и сказал:

– Здесь нет другого пути. Можно, конечно, крюк через лес дать, но это верст пять, не меньше. Без дороги. Да еще и вброд через Полтинку перебираться. Зачем?

Я хотел отделаться от молодого извозчика общими словами, сказанными привычным покровительственным и даже где-то барским тоном, но потом подумал, что Рошик Лошадник этого не заслуживает. Он уже не раз рисковал жизнью за нас и, можно сказать, почти бескорыстно. Во всяком случае, те деньги, что мы ему платили как извозчику, не стоили этого смертельного риска. Рошик Лошадник был достоин правды, потому что уже стал одним из нас. Во всяком случае, в этом деле. А другого, столь же важного, у нас теперь и не было.

– Слышал выстрелы? – спросил я.

– Да. Сюда слабо доносилось, но слышал.

– Засада удалась, – сказал я. – Это были вампиры. Четверо. Двоих мы убили, двое сбежали… Слушай, поехали-ка домой, что-то устал я смертельно. По дороге все расскажу.

Мы расстались с Рошиком у моего дома. Договорились встретиться завтра, и я поднялся в квартиру. Очень хотелось спать, я буквально валился с ног и чуть не упал в прихожей, стаскивая ботинки. Но все-таки заставил себя почистить и смазать револьвер и только после этого разделся и завалился в постель, чтобы закрыть глаза и тут же провалиться в сон, глубокий и черный, как могила.

На следующий день проснулся в девять. Минут пять лежал, борясь с желанием отрубиться еще на час-полтора, затем все-таки поднялся и отправился умываться и готовить завтрак. Теперь, когда настало утро в привычной мне обстановке, пережитые недавно события утратили свою нестерпимую остроту. Нет, я не считал их всего лишь сном и не желал забыть, как можно скорее. Наоборот, мне хотелось поскорее со всем этим разобраться. Но потому и говорят «утро вечера мудренее», что утром в анализ включается разум, отодвигая чувства на задний план. Которым чувствам, как известно, само слово «анализ» внушает глубочайшее отвращение. Какой еще, к черту, анализ, если мне грустно, страшно или, наоборот, весело и море по колено! Но только плакать или смеяться – контрпродуктивно. Иногда нужно и думать.

В десять, как обычно, я уже входил в здание редакции. И первым, кто попался мне в коридоре, оказался, конечно же, Зина Карпинский. Он сидел в редакционном коридоре и посасывал дешевую папиросу. Вид у него был помятый.

– Явился – не запылился, – сказал он тускло, завидев меня. – Главный уже собирался в полицию заявлять о твоем исчезновении.

– Да ну?

Я присел рядом, вытащил из внутреннего кармана флягу, открутил крышку, протянул флягу Зине:

– Коньяк.

– Спаситель, – проникновенно сказал коллега и приник к горлышку, словно погибающий в пустыне от жажды к роднику с чистой холодной водой.

Я ждал. Мне было интересно, остановится Зина или выдует все. Он остановился после четвертого глотка, вернул флягу. Выдохнул воздух, утер грязным платком заслезившиеся глаза. Его папироса погасла. Я дал ему прикурить и закурил сам.

– Ух, – сказал Зина повеселевшим голосом. – Натуральное воскрешение Лазаря. Спасибо, коллега.

– Не за что. Так что главный? Сильно лютует?

Меня не было в редакции три дня. Два с половиной, если быть точным. И я не предупреждал о своем исчезновении. Не критично, но и не сказать, что в порядке вещей. Я любил свою газету и работу и не любил ставить в идиотское положение доверяющих мне и надеющихся на меня людей. В данном случае главного. Не говоря уже о том, что обычную рабочую дисциплину тоже никто не отменял.

– Да не то чтобы… – Зина доверительно наклонился ко мне, дыхнув сложной смесью вчерашнего перегара, свежеупотребленного коньяка и табачного дыма. – По-моему, он и впрямь о тебе беспокоился. Как и все мы, кстати. Разве можно так пропадать? Ни звонка, ни записки. Дома тебя нет, в «Веселом метранпаже» тебя опять нет. Где искать?

– Вот он я, – сказал я. – Здесь. Спасибо за беспокойство, правда.

Хлопнул Зину по плечу, поднялся, загасил сигарету в медной пепельнице на высокой ножке и пошел в кабинет главного.

– Ага, – сказала секретарь редакции Фелиция, не вынимая изо рта горящей папиросы. Ее длинные костистые пальцы с коротко обстриженными ногтями уверенно стучали по клавишам «Ундервуда», глаза косили в рукопись, лежащую слева от пишмашинки. – Явился – не запылился.

Да что ж они сегодня все такие одинаковые.

– Как раз хотел попросить у тебя одежную щетку, – сказал я.

– Ты знаешь, где лежит, – она изобразила пожатие плечами. – Но думаю, что тебе понадобится не щетка, а вазелин. Кстати, он у меня тоже есть.

– Фу, Фелиция, – сказал я. – Что за намеки? Как-то тебе даже не к лицу.

– Иди-иди, – сказала она. – Между прочим, я тоже волновалась. Ты об этом думал?

Она вынула изо рта папиросу и посмотрела на меня своими синими глазами. Глаза у нее были красивые. Большие, с мохнатыми ресницами. Лицо подкачало – слишком костистое, с тяжелым подбородком и длинным носом. Опять же, немолодое уже было это лицо. Румянец искусственный, морщины настоящие. А вот глаза были красивые. И губы.

– Извини, – сказал я. – Больше не повторится.

– Так я тебе и поверила, – сказала она, вставила папиросу обратно, пыхнула и застучала по клавишам.

Я дважды ударил в дверь костяшками пальцев, дождался привычного рыка: «Кому там жить надоело?!» и вошел.

Главный сидел за столом и что-то черкал в лежащей перед ним рукописи.

– Ага, – сказал он, подняв глаза.

– Явился – не запылился, – опередил я.

Он помолчал, жуя губами, потом опустил глаза на рукопись и буркнул:

– Проходи, садись, рассказывай.

Я прошел и сел:

– Одно могу пообещать – материал будет сенсационный.

– Насколько сенсационный?

– Если сравнить с землетрясением, то выше девяти баллов. Гораздо выше. Цунами. Да что там цунами – Всемирный потоп. Такого еще не было.

– Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, – процитировал главный, – и нет ничего нового под солнцем.

– Это верно, – заметил я. – И все-таки.

– Как-то связано с трупами на улице Кожевников?

– Напрямую. И не только с ними. Боюсь даже, что нам не поверят.

– Ха! – воскликнул он. – Газете не должны верить, газету должны покупать.

– Вы же сами этому не верите, шеф, – сказал я.

– Я?! – возмутился он. – Да это мое жизненное кредо, можно сказать!

– Раз купили, два купили, а потом верить перестали. Поскольку оказалось враньем. И тут же перестали покупать.

– Ну не до такой же степени, – сказал он. – Правда должна быть. Не кричи зря «волки» и все такое прочее. Или, – он посмотрел на меня пристально, – у тебя такая правда, что в нее трудно поверить?

– А я, о чем толкую! Не просто трудно. Боюсь, невозможно.

Он умолк. Откинулся на спинку кресла, уставился в потолок, сцепил пальцы на животе. Думал. Молчал и я.

– Ладно, – произнес наконец главный. – Можешь вкратце поведать, в чем дело?

– Могу.

И я вкратце поведал ему, в чем дело. Это заняло около десяти минут. Возможно, двенадцать.

Главный слушал молча, не перебивал, и по его лицу было заметно, что он не верит ни единому моему слову. Но я должен был рассказать. В конце концов, на карту была поставлена безопасность горожан. Пока нам относительно везло, но теперь их некому было защитить. Через пятнадцать часов портал между мирами откроется снова, и кто знает, сколько вампиров на этот раз перейдут черту и отправятся на охоту – пятеро, десяток, дюжина? Гласность – единственное оружие в данной ситуации. Пусть люди приготовятся. Предупрежден – значит, вооружен. И гори оно все огнем.

– Не ожидал от тебя, – сказал главный. – Вампиры? Другой мир, который опережает наш на сто с лишним лет? Таинственные незримые врата в лесопарке Горькая Вода, которые открываются раз в сто двадцать лет? Ты же репортер, Ярек. Хороший репортер, который работает в хорошей уважаемой газете. Что случилось? Решил в романисты-беллетристы податься? Не скрою, такой роман я бы прочитал с интересом. Но не мне тебе объяснять, чем художественный текст, к тому же фантастический художественный текст, отличается от честного репортажа.

– Объяснять не надо, – я достал пачку сигарет, купленную мной в том Княжече и газовую пластмассовую зажигалку, протянул пачку шефу. – Берите.

– Что это?

Я вытащил сигарету, щелкнул зажигалкой, прикурил. Положил пачку перед ним на стол. Следом зажигалку. Затем вытащил из сумки пару журналов с цветными фото и другим русским языком. Положил туда же. Затем – «вечное» перо под названием «шариковая ручка». Отстегнул браслет наручных часов, в которых вместо стрелок использовались горящие электрическим светом меняющиеся цифры. Электрический фонарик в палец толщиной. Несколько банкнот (в сто, двести, пятьсот и тысячу рублей). И, наконец, словно вишенку на торт – легкий и плоский фотоаппарат, работающий без пленки и на миниатюрных электрических батареях, в памяти которого (мне уже было знакомо это понятие – память фотоаппарата или телефона) хранились несколько десятков снимков того Княжеча и даже одно видео (абсолютно непостижимая для ума вещь – цветное синема, со звуком (!), умещающееся в столь малой коробочке).

На изучение всех этих вещей и явлений у шефа ушло примерно еще полчаса. Что-то он понял сам, что-то пришлось объяснить и показать. Думаю, он поверил уже на примерно пятой минуте. Остальное время просто удовлетворял любопытство. Что ж, с пониманием. Сам такой.

– Да, – наконец признал он. – Такое подделать невозможно. Спрячь, чтобы никто не увидел.

После чего встал, подошел к двери, открыл ее.

– Меня нет, – сообщил Фелиции. – Ни для кого.

– Долго? – поинтересовалась та.

– До особого распоряжения.

– Нет проблем, шеф. Работайте.

Главный закрыл дверь и вернулся на место. Теперь я видел, что он взволнован и даже, возможно, растерян. И сильно.

Вот так-то, подумал не без злорадства. Не одному мне всю эту ответственность нести. Ты главный, ты и разделяй. Все честно. По-нашему, по-газетному. Однако растерянность шефа длилась ровно столько, чтобы дойти до шкафа, достать оттуда початую бутылку шустовского коньяка, два стакана и яблоко. После чего он ловко наполнил стаканы на треть и разрезал яблоко ножом для бумаги. Мы молча чокнулись и выпили. Закусили яблоком.

– Так, – деловито сказал главный, от растерянности которого не осталось и следа. – Говоришь, в городском архиве должны быть упоминания об этих… нашествиях?

– Лично не видел, времени не хватило. Но у меня есть дневник архивариуса Белецкого. К сожалению, покойного. Там сказано, где именно искать.

– Отлично. Значит, план действий таков. Сейчас ты садишься и пишешь материал в номер. На первую полосу. Слов на восемьсот. Такой, знаешь, с крючком. Мол, по имеющимся у редакции сведениям загадочное убийство семьи из пяти человек на улице Кожевников – не банальное преступление, а нечто гораздо более страшное. Можешь напрямую упомянуть вампиров и то, как ты гнался за одним из них. Про другой мир и врата пока не надо. Представь себе, что будет, если народ ломанется туда сотнями или даже тысячами, а оттуда, в свою очередь к нам!

– Вот-вот, – сказал я. – А врата возьмут и захлопнутся. Они же не вечно будут открыты. И мы не знаем, сколько именно.

– Кошмар, – сказал главный, потом захихикал, взялся за бутылку и разлил еще по четверти стакана.

– Вы чего? – спросил я.

– Да так. Представил себе этот шухер во всей красе. Кто-то рвется в будущее, кто-то бежит из города, страшась вампиров. Власти в полном очумении и не знают, что предпринять. За неимением других мыслей выставляют полицейское оцепление, а то и армейские кордоны. Из Петербурга приезжает правительственная комиссия, обличенная самыми высокими полномочиями… Красота!

– Удвоенные, а то и утроенные тиражи разлетаются, как крашеные яйца на Пасху, – продолжил я. – Мы же первые. Значит, тапки будут наши. Требую повышенного гонорара.

– Будет, – сказал главный и взял стакан. – Все будет. Ну, Господи, прости нас, грешных, но шила в мешке не утаишь, – он поискал глазами и, за неимением лучшего, перекрестился на крестовидную раму окна. – К тому же мы газетчики и всего-навсего делаем свою работу. Правильно?

– Даже не сомневайтесь, – сказал я. – Все правильно. Наша задача проинформировать население. Да, возможно, поднимется паника. Возможно, кто-то над нами посмеется. Но возможно, мы спасем несколько жизней. А те, кто посмеется, очень скоро смеяться перестанут.

– Ну, за сказанное.

Мы чокнулись и выпили.

За дверью послышался шум. Такой бывает, когда в помещение входит сразу несколько человек. В сапогах.

– Главный у себя? – осведомился густой бас, показавшийся мне смутно знакомым.

– Полчаса назад уехал, – с безукоризненной честностью ответила Фелиция.

– Когда вернется?

– Сказал, часам к четырем. А вы, господа полицейские, что хотели? Может быть, я смогу вам помочь?

Полицейские?

Мы с шефом переглянулись.

– Прячься, – произнес он без голоса, одними губами. И показал глазами на шкаф.

Но я не успел.

– Мы заглянем, с вашего позволения, – промолвил бас.

– Еще чего! – воскликнула Фелиция. Раздался звук упавшей на пол бронзовой пепельницы, и я прямо увидел, как Фелиция случайно сбила ее, вскочив со стула.

– Аккуратней, барышня, – посоветовал бас.

– Я вам не барышня!

– Тем хуже.

Дверь отворилась, и в кабинет вошли трое полицейских. Два околоточных надзирателя (зеленые погоны с широким бело-серебристым просветом посередине), каждый на полголовы выше меня и тяжелее фунтов на сорок (в дверь они проходили боком). И с ними наш полицмейстер собственной персоной. Горчаков Дмитрий Борисович. Ходили слухи, что из тех самых Горчаковых, Рюриковичей. Но доказательств сему не было никаких.

Это был представительный, среднего роста, гладко выбритый мужчина, с густыми седоватыми бакенбардами, переходящими в пышные русые усы. Форма полицмейстера сидела на нем как влитая, скрадывая излишнюю полноту и едва заметную затрудненность в движениях, которая была вызвана все той же полнотой, возрастом (его превосходительству недавно исполнилось пятьдесят четыре года), а также, вероятно, бременем власти. Он вошел первым.

– Ба! – воскликнул полицмейстер весело теперь уже совсем знакомым басом. – Господин главный редактор! А мне сказали, что вы уехали. Как же так?

– Чрезвычайные обстоятельства, Ваше превосходительство, – немедленно откликнулся главный и поднялся со стула. – Исключительно чрезвычайные обстоятельства. Прошу входить. Чем обязан чести?

– Да я уж вошел, – полицмейстер усмехнулся. Кому-то другому его усмешка могла показаться добродушной, но только не мне. Отчего-то я сразу почувствовал, что этот странный визит ничем хорошим для меня не закончится.

Околоточные надзиратели протиснулись вслед за ним и встали по сторонам двери так, что сразу становилось ясно – мимо этих не проскочишь.

– Коньячку? – предложил главный.

– Благодарствую, на службе не употребляю, – полицмейстер перевел на меня взгляд. – Ярослав Сергеевич Дрошкевич, если не ошибаюсь?

– Это я, – вынужден был признать я.

– Очень хорошо. Вам придется пройти с нами.

– Я арестован?

– Пока задержаны. До выяснения некоторых обстоятельств.

– Позвольте, – вмешался главный. – Дрошкевич мой лучший репортер. Буквально перед вашим приходом мы обсуждали сенсационный материал, который он должен сдать в номер. Поверьте, от выхода этого материала зависит безопасность Княжеча! А возможно, и не только Княжеча.

– Безопасность Княжеча, – веско сказал полицмейстер, – зависит исключительно от профессиональных и своевременных действий полиции, чем мы в данный момент и занимаемся. К вашему, как вы говорите, лучшему репортеру у нас есть несколько вопросов относительно насильственной смерти архивариуса Белецкого Иосифа Казимировича, а также… – он умолк, кашлянул. – Впрочем, вам это знать не обязательно. Сами пойдете, Ярослав Сергеевич, или…?

– Сам, – я поднялся.

– Я этого так не оставлю, – пообещал главный. – Ярек, не волнуйся, я сейчас же звоню «Гершковичу и Компании». Они разберутся.

«Гершкович и Ко» была известной в городе адвокатской конторой, куда наша газета обращалась за юридической помощью неоднократно.

– Ваше право, – благосклонно кивнул полицмейстер. – Однако уверяю вас, что если ответы Ярослава Сергеевича убедят нас в его невиновности, он скоро к вам вернется без всяких Гершковичей и напишет статью. О чем, кстати, материальчик будет, не о вампирах, часом? Хе-хе. А то, понимаете ли, ползут вздорные слушки по городу.

Главный промолчал.

Мы вышли из кабинета, затем в коридор и, наконец, на улицу. Здесь нас уже ждал «Руссо-балт» городского полицейского управления.

– Поедем на авто? – не удержался я. – Шикарно.

– Цените, Ярослав Сергеевич, цените, – сказал полицмейстер с коротким смешком. – Не всякому такая честь.

Не нравился мне его тон. Создавалось впечатление, что его превосходительство полицмейстер Княжеча Горчаков Дмитрий Борисович уже все для себя решил, и как бы искренне я ни отвечал на вопросы, скоро мне свободы не увидать. Я достаточно долго проработал в тесном сотрудничестве не только с сыскным отделением, но и с городской полицией Княжеча в целом и знал о ее методах. Иногда они бывали весьма и весьма нелицеприятными и даже противозаконными. Вплоть до подбрасывания улик и выбивания признания с помощью пыток или шантажа.

– Смирнов и Бойко с задержанным – назад, – скомандовал Дмитрий Борисович, – усаживаясь на переднее сиденье рядом с шофером.

Меня стиснули с двух сторон мощные плечи околоточных. Фыркнул и застучал мотор (совсем некстати я подумал о том, насколько бесшумно работают автомобильные моторы в будущем).

– Поехали, – скомандовал полицмейстер. – В управление.

Глава 11

Старый знакомый

Они успели. Сказался опыт Сыскаря по оказанию первой помощи в случаях повреждения сонной артерии и скорость, с которой Яруча доставили к хирургу. Здесь пришлось воспользоваться связями заказчиков, по-другому не получалось. Сыскарь позвонил им прямо из машины и сообщил, что нужен врач, который сделает срочную операцию, не задавая лишних вопросов и, разумеется, не ставя в известность полицию.

– Пулевое? – деловито поинтересовался Николай Король. – Спрашиваю, чтобы сразу сообщить врачу, к чему ему готовиться.

– Нет. Разрыв сонной артерии.

– Это Симай?

– Нет, вы его не знаете. Но поверьте, ранение он получил в ходе активных поисков вашей дочери.

– Я знаю этого человека?

– И снова нет. Мы привлекли его по своей инициативе и полностью ему доверяем. Но по некоторым причинам ему не стоит светиться в полицейских протоколах.

– Ясно. Запоминайте адрес. Улица Овражная, дом двадцать семь. Это частная клиника.

– Улица Овражная, дом двадцать семь, – повторил Сыскарь.

– Спросите доктора Анатолия Витальевича, он будет вас ждать.

– Доктор Анатолий Витальевич.

– Он бывший военврач, хирург, все сделает. Платить ему не надо.

– Хорошо. Спасибо.

– Скажите… – Николай умолк.

– Обнадеживать зря не стану, – догадался о незаданном вопросе Сыскарь. – Но могу сказать, что мы не стоим на месте и не ходим по кругу.

– Этого мало. Хоть намекните! Жена с ума сходит.

– Я и так сказал слишком много. Помните, что у нас договор. До связи.

Анатолий Витальевич сделал все как надо, хотя и не удержался от комментария:

– На нож это не похоже.

– А это и не нож, – ответил Сыскарь.

Врач явно ждал продолжения объяснений, но их не последовало. После непродолжительного совещания было решено, что до утра Яруч останется в клинике (на этом настаивал врач), а завтра Ирина навестит его.

– Лучше, конечно, забрать к нам, – сказал Андрей. – Клиника, даже частная, это клиника. Какая-нибудь медсестра проболтается, что у них лежит человек с разорванной сонной артерией без документов и… – он замолчал, прикурил сигарету (импровизированное совещание проходило на открытом воздухе, в небольшом саду, принадлежащем клинике), выдохнул дым.

– Что «и»? – спросил Кирилл с любопытством.

– Тебя еще нам не хватало, – сказал Симай.

– Он помог, – заступилась за Кирилла Ирина. – И очень.

– Я все понимаю, – сказал Кирилл. – За меня можете быть спокойны. Я на вашей стороне.

– Еще бы, – хмыкнул Симай. – Кто не на нашей стороне, тот долго не живет. А ты, вроде, не дурак. И слишком молод, чтобы умирать. С другой стороны, те, кто на нашей стороне, тоже рискуют, и еще как. Посмотри на Леслава.

– Я не боюсь, – гордо выпрямился Кирилл.

– Это зря, – сказал Симай. – Бояться, как раз надо.

– Вампиры идут с нашей стороны туда, – пояснил Сыскарь. – Значит, очень вероятно, что у них здесь, у нас, имеются помощники.

– Обязательно имеются, – подтвердил Симай. – Можешь мне поверить. У них всегда есть помощники.

– Вот поэтому чем меньше народу будет знать о Яруче и его ране – тем лучше, – продолжил Сыскарь. – Не будем также забывать, откуда он. Еще ляпнет что-нибудь от великого изумления – выкручивайся потом. Поэтому завтра, если не будет осложнений, ты, Ириша, заберешь домой нашего доблестного коллегу из Российской империи.

– Почему я? – спросила Ирина. – А вы что собираетесь делать?

Андрей и Симай переглянулись.

– Я могу уйти, – сказал Кирилл.

– Не парься, – покачал головой Сыскарь. – Не в тебе дело.

– Нам нужно увидеть Бертрана, Ир, – сообщил Симай. – Бертрана Дюбуа. Он может помочь.

– Погодите, – Ирина нахмурилась, вспоминая, отчего между ее бровей легла очаровательная морщинка. – Бертран Дюбуа. Это тот французский вампир, о котором вы мне рассказывали?

– Он самый, – сказал Сыскарь.

– Зачем он вам? Ах, да, дурацкий вопрос. Но… вы уверены, что он жив?

– Вампиры живут долго, – сказал Симай. – Триста лет для них не срок.

– А… вы знаете, где он сейчас?

– Я знаю, – неохотно признался Сыскарь. – Он во Франции. В Компьене. Это недалеко от Парижа. Семьдесят километров на северо-восток. И – да, он готов разговаривать только лично. Никаких электронных или обычных писем, скайпа, телефонных звонков, эсэмэсок, личных сообщений в соцсетях и даже телеграмм. Хотите поговорить – приезжайте лично. Точка. Вот мы и едем. Думаю, это такие меры предосторожности с его стороны, можно понять. Да ты не переживай, мы туда и сразу же назад. Соскучиться не успеешь.

– И когда же, интересно, ты узнал, что Бертран в Компьене? – не без язвительности осведомилась Ирина.