Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 4

Он сидел, вжавшись в себя, колени под подбородком, спина к ледяной, мокрой стене, будто слился с грязным камнем. Вокруг тесно – ящики давят, сломанные доски колются в бок, но уходить некуда. Куртка насквозь промокла, ткань прилипла к спине, как слой грязи. Ноги потеряли всякое чувство, он даже не мог понять, есть ли они ещё – словно растворились в этом промёрзшем воздухе.

С каждым вздохом казалось, что грудь наполняется не воздухом, а влажной сыростью. Пальцы онемели, сжались в кулаки, но даже боль от холода уже не чувствовалась. Всё тело казалось чужим, марионеткой, брошенной на дне этой тёмной коробки.

Капля с водосточной трубы упала вниз – тяжело, противно, с вязким, мерзким звуком. Она угодила прямо в мутную лужу у его ботинка. Феликс вздрогнул, будто в ответ на пощёчину, и на секунду показалось, что тьма стала ещё гуще.

Вдруг с улицы послышался шум. Сначала неуверенный, будто кто-то возится в сугробе – а потом отчётливый скрип. Шаги. Медленные, тянущиеся, как будто кто-то нарочно не спешит, не боится темноты. Феликс вжался в угол, попытался раствориться в собственном страхе, сделать себя невидимым.

Но тут – голос. Не грубый, не похожий на приказ милиционера. Скорее ленивый, чуть насмешливый, будто старый знакомый окликает издалека:

– Слышь, товарищ… ты чего тут, крыс ловишь?

Феликс замер. Внутри всё сжалось, дыхание стало коротким, почти неслышным. Несколько секунд – только эхо собственного сердца.

Голос повторился, уже ближе, чуть настойчивей, с лёгкой, даже добродушной хрипотцой:

– Эй, ты живой, нет? Я с улицы вижу, как ты там пыхтишь.

Тень от прохода сдвинулась, силуэт мелькнул между ящиками. Феликс не знал, что делать – затаиться ещё глубже или ответить. Страх смешался с отчаянной, почти детской надеждой: а вдруг этот голос – спасение?

Феликс медленно поднял голову, будто из-под воды, выдохнул облачко пара. Осторожно высунулся из-за ящиков, сначала одним глазом – на всякий случай. У входа в подворотню стоял мужчина: нестарый, плотный, с поднятым воротником тёмной куртки, кепка сдвинута на затылок, у губ папироса. Дым, тяжёлый и сладкий, спиралью уходил вверх, но тут же рассыпался в морозном воздухе, исчезал, будто и не было. В углу рта застывшая полуулыбка, взгляд чуть ленивый, спокойный – ни капли угрозы.

– Ну, наконец, – сказал он, чуть мотнув подбородком в сторону Феликса. Голос низкий, хрипловатый, как у тех, кто много работает и много курит. – А то подумал, сдох кто. Гляжу: лежит, не двигается, думал, может, совсем кранты.

Феликс не ответил – просто смотрел, осторожно, будто проверял: не обманет ли, не окажется ли этот «Борис» очередной ловушкой. Слова застряли в горле.

– Ты не пугайся, я не из тех… – Мужик затянулся, выдохнул в сторону. Дым рассыпался, смешался с паром дыхания. – Не из органов, если что. Борис я. С пятого цеха, – кивнул себе, будто ставил точку.

– Я… – голос у Феликса чуть не сорвался, стал почти неслышным, шершавым. – Мне… плохо…

Борис смотрел внимательно, не суетился, даже не приближался ближе, только на пару секунд задержал взгляд.

– Да я вижу, – кивнул он, спокойно, даже без удивления, будто привык видеть в этом дворе всякое. – Ты вон как в масле: бледный да дрожишь весь. Сразу видно – не отсюда. Что, прибежал от кого?

Феликс сделал вдох – дрожащий, рваный, в лёгких будто колол лёд. Кивнул, коротко, с усилием. Слова застревали, всё ещё не хотелось говорить вслух, будто от этого беда станет настоящей. Только глухое «да» пробежало по губам.

– Милиционер... Документов нет... Я...

– Ага, – протянул Борис, – значит, не врёшь. Ну, или врёшь, но убедительно. Ты это... вылазь давай, чего там замерзаешь, дурак. Я ж один.

– Вы... поможете?

– Да не ори, придурок. – Борис обернулся. – Голос тише, а то и правда прибегут. Давай, иди сюда.

Феликс поднялся, медленно, будто разгибая ржавую пружину. Ноги дрожали, колени были ватными, как после долгой лихорадки. Сделал шаг – споткнулся о какой-то сугроб, едва удержался на ногах. Мокрый снег сразу облепил подошвы, скользкий, рыхлый, будто сам хотел утянуть вниз.

– Осторожней, – ворчливо бросил Борис, не отходя от входа в подворотню. – Щас навернёшься – мне тебя потом на горбу тащить, а я, между прочим, не нанимался.

– Простите… – выдавил Феликс, почти шёпотом, не глядя в глаза.

– Та-а-ак… – Борис смерил его взглядом с ног до головы, брови поднялись почти до кепки. – Ну ты и чудило, честно скажу. Ты что это… с бала сбежал, что ли? Ряженый, ну точно! Куртка – как у парашютиста, штаны – как у фокусника. Тут такое не носят.

– Я… просто… – начал Феликс, но слова тут же потонули в воздухе, растворились.

– Молчи, – отрезал Борис, уже без злости, а будто с каким-то простым, рабочим терпением. Он сунул руку в карман, вынул свёрток, не торопясь развернул газетный кусок. Внутри – ломоть чёрного хлеба, тугого, тяжёлого, с резким запахом. Борис отломил кусок – даже пальцы чуть дрогнули – и протянул Феликсу, не глядя, как будто это самая обыденная вещь на свете.

– Держи. Голодный, небось, с такими-то щеками.

Феликс смотрел на этот хлеб, будто на золотой слиток или на билет домой, в безопасный, знакомый мир. Запах хлеба в этом сыром, тёмном дворе резал нос, кружил голову, вызывал почти детскую, бесстыдную жадность. Пальцы сами потянулись к ломтю, он взял его так осторожно, словно боялся – рассыпется.

– Я… не знаю, как…

– Да ешь ты, Господи, – перебил Борис, усмехнулся одними глазами. – Потом спасибо скажешь. Сейчас не до церемоний. Только жуй потише, а то слышно будет, как на складе пилят, – добавил вполголоса, но без насмешки.

Он взял хлеб осторожно, будто боялся, что кусок выскользнет из дрожащих пальцев, упадёт, и тогда всё – конец, уже не будет ни сил, ни смысла поднимать. Пристроился на холодном ящике, ноги соскользнули в ледяную жижу, но ему было всё равно. Кусал хлеб медленно, тщательно, как в детстве, когда чего-то нельзя и очень хочется. Проглатывал – и тёплая, острая тяжесть медленно разливалась по телу. Слёзы наворачивались, подходили к горлу, но он упрямо глотал их вместе с хлебом, не позволял себе ни всхлипнуть, ни моргнуть.

Борис стоял у выхода, курил, глядел на улицу, будто был здесь уже сто лет, всё знал, всё понимал. Папироса светилась в его руках красноватой точкой. Дым вился, исчезал. На лице – спокойствие, но и усталость, которую не скрыть.

– Ну, что расскажешь-то? – негромко бросил он, не оборачиваясь. – Откуда ты такой нарисовался? Только не ври. Я с пацанами с железки двадцать лет. И не таких видел.

Феликс сглотнул хлеб, чуть помедлил, подумал. Тёплый воздух, хлеб и простая забота Бориса немного растопили страх – не исчез он совсем, но стал не таким безысходным.

– Я… издалека, – сказал он, чуть хрипло, едва не сорвался на шёпот. – Очень. Потерял всё… документы, деньги. Не знаю, куда идти.

– Так, так, – буркнул Борис, не отрывая взгляда от улицы. – В гости, значит, к бабке в Гатчину? Или, может, на поезде соскочил? А может, шёл, шёл – и вот пришёл, бывает. Мне тут один рассказывал, как с цирка сбежал – в пижаме и с книжкой. Тоже, говорит, не думал, что так будет. А ты хоть одет.

Феликс растерянно пожал плечами.

– Я не… Я не вру, – тихо сказал он, глядя в свои ладони.

– Да мне-то что, – отмахнулся Борис, – мне и не надо. Я не писарь, не участковый. Просто если тебя повяжут, потом и меня вспомнишь, вдруг чего не так. Я тебя по-простому спросил: у тебя тут кто-нибудь есть? В городе?

– Нет, – покачал головой Феликс.

– Квартира?

– Нет…

– Работа?

– Я… врач. Стоматолог, – почти выдохнул, будто признавшись в преступлении.

Борис посмотрел на него чуть внимательнее, как-то оценивающе. В глазах мелькнул интерес.

– Вот это да, – кивнул. – Зубы – дело нужное, особенно когда каши нет. У меня, кстати, коренной барахлит, да некогда идти. А ты, значит, умеешь работать?

– Умею, – тихо сказал Феликс, – только…

– Только, – перебил Борис, – ты, брат, тут как инопланетянин. Говоришь – не так, ходишь – не так, одет вообще… у нас такое разве что по телевизору бывает. Тебя за пять верст видно.

– Я стараюсь… – несмело попытался оправдаться Феликс.

– Плохо стараешься, – беззлобно бросил Борис и снова глянул в проём подворотни. – Ладно. Сейчас рынок начнёт просыпаться. Там народ всякий, разношёрстный, может, и не заметят твою модную куртку. Пойдём, а то тут если милицейский опять заглянет – нам обоим влетит, и хлеб, и зубы твои не помогут.

Феликс встал, медленно, не спеша, будто боялся растерять тепло, что только-только появилось внутри. Всё ещё жевал хлеб, чувствуя, как на мгновение отпускает страх, и с этим чувством – крошечная, едва заметная надежда.

– Вы… не боитесь? – спросил Феликс тихо, глядя на Бориса исподлобья, будто удивляясь собственной дерзости.

Борис только криво усмехнулся, выдохнул дым в сторону.

– А чего тут бояться? – ответил он спокойно, даже с ленивой ухмылкой. – Я тебе что, паспорт выдал? Хлеб отломил – ну, не за это ж расстрел. А дальше… посмотрим. – Он пожал плечами, сунул руки в карманы. – Пошли. И ты давай – шагай как все: не беги, не верти башкой, не клацай зубами, понял?

– Я… постараюсь, – с трудом выговорил Феликс, стараясь не показать, как у него подкашиваются колени.

– Старайся тихо, – снова усмехнулся Борис, чуть склонив голову. – Тут меньше стараешься – дольше живёшь. Тут главное – не вылазить, не высовываться. В чужом дворе всегда коченеют раньше.

Они вышли из подворотни, будто выплыли из тёмной воды на свет. Улица уже наполнилась гулом – звенящим, тяжёлым, будто стёртым временем. Воздух вибрировал: где-то дальше лязгнул трамвай, звонко пронёсся по рельсам. Торговки у перекрёстка спорили – высоко, громко, каждое слово слышно далеко. Машины фыркали на повороте, хлопали двери, кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся. Люди двигались – сёстры, матери, дети, мужики с сумками, бабки с банками, молодёжь, уткнувшаяся в платки и шарфы.

Борис шагал, не торопясь, уверенно, вроде бы и не обращая внимания на Феликса, но всё равно приглядывал сбоку. Феликс шёл рядом, полшага позади, прислушиваясь к шуму города, вбирая в себя этот новый утренний гул – и впервые за всё это время не сжимал руками край куртки, не оглядывался по сторонам с тревогой, а смотрел вперёд, стараясь шагать, как все.

Глава 5

Рынок гудел и вибрировал, словно весь квартал превратился в огромный, раздражённый улей. В этом шуме было всё сразу: звон, лязг, крики, переговоры, шёпот и даже смех, растворённый в многоголосой какофонии. Ряды людей сновали туда-сюда, лавировали между лотками, сгрудившимися под брезентовыми навесами. Мелькали лица – уставшие, злые, хитрые, жадные, равнодушные, красные от мороза. Мешки с картошкой давили на плечи прохожих, кто-то прорывался с тележкой, хромал, ругался, громко матерился. Другой, сгорбленный дед, ворчал себе под нос, жена толкала его в бок, шипела, чтоб не зевал.

Вокруг Феликса – бесконечное движение. Он едва поспевал за Борисом, то и дело теряя его в толпе – тот был чуть впереди, кажется, знал каждый изгиб этого бурлящего пространства. Феликс изо всех сил старался держаться ближе, прилипал к чужой спине, боялся потеряться – и всё равно то и дело отставал, сбивался, ловил на себе недобрые взгляды. Не оглядываться не получалось – слишком много всего, всё жило своей жизнью, а он будто был тут впервые, чужак среди сотен занятых своим делом людей.

Под ногами слякоть – грязно-серый снег, месиво из шелухи, обрывков газеты, капустной слизи, коричневых пятен. Сапоги вязли, скользили, каждый шаг давался тяжело. Феликс то и дело оступался, ловил равновесие, вытягивал шею, чтобы не отстать.

В лицо хлестали запахи – острые, кисловатые, иногда вдруг сладкие, потом снова дым, копоть, жир, мокрая шерсть, солёный пот. Казалось, воздух здесь не дышится, а жуется, вязкий, как плохо сваренный суп, в котором плавают клочья чужих голосов и обрывки диалогов:

– Двадцать копеек – да ты обнаглела!

– Да чтоб тебе всю зиму кашлять!

– Свежая, только сегодня с утреннего паровоза!

– Маша, неси весы, опять этот пришёл!

Каждое слово отскакивало от уха, не успев осесть. Всё кружилось, всё было громко, плотно, тяжело. Солнце не могло пробиться сквозь облака, только отражалось в лужах между рядами, и от этого вокруг было неуютно и тесно.

Борис время от времени оглядывался через плечо – одним взглядом проверял, не отстал ли его странный спутник. Феликс кивал, неуверенно улыбался, не веря, что всё это действительно происходит с ним.

– Ты башкой-то крути меньше, – бросил через плечо Борис. – Не на экскурсии.

Феликс кивнул. Хотя Борис даже не смотрел – просто шёл, пробираясь между прилавков. Казалось, он знал каждую кочку, каждого торговца, каждую тень.

– Ты это… запоминай, – продолжал Борис. – Вот тут баба Лёля торгует мылом, у неё сестра в милиции, так что рта лишний раз не разевай. А вон тот – с семечками – суёт уши куда не просят, потом идёт в «Дом пионеров» стучать. Дальше левее – торгуют без бумажек, но свои. Только не торгуйся громко – тут не базар восточный.

Феликс пробормотал:

– Я не умею... я вообще...

– Не умеешь – и молчи. Самый умный – тот, кто рот не раскрывает.

Они свернули в более людный проход между прилавками. Борис шагал, как волк в стаде – уверенно, но не вызывающе. Феликс старался повторять, но каждый взгляд, каждая спина казались ему угрозой.

И тут что-то дёрнуло за куртку.

Он обернулся – пацан. Худой, грязный, лет десяти. На голове – кепка с дырой, из которой торчит клочок волос. Глаза – чёрные, хитрые.

– Дядя, дай копейку, – сказал мальчишка, тянувшись рукой. – Или хлеба, я три дня не жрал.

Феликс замер.

– Я... у меня нет...

– Чё нет? – Мальчишка принюхался, глянул на куртку. – А шмотки-то какие... богач, что ли?

– Это не...

– Ага, ага... – Мальчик резко отступил, заорал. – Шпион! Гляньте, шпион ходит! Смотрите, у него ноги как у немца! Кроссовки, во!

Феликс внезапно сбился с шага, остановился посреди всей этой сутолоки. В груди стянуло, сердце подпрыгнуло к горлу. Он побледнел, словно вся кровь ушла в пятки, и на миг словно исчез из звука и движения – только стоял, вытянув шею, словно сбитая птица.

Люди, занятые своими делами, вдруг словно почувствовали перемену. Пару человек оглянулись через плечо – одна женщина с лукошком остановилась на полуслове, уставилась, прищурившись, сжав губы. Мужик в замызганном пальто перестал ворчать, задержал взгляд на его куртке, на слишком чистом лице. Два парнишки у корзины с квашеной капустой беззастенчиво ткнули в его сторону пальцами, переглянулись, прыснули смехом. За их спинами кто-то другой – повариха с раскрасневшимися щеками – склонилась, что-то зашептала соседке, и та тоже повернула голову, медленно, внимательно, словно выискивала в нём что-то знакомое.

Голоса вокруг начали стихать, сгущаться, будто на секунду рынок взял его в оборот, втянул в себя, как чужеродное зерно. Сквозь общий гул уже можно было разобрать отдельные слова:

– Глянь, чего вырядился…

– Эт кто?

– Не наш?

Несколько лиц – жёстких, усталых, недоверчивых – уставились прямо на него, кто-то показал пальцем, даже не скрываясь. Пальцы, взгляды, шёпот – всё скользило по нему липко и холодно, будто по обнажённой коже. Феликс ощутил, как дрожь поднимается от колен к груди, как всё вокруг будто становится теснее, плотнее, тяжелее.

Он стоял, вцепившись в край куртки, и не знал, что делать: бежать, закрыться, раствориться – или просто остаться тут, под этими чужими, холодными взглядами.

– Борис... – прошептал он. – Борис...

– Иди! – прошипел Борис, схватив его за локоть. – Быстро, сюда, за телегу!

Они свернули резко, между двумя лотками с капустой. Борис провёл его к кучу ящиков, заставленных мешками.

– Сиди тут. Не дыши. Я сам разберусь.

– Что он...

– Мелочь! Но с языком как у бабки на вокзале. Сейчас...

Борис вернулся через минуту. Мальчишка уже исчез. Шум на рынке затихал, перетекая в другое место.

– Всё, – он вернулся, снова схватил Феликса за руку. – Тут нельзя оставаться. Дебил малолетний. Если кто из органов услышал – искать начнут. Повезло, что вокруг торгаши свои. Пока.

– Я не хотел, – задыхался Феликс. – Он сам подошёл…

– Ты думал, он к тебе за советом по зубам пришёл? Тут все голодные. Все озлобленные. А ты выглядишь, как персонаж из книжки Жюля Верна. Идиот ты, понял?

– Да...

– Нет, ты не понял. Слушай сюда. Первое – молчать. Второе – не смотреть в глаза. Третье – всё, что ты знаешь, забудь. Нет больше твоего Питера. Нет больше «я доктор», «я в отпуске», «у меня диплом» – нет. Теперь ты – никто. Воздух. Всё.

Феликс кивал. Голова кружилась. В горле жгло от паники.

– И четвёртое, – добавил Борис, – без документов ты труп. Не завтра – так послезавтра. Кто-нибудь сдаст. Просто потому что ты им не нравишься.

– Я понимаю.

– Вряд ли. Но понял бы ты – не пошёл бы по рынку, как циркач.

– Я… я не знаю, как иначе.

– Ладно. – Борис выдохнул, почесал щёку. – Документы можно сделать. Есть один человек. Рисковый, но надёжный. Только не за спасибо.

– У меня нет… ничего.

– Ничего – тоже валюта. Руки есть? Голова?

Феликс кивнул.

– Значит, договоримся. Я не бабка из церковной лавки, я просто… не хочу, чтобы тебя вели мимо моего двора в автозаке. Не люблю, когда за мной тени тянутся.

– А если он… мальчишка… если он кого-то приведёт?

– Не приведёт. Он тут живёт. Ему выживать надо, а не доносить. Просто запомни: даже дети тут – как крысы. Могут укусить.

– Я понял.

– Не понял. Но поймёшь. Пошли. Сейчас свернём к складам. Там, может, устроим тебе встречу. Только веди себя как тень. Шаг в сторону – и всё.

Феликс посмотрел на толпу. Всё ещё шумело, торговалось, дышало. Но теперь он знал: здесь не было безопасных лиц.

Он шагнул за Борисом. Шагнул, как в воду.

Глава 6

Снег шёл всё гуще, хлопья падали лениво, крупные, как лепестки неведомых северных цветов. Воздух был белёсым, прозрачным – всё вокруг будто утонуло в мягкой пелене. Под ногами снег похрустывал негромко, будто шептал на своём языке. Борис стоял под вывеской, что склонилась над ларьком, словно усталая шляпа. По ржавым стенам стекали тонкие, серебряные струйки талой воды. Вывеска «Продукты» болталась, скрипя – этот звук тревожил пустоту, разбавлял вязкую тишину зимнего вечера.

Феликс стоял чуть в стороне, плечом почти касаясь выщербленной, облупленной фанеры. В пальцах он мял край рукава, будто тот мог согреть, спасти от ветра. Он дышал коротко и часто, в глазах – настороженность, едва заметная, как след на снегу. Борис зажёг спичку, щёлкнул ею – и этот звук показался чужим, слишком громким среди снега и ветра. Он прикрыл пламя ладонью, чтобы не задуло, и закурил, выпуская вялые облачка дыма, что растворялись в сыром воздухе.

– Ну, – бросил Борис, выдыхая вбок, – с документами разберёмся. Если согласен – вечером под мостом у канала. Знаешь такой?

– Там Лёнька обычно ошивается, – продолжил Борис, глядя на Феликса скользящим, чуть насмешливым взглядом. – Не смотри на рыло – руки у него золотые. Паспорт состряпает, будто родной. Только дорого выйдет. И ждать придётся. И... – он на секунду замолчал, вглядываясь в белую муть за спиной собеседника, – не вздумай ему врать. Тут не выйдет.

– Я... понял, – выдавил Феликс, голос дрожал еле заметно.

– Вот и хорошо. Значит, не совсем дурак. А теперь...

Он не успел договорить. Феликс уже отвернулся, брови сдвинуты, взгляд в себя. Ладонь медленно пошарила по карману – заднему, зацепленному нитками, с изношенной тканью. Пальцы нащупали что-то – плотное, шершавое, бумажное. Он вытянул наружу скомканный кусок бумаги, словно выудил клочок из забытого прошлого.

На бумажке рваный край, чуть пропитанный влагой. Феликс разжал пальцы, развернул, морщась. Свой почерк узнал сразу: угловатые, неуверенные буквы. Слова разбежались, потекли, будто боялись остаться на месте. Только дата выделялась чётко, как печать на снегу:

«15 марта 2026

И ниже, неаккуратно, будто писалось на бегу:

Не доверяй зеркалам».

«Это я. Моё. Моей рукой написано. Но... откуда? Когда?».

Грудь сдавило, как будто внутри затянуло тугой узел. Дышать стало труднее, холод ворвался внутрь, застрял под рёбрами. Он поднял взгляд – Борис смотрел вбок, вроде как невзначай, но что-то в лице изменилось. Видит. Чует чужую тревогу.

– Ты чё там нашёл? – спросил Борис, голос мягче, чем обычно, но внутри у этого голоса что-то звякнуло, как нож на стекле.

– Ничего, – выдохнул Феликс, резко, неловко. Бумажку зажал в кулаке, спрятал в карман, как вор с поличным.

– Какая?

– Записка… Да так, старая, – попытался отмахнуться. Криво, будто зуб болел.

– Покажи.

– Там ничего, правда, – Феликс натянул улыбку, но лицо всё равно получилось скособоченным, неестественным, будто плохо натянутый портрет.

Борис посмотрел внимательно, коротко вздохнул, бросил окурок в сугроб. Пятно дыма повисло на секунду, исчезло. Он растёр бычок сапогом – жестко, как точку поставил.

– Слушай, – сказал спокойно, но в голосе что-то ледяное блеснуло, – я ж тебе не милиционер. Не надо юлить, слышишь? Всё равно видно, что у тебя в голове целая кухня, а ты на этой кухне уже со вчера варишь какую-то бурду. С самого начала так.

Феликс промолчал. Казалось, слова застопорились где-то в горле, как рыба в сетях.

– Ты не местный, – продолжал Борис, теперь медленно, будто прислушиваясь к самому себе. – Не питерский. Не деревенский даже. Ты вообще… как будто ниоткуда. Всё у тебя чужое – голос, слова, походка, глаза. Всё – как через стекло мутное. Не отсюда ты.

Феликс сглотнул, холод в животе разлился, медленно и тяжело, как свинец.

– Ты мне скажи прямо, – Борис перешёл почти на шёпот. В его голосе что-то дрогнуло, будто уличный фонарь во время метели. – Ты кто, а?

Пауза повисла в воздухе. Снег, казалось, стал ещё плотнее – хлопья сбивались в стену, скрывали всё дальше рынок, сворачивали улицу в слепую пелену. Сквозь этот снег будто проступало чьё-то ожидание, чужое, неотвратимое.

Феликс долго молчал. Губы у него побелели, плечи чуть повисли, будто устал держать свой груз на виду.

– Я не могу сказать, – прошептал наконец, будто самому себе. – Просто… не могу.

Борис сдвинул брови, взгляд стал строже, но в нём не было злости, только непонимание и усталость.

– Почему?

– Если скажу… – Феликс сжал кулаки в карманах. – Ты не поверишь. Или… сдашь.

Борис чуть усмехнулся, устало, уголками губ.

– Ну, во-первых, я тебя уже не сдал, – пожал плечами, как будто это неважно. – А во-вторых… Тут не в этом дело. Тут, знаешь, как с глухим соседом: хоть стенку между вами проломи, всё равно живёшь рядом, хочешь не хочешь. Так что… давай. Что там за бумажка?

Феликс опустил взгляд, горло сжалось. Голос стал совсем тихим, как будто он говорил сам себе:

– Там… – проглотил ком в горле, – моя рука. Но дата – не та. Не отсюда.

Борис моргнул, прислушиваясь к словам, будто не сразу понял.

– Из будущего, что ли? – сказал шутливо, ухмыльнулся, но тут же умолк, словно ощутил холод по коже.

Феликс посмотрел на него снизу вверх. Глаза были тёмные, блестящие от снежинок и чего-то ещё.

– Ты серьёзно? – голос Бориса теперь стал совсем хриплым, обрывающимся.

Феликс не ответил, и пауза расползлась между ними, длинная, вязкая. Снег падал тяжелее, хлопья сбивались в кучу у ларька, вывеска скрипела, напоминая о себе старым голосом.

Молчали. Минуту, может, больше. Только снег, только скрип, только дыхание на морозе.

– Ладно, – выдохнул Борис наконец, смял снег у сапога. – Хрен с ним. У меня тут такие шизофреники были, что ты – ещё ничего. Но слушай…

Он шагнул ближе, встал так, что пар от его дыхания стелился по щекам Феликса, а голос стал глуше, почти неразличимым под завыванием ветра.

– У нас тут, в тридцать восьмом, за неправильные мысли дают десять лет. За взгляд не тот – пять. А если скажешь «я из будущего» – сразу стенка. Так что если у тебя там, в башке, космос – держи при себе.

Феликс кивнул, но взгляд всё равно остался настороженным, недоверчивым, как у зверя, прижатого к углу.

– Понял, – пробормотал.

– Не понял, – усмехнулся Борис, отступил на шаг, – но ладно. Листок свой не теряй. Кто знает, может и вправду с неба свалился. Только никому его не показывай, даже мне – лучше не показывай. Меньше знаешь…

– Дольше живёшь, – Феликс повторил почти автоматически, голос тонкий, чуть дрожащий.

– Ага. Видишь – уже учишься.

Борис закурил новую папиросу, щёлкнул спичкой – звук короткий, как выстрел. Дым завился по ветру, смешался с тяжёлым, сытным запахом рынка.

– Пошли, – бросил он через плечо. – Пока не поздно. Хватит загадок.

Они шагнули в сторону узкой тропки между сугробами. Ветер шуршал в перекрытых киосках, рынок гудел уже в полголоса, будто сонный. Капустой тянуло от дальних рядов, где-то в глубине стояла устойчивая, чуть кислая тень ржавчины.

Феликс шёл медленно, будто каждый шаг проверял, не провалится ли снег. Бумажка жгла карман, как уголь. Мысли путались.

«Значит, я оставил себе сообщение. Значит, я это знал. Или кто-то знал».

Он бы не поверил ни во что из этого, если бы не почерк. Если бы не эта строчка, выведенная неровно:

«Не доверяй зеркалам».

Он сам ещё не знал, что это значит. Но уже чувствовал кожей: это не пустая метафора. Это – предупреждение. Настоящее