Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Земля – борт файтеронесущего крейсера «Неустрашимый»

Капитан-командор Иван Малкович,

Генеральный инспектор СКН Питер Уварофф и другие

Для того, чтобы вести войну, нужны деньги. И чем обширнее и дольше предполагается смертоубийство, тем больше денег требуется. Эту нехитрую истину человечество в лице президентов, глав правительств и прочих генеральных секретарей быстро вспомнило, как только на Земле разразился грандиозный, быстрый и неотвратимый, словно утреннее похмелье у пьяницы, финансовый кризис. Ясно, что он был вызван тревожными известиями о приближении к Земле космического флота чужих и начался с того, что граждане, как всегда в преддверии ожидаемого хаоса и крови, кинулись забирать свои сбережения из банков.

К чему банки, тоже ясно, готовы не были. Вернее, были, но не до требуемой в данной ситуации степени…

Это был, пожалуй, самый мощный кризис со времен печально знаменитой Черной Среды, после которой обрушилась мировая финансовая система, и, собственно, начались Серые Десятилетия.

Деньги уже много лет обеспечивались производимой в глобальных масштабах энергией, повсеместно и широчайшим образом использовались исключительно в электронном виде, и о том, что такое наличные, помнили и знали лишь те, кому за сорок да жители самых отсталых и отдаленных районов беднейших стран.

При этом ни в одном законе ни одной страны не был прописан параграф об окончательной отмене наличных, а некоторые, особо самостоятельные и сильные государства, такие, например, как Российская империя, и вовсе в качестве дополнительной гарантии обеспечения денежной массы (пусть и электронно-виртуальной) отвечали перед своими гражданами старым добрым золотым запасом и всеми государственными активами, включая недвижимое имущество. Ну, или граждане надеялись, что государство перед ними отвечает.

Таким образом, как только народ, напуганный грядущим инопланетным вторжением, кинулся в банки за своими кровными, наличные закончились в полтора дня. Возникла парадоксальная ситуация, когда деньги на самом деле были, но никого уже не устраивало то, что их нельзя пощупать руками и спрятать в наволочку. Запустить же печатные станки, чтобы удовлетворить ажиотажный спрос на наличные, быстро не удалось по одной простой причине – станков не хватало.

И началось.

Осаждаемые разъяренными толпами, банки лопались один за другим, словно дождевые пузыри в сельской луже, а на предложения – чаще всего разумные – правительств набраться терпения и подождать, пока все устаканится, люди ответили массовыми забастовками, демонстрациями протеста и беспорядками. Вплоть до баррикад на улицах крупных городов. Правительства, как водится, пустили в ход полицейские силы. Граждане ответили камнями, а кое-где и бутылками с коктейлем Молотова – извечным оружием радикалов любого толка.

Вслед за обычными гражданами затрясло частные фирмы и корпорации.

Резко пошло вниз промышленное производство, а вместе с ним и производство электроэнергии; рушились сделки; рвались наработанные десятилетиями экономические связи; обваливались биржи; распускались трудовые коллективы; взлетели в цене продукты питания и загородное жилье. Снова, как в безумные Серые Десятилетия, полезли из всех углов ярые сторонники радикального переустройства мира всех мастей, к которым немедленно присоединились отъявленные либералы, предсказатели, сектанты и ловкие мошенники, делающие себе имя и деньги на людском страхе.

Особую, можно сказать, бешеную популярность, возникнув, как чирей на заднице, приобрело движение со скромным названием «Лучшие друзья инопланетян». Его адепты вдохновенно вещали, что погрязшее в грехах человечество должно несказанно радоваться. Ибо, наконец, пришел тот день, когда могущественные пришельцы со звезд обратили внимание на Землю и прибыли, чтобы исправить все наши ошибки и наставить заблудшее людское стадо на путь истины. И здесь, главное, не сопротивляться, а принять помощь и учение со смирением и благодарностью. За неделю существования движения в «Лучших друзьях инопланетян» стали числить себя миллионы людей по всей планете, и с каждым днем это движение продолжало расти и шириться подобно тонкому ручейку, на глазах превратившемуся в опасную реку во время тропического ливня.

Все это забурлило грязной, а кое-где уже и кровавой пеной буквально в течение десяти-двенадцати дней, с невиданной доселе скоростью, и вот-вот должно было взорваться, подобно вулкану, сметая правительства и ввергая страны, союзы, конфедерации и альянсы в хаос и мрак новых Серых Десятилетий (правда, не факт, что их назвали бы так же), но спасение пришло, откуда не ждали. С Марса. Точнее, даже не спасение, до спасения было еще очень и очень далеко. Отсрочка полной катастрофы.

Пришла эта отсрочка на борту ГПП-3 – грузо-пассажирского планетолета третьей серии «Звезда Флориды» в лице пятидесяти двух марсианских колонистов – отправленных на Землю детей до шестнадцати лет и нескольких кормящих матерей.

Маленькое чудо, вызванное непредсказуемостью человеческой психологии. Именно эта непредсказуемость, к слову, и превращает все прогнозы на будущее – от научных до астрологических – всего лишь в игру ума и щекотание нервов.

Хватило одного прямого репортажа с места посадки «Звезды Флориды» на мысе Канаверал и стихийного митинга, возникшего прямо на старейшем космодроме Земли, чтобы в сознании десятков и сотен миллионов людей по всей планете что-то щелкнуло, и скользкую липкую тьму, наполненную страхом и ненавистью, сначала потеснил стыд, а затем сквозь нее пробились, окрепли и потянулись ввысь и вширь первые ростки мужества.

Дети на носилках, измученные двухнедельным межпланетным перелетом в жуткой тесноте, а затем, навалившейся на них непривычной тройной силой тяжести. Мальчики и девочки возрастом от нескольких месяцев до пятнадцати лет.

Их увозили в заранее подготовленный здесь же, на мысе Канаверал, оборудованный гравигенераторами Нефедова и всем необходимым павильон. Но телеоператоры успевали показать всему миру их полные надежды глаза, а журналисты передать слова тех, кто умел, мог и хотел говорить.

«Мои мама и папа остались на Марсе воевать с плохими дяденьками, которые к нам прилетели с другой планеты. Пожалуйста, дорогие земляне, сделайте так, чтобы мама и папа остались живы»

«На Земле очень тяжело, я хочу домой. Вы поможете нам вернуться?»

«У вас есть игрушки? На корабле было мало игрушек и совсем негде играть. А мама и папа когда ко мне прилетят?»

«Вы хорошие? Папа говорил, чтобы я не боялся. Я не буду. Только я боюсь, что папу убьют. А мамы у меня нет, она умерла, когда я был маленький»…

И наконец:

«Марс не сдается. Марс готов сражаться и просит только об одном – позаботиться о его детях. Колонисты уверены, что Земля сможет защитить не только марсианских, но и всех своих детей, и эта уверенность наполняет мужеством наши сердца. Делайте свое дело, братья и сестры, а мы сделаем свое».

Удивительно. Видеобращение к землянам мэра Лемурии Хью Дакмана было получено Землей еще две недели назад, когда «Звезда Флориды» только стартовала с Марса. Но тогда оно не произвело особого впечатления. Вероятно, потому, что кризис еще только-только зарождался, и на Земле было относительно спокойно. А вот сейчас, когда земляне увидели лица марсианских детей и матерей, послушали тех, кто нашел в себе силы выступить на митинге почти с теми же словами мужества и надежды, которые произносил Хью Дакман, у многих и многих зародилась очень простая мысль. Если крохотная и слабая марсианская колония готова сражаться с чужими до последнего человека, то что же мы, сильные и могучие земляне?

А зародившись, мысль была сформулирована, немедленно подхвачена тысячами средств массовой информации и разнесена по Сети. То есть произошел тот редчайший и счастливейший случай, когда граждане, еще вчера в массе своей готовые рвать зубами любого ради личного спасения, сегодня требовали от своих правительств наведения порядка и подготовки ко всепланетной обороне. Не все. И даже не большинство. Однако в достаточном количестве, чтобы пошатнувшаяся власть ощутила поддержку, приободрилась и начала шевелиться в правильном направлении.

Была развернута беспрецедентная общеземная патриотическая кампания под лозунгом «Что ты сделал для защиты Земли?». Идею плаката, красовавшегося везде – от Сети и городских улиц и площадей до стен офисов и квартир – не мудрствуя лукаво, позаимствовали со знаменитых плакатов сурового двадцатого века. Плакат изображал молодую женщину с ребенком на руках. Ребенок прижимался к материнскому плечу, его испуганные, полные мольбы глаза были обращены к зрителю. На зрителя же был направлен вопрошающе-требовательный взгляд матери и ее указующий перст. За спиной женщины с ребенком под лучами боевых лазеров, бьющих с кораблей чужих, дымились и горели развалины города.

Приводились в боевую готовность воинские части и подразделения.

Вместо бумажных денег, требуемое количество которых все никак не удавалось напечатать, были выпущены специальные государственные векселя, гарантирующие напуганным гражданам сохранение их средств.

Растерявшаяся было полиция взяла себя в руки, в руки – дубинки и щиты и, поддерживаемая отрядами самообороны и народными дружинниками, принялась жестко наводить порядок на улицах городов. Под сурдинку досталось представителям сексуальных меньшинств, ярым феминисткам и даже «зеленым» всех оттенков, которые, притихнув и почти сойдя с общественно-политической сцены в Серые Десятилетия, в последние годы ожили и снова развернули активную пропаганду своих взглядов и образа жизни. Правозащитники взвыли, но было поздно – их слушали, но к ним не прислушивались, а все претензии разбивались о старое, как само человечество, убеждение в том, что рубка леса без летящих во все стороны щепок невозможна. Мир уже откачнулся от пропасти, в которую вот-вот готов был рухнуть, вновь обрел – пусть хрупкое – но равновесие и падать снова не хотел. Во всяком случае, пока.

– Немцы, – сказал капитан-командор Иван Малкович. – Кто-нибудь хоть что-нибудь понимает?

Старшие офицеры – командиры боевых частей (БЧ) крейсера «Неустрашимый» сидели в кают-компании и надеялись, что получат ответ на этот вопрос от капитан-командора. Надеждам не суждено было сбыться.

– Как Генеральный инспектор СКН, ответственно заявляю, что никаких немецких кораблей в Солнечной системе нет и быть не может, – сказал Питер Уварофф. – Тем более, кораблей военных.

Только что была получена информация, посланная с борта разведбота «Быстрый», засевшего на Фобосе и ставшего свидетелем космического боя между чужими и людьми, которые почему-то общались между собой исключительно по-немецки.

Два грандиозных по своим размерам корабля чужих против одного человеческого. Точнее сказать, предположительно человеческого. Тоже не маленького, но в сравнении с противником выглядящего, словно комар против шмелей. И тридцать восемь чужих файтеров против одиннадцати, управляемых загадочными немецкими пилотами.

– Мало того, – продолжил Уварофф, – судя по тому, что я услышал, эти люди, если, конечно, они люди, общаются на каком-то странном немецком языке.

– Что значит странном? – осведомился капитан-командор. – И почему вы сомневаетесь в том, что они люди?

– Вы же владеете немецким, господин капитан-командор, – сказал Генеральный инспектор. – Ничего не заметили?

– Немецкий мне не родной, и я не лингвист, – нахмурился Малкович.

– Я тоже не лингвист, но немецкий, как вы помните, мне родной, – ответил Генеральный инспектор. – Так вот. Мне кажется, так разговаривали лет двести назад, если не больше.

– Устаревший немецкий? Час от часу не легче.

– Что же касается их принадлежности к людям, то мы их не видели. Только слышали. А с учетом того, что здесь у нас в Солнечной сейчас творится, можно предположить что угодно.

– Еще одни чужие, – мрачно заметил командир БЧ-2 (ракетно-артиллерийская боевая часть) капитан третьего ранга Марк Коган. – Да еще и немцы. Но немцы старые, двухсотлетние. Выдержанные такие немцы, я бы сказал. Вы как хотите, а мой бедный еврейский мозг не может это переварить.

– А ты напрягись, – посоветовал старпом Анвар Исмагилов. – У кого еще должны варить мозги, как не у вас, евреев?

– Угу, – сказал Коган. – Я всего лишь бедный майор-пушкарь, а ты у нас целый кавторанг и старпом. У тебя по званию и должности мозги должны варить лучше моих.

– Отставить детсад, – поморщился капитан-командор. – По существу вопроса есть соображения?

– Только одно, – сказал Анвар.

– Слушаю тебя, старпом.

– Уж не знаю, кто они такие и откуда, но ясно одно. Сейчас это наши союзники.

– Были, – тут же вставил Коган. – Были союзниками.

Повисло молчание. Из той информации, которую получил от разведчиков «Неустрашимый», прежде чем борт «Быстрого» умолк, было ясно – неведомым союзникам удалось крепко потрепать чужих. Вероятно, они уничтожили или нанесли непоправимый урон одному из двух кораблей. А также предположительно уничтожили или вывели из строя тринадцать вражеских файтеров. Сами при этом на момент, когда прервалось сообщение с «Быстрого», потеряв девять истребителей из одиннадцати. Да, дрались «немцы» отчаянно, но численное преимущество – это численное преимущество. Особенно, если оно подавляющее, а техника и вооружение у противников примерно равны. Шансов победить у тех, кого значительно меньше, практически нет. Разве что удача совсем уж отвернется от другой стороны. Но всерьез на это рассчитывать могут лишь глупцы. Или герои.

– Мда, – вынужден был согласиться Исмагилов. – Но вдруг они не одни?

– Вдруг только член поутру вскакивает, – сказал Малкович. Любил он иногда выражаться с истинно военно-космофлотской изысканностью. – Да и то не у всех и не всегда. Ладно, черт с ними, с этими немцами или кто они там, потом разберемся, если живы будем. Меня сейчас интересует, что с нашим «Быстрым» и где еще пять кораблей чужих. Разведка?

– Ищем, господин капитан-командор, сэр! – бодро доложил командир разведчиков капитан-лейтенант Роберт Эванс, в чьем подчинении находился не только штатный первый пилот разведбота старший лейтенант Франц Дюран, но и все те, кто приник сейчас к мониторам сканеров, обшаривающих равнодушную пустоту в поисках врага. Эванс не принадлежал к числу старших офицеров «Неустрашимого», но в данном случае Малкович посчитал его присутствие не лишним.

– Хреново ищете! – рявкнул Малкович. – Пять чертовых посудин, каждая из которых размером с хороший городской квартал и способна за две недели добраться от Нептуна до Земли. Они что, призраки? Почему «Быстрый» засек этих двоих еще на подходе к Марсу, а мы где-то потеряли целых пять?!

Капитан-командор прекрасно отдавал себе отчет в том, что Эванс перед ним ни в чем не провинился, и по-хорошему орать бы на него не стоило. Но из опыта он знал – иногда подчиненному не лишне вставить пистон, даже незаслуженный. В целях профилактики. Злее будет и, в свою очередь, другим – тем, кто под ним, расслабиться не позволит.

– Люди спят по четыре часа, господин капитан-командор, сэр! – вытянулся Эванс. – Но мы не знаем, какими возможностями маскировки обладает наш противник. К тому же, как вам должно быть известно, чужие не пользуются радиосвязью и…

Договорить он не успел. Возможно, к лучшему. Капитан-командор Иван Малкович терпеть не мог оправдывающихся. «Кто хочет, тот ищет возможности. Кто не хочет, тот ищет оправдания», – любил он повторять древнюю народную мудрость и не помнил случая, когда бы она его подвела, оказавшись не к месту, поскольку самодуром не был и невыполнимых задач перед подчиненными не ставил. Старался не ставить.

Вот и сейчас. Он уже готов был прервать Роберта Эванса и устроить ему настоящий разнос (благо капитан-лейтенант был самым младшим по званию среди присутствующих, и командирская этика вполне это позволяла), но личный комм Эванса сделал это вместо него – прервал хозяина, издав вопль срочного вызова.

– Разрешите ответить, господин капитан-командор, сэр? Это мои люди.

– Отвечайте, – буркнул Малкович. – Надеюсь, они сообщат то, что я давно хочу услышать. Мы все надеемся.

Через три минуты сигнал боевой тревоги разделил жизнь военкосмолетов на две части: одну они уже прожили, готовясь к защите родной Земли от гипотетических инопланетных захватчиков, и вторую им предстояло прожить, защищая Землю от реального неприятеля. Который был обнаружен и по меркам космической схватки находился совсем близко…

Фобос – разведбот «Быстрый»

Ст. лейтенанты Сергей Тимаков,

Лянь Вэй, лейтенант Эрика фон Ланге

Пилот этого немецкого истребителя был настоящим героем, по-другому не скажешь. Мы видели, как он вклинился между атакующим немецким кораблем и чужим, таща на хвосте два вражеских файтера. Точно под огонь своих пушек. Возможно, ему и удалось бы проскочить, но тут чужак снял защитное поле и ударил в ответ.

Два корабля словно впились друг в друга десятками жадных лазерных лучей, я буквально чувствовал, как плавится под их испепеляющими поцелуями броня, и даже не хотел думать, каково сейчас тем, кто находится под этой броней. Людям, понятно, на чужих мне было плевать. Учения по борьбе за живучесть корабля проводятся у нас на «Неустрашимом» регулярно, и я не знаю ни одного человека, кому они нравятся. Чинить, облаченным в бэтлсьют, якобы перебитые коммуникации и латать дыры в углеритовой броне – то еще удовольствие. Здесь же не учения – настоящий бой, в котором перебиваются не только коммуникации, но и кости, а дыры с равным успехом плавятся в броне и живом теле.

Оба каплевидных файтера чужих, преследующих немецкий истребитель, сгорели в мгновение ока. Испарились, словно капли воды на горячей сковороде, да простится мне этот каламбур. Досталось и геройскому «тазику». Он действительно почти проскочил между двумя кораблями, что само по себе уже было чудом. Но почти, как известно, не считается. В самый последний момент, когда мы уже готовы были радостно заорать, немец влетел точно под удар лазерной пушки. Самое обидное, что это была пушка своих…

Он не сгорел. Вероятно, защитное поле приняло на себя основной поток смертоносной энергии. Тем не менее, управление истребителем было явно потеряно – оптика показала, как «тазик», беспорядочно кувыркаясь, с отказавшим двигателем, вывалился из боя. По инерции его с приличной скоростью несло в нашу сторону. Так нам показалось.

– Гляди-ка, – сказал Лянь Вэй. – Мало ему досталось, теперь еще и в Фобос врежется.

– Какая разница? Пилот наверняка уже на небесах. И это не те небеса, в которых пока летаем мы. Видел, как по нему влупили свои?

– Им деваться было некуда, они и сейчас лупят. И, кажется, не зря… Смотри, смотри!

«Бортач» показывал нам сразу три картинки: общую трехмерную схему боя, на которой было видно положение каждого искусственного объекта в данную секунду, направление его движения и скорость; оптическое изображение двух кораблей, сцепившихся щупальцами лазеров, и оптическое же изображение немецкого истребителя, который с видом «мертвее не бывает» продолжал кувыркаться в нашем направлении. Вернее в том, которое, как нам казалось, должно было вскоре пересечься с орбитой Фобоса в точке, где последний как раз и будет находиться. Вместе с нами, многогрешными.

«Не забыть дать «бортачу» команду рассчитать траектории. Врежется он в Фобос или мимо пролетит?» – мелькнула мысль, и я переключился на картинку боя.

Вовремя, там было на что посмотреть.

То ли немецкие лазеры оказались мощнее, а пушкари точнее, то ли просто чужим не повезло, но их корабль, такой с виду большой и страшный, разваливался на глазах. Броня отлетала от него громадными скрученными пластами по всему корпусу, словно иссохшая толстая кожура с фисташкового ореха, обнажая под собой, как у того же ореха, гладкую скорлупу второго защитного слоя. И уже этот гладкий слой вдруг прочертила геометрически правильная огненная решетка, состоящая из одинаковых шестигранных ячеек – чисто пчелиные соты. А затем чужой развалился окончательно, каждая ячейка превратилась в цилиндр, и рой этих цилиндров под разными углами устремился к Марсу – прочь из-под убийственного огня лазеров.

Ушли не все, часть немцы успели сжечь. Но тут им стало не до уничтожения аварийных капсул (в том, что шестигранные цилиндры представляют собой нечто вроде аварийных капсул, у нас с Лянь Вэем сомнений не было) – второй корабль чужих, гигантский шар, завершил боевой маневр, зашел немцам в тыл и открыл огонь на поражение из всех своих пушек. Прямой наводкой, как сказали бы артиллеристы на Земле, но в космосе любая наводка прямая, лазерный луч навесом не бьет…

– Аллес – сказал я, машинально употребив немецкое слово. – Один против двоих не пляшет.

– А жаль, – вздохнул Лянь Вэй. – Сюда бы сейчас наш «Неустрашимый» на помощь немцу, да?

– Боюсь, одного «Неустрашимого» маловато будет. Пяток – иное дело. Лучше – десяток.

– Угу. Еще лучше тридцать.

– Мечтать не вредно, вредно не мечтать, – пробормотал я. – А знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Надо было раньше беспокоиться о мощном космофлоте, теперь поздняк метаться.

– Почему в Сочи? – удивился Лянь Вэй, никогда не игравший в преферанс. Он играл в маджонг.

– Потом объясню… Смотри, немец пытается уйти. Правильно делает.

– У него один выход – садиться на Марс. Если сумеет с такими повреждениями.

– По-моему, именно это он и задумал…

Следя за маневрами двух кораблей, один из которых теперь старался вынырнуть из-под огня, а второй его преследовал, мы почти забыли о подбитом немецком истребителе. Но тут он напомнил о себе сам. Вернее, напомнил о нем наш «бортач», сообщив, что «тазик» врежется в Фобос ровно через двенадцать минут. Мало того. Судя по траектории движения, погибший герой влетит точнехонько в кратер Стикни. Недалеко от нас, километрах в трех-пяти.

Я тут же вспомнил, что хотел дать «бортачу» команду рассчитать траектории. А он сам это сделал. То есть понятно, что «бортач» запрограммирован предупреждать о столкновении с чужеродным телом и, пролети останки немецкого истребителя мимо, смолчал бы, но все равно спасибо. Тем не менее, не мешало бы уточнить, раз такое дело. Вдруг бедолага рухнет не в трех-пяти кэмэ, а таки угодит в Лимток да и еще и нам на головы? Вероятность мизерная, но всякое бывает.

– Внимание, «бортач», – сказал я. – Прошу точнее рассчитать координаты падения объекта и отметить точку падения на объемной схеме Фобоса.

– Есть, – ответил «бортач» почти человеческим голосом. – Секунду подождите, собираю данные.

– Веселый человек Франц Дюран, – усмехнулся Лянь Вэй.

– Ага. Я давно заметил. Забавный софт для «бортача». Может, нам тоже такой установить? Если будем живы.

– Типун тебе, – по-русски ответил Лянь Вэй. – Пусть умирают чужие.

– Пусть, – согласился я.

– Ахтунг! – рявкнул по-немецки «бортач». Видимо, наслушался переговоров в эфире. И продолжил на стандартном английском: – Объект включил аварийные двигатели! Столкновения не будет, будет мягкая посадка через… – он мгновение помедлил, – шесть минут четырнадцать секунд.

– О-па, – сказал я. – Жив курилка? Или это автомат сработал?

– Ты у меня спрашиваешь? – осведомился Лянь Вэй. – Лучше сюда посмотри, – он ткнул пальцем в трехмерную схему боя.

Немецкий корабль, потеряв в бою все свои истребители, уже значительно снизился и отдалился от нас. Он явно стремился уйти на Марс, но чужой и его каплевидные файтеры продолжали атаковать. Очень скоро и немец, и чужие должны были скрыться за горизонтом (наша орбита была гораздо ниже, и мы их обгоняли в своем движении вокруг Марса). Очень скоро, но еще не сейчас. И, как только «наш» истребитель (мы уже считали его нашим со всех сторон) ожил, три файтера чужих отделились от общей стаи и на полной тяге устремились к недобитому противнику.

– Вот же суки, – сказал я.

А Лянь Вэй ничего не сказал, только нахмурился. Все было ясно и без слов. Если «тазик» сядет где-то рядом, то наши надежды остаться незамеченными, быстро передать на «Неустрашимый» инфу и тихонько смыться можно похоронить. И хорошо, если только надежды. А то как бы и самим не пришлось здесь лечь. Найти свою смерть на Фобосе, будучи сожженным вместе с разведботом, который послужит сразу и гробом, и могилой. В десятках миллионов километров от родной Земли. Что может быть печальнее этой мысли? Только мысль о том, что даже отомстить за нашу дурацкую смерть будет некому.

Значит, надо жить. Очень глубокомысленный вывод. А главное, верный. С какой стороны не посмотри.

– «Бортач»! – рявкнул я. – Где точно сядет объект?

– Почти там же, где собирался упасть. Ориентировочно, три – три с половиной километра от края Лимтока, в центре Стикни. Даю схему. Мы – зеленая точка. Объект – красная.

Появилась объемная схема Фобоса.

Да, совсем близко.

– К нам направляются еще три объекта. Файтеры чужих. Как скоро они будут здесь?

– Расчетное время – тридцать девять минут. Плюс-минус три минуты.

Лянь Вэй выругался по-китайски.

Я его прекрасно понимал. Чертов условный союзник, пусть и сам этого не желая, подставил нас так круто, что дальше некуда. Сидели себе тихо, как мышь под веником, никого не трогали, наблюдали. И тут на тебе – кому-то срочно потребовался веник. Куда, спрашивается, деваться бедной мыши?

Мозг лихорадочно искал выход из создавшегося положения. Мысли метались, словно молнии в грозовом небе.

Если нас заметят на грунте – расстреляют сверху, как беспомощных детей.

Если нас заметят на взлете – догонят и опять же расстреляют.

А заметят в любом случае.

Но в любом ли расстреляют?

В космосе полно пространства для маневра.

Да, у файтеров чужих скорость больше. Но как далеко они могут отрываться от своего корабля, и что у них с топливом? И, кстати, как насчет управляемого полета в атмосфере? Что-то крыльев не видно. А «Быстрый» в атмосфере умеет, так же, как наши «Бумеранги». Не самолет, понятно, с «МИГ-42» М не сравнить, но умеет. Слава конструкторам. К тому же чужие сейчас, в основном, отвлечены на крупную рыбу, и наша фитюлька для них может показаться малосущественной.

Да, пожалуй, это лучший выход – попробовать спрятаться на Марсе. Лучший из худших. Вон и немец пытается это сделать. Чай, не дурак.

– Марс, – сказал я. – В открытом космосе могут запросто догнать.

– О том же только что подумал, – кивнул Лянь Вэй.

– Готовь пакет инфы. Отправляем и сразу стартуем. А там – аллюр три креста, выноси, «Быстрый».

Лянь Вэй положил руки на клавиатуру «бортача», справедливо не доверяя в данном случае голосовым командам. И тут ожил эфир.

– Hilfe[31]31
  Помогите…


[Закрыть]… – женский голос. Слабый, хриплый.

Вот черт.

– Leutnant Lange und fiel auf Phobos, helfen. Jeder, der mich hört[32]32
  Лейтенант Ланге, падаю на Фобос, помогите. Все, кто меня слышит… (нем.)


[Закрыть]…

Голос умолк.

Немецкий истребитель неотвратимо приближался к Фобосу.

Две минуты.

– Что будем делать, командир?

Хороший вопрос.

Значит, пилот выжил. Чудом, но выжил. И это – женщина, наш союзник. Мы только что видели, как храбро она сражалась с врагом. Мало кто из мужчин способен на такое. Я, к примеру, не уверен, что смог бы, хотя и бывал в бою. Теперь она в своей искореженной машине вот-вот приземлится на Фобос. Будем надеяться, что удачно. Но через… уже через тридцать шесть минут здесь появятся три файтера чужих. И тут уже полный аллес. Насколько я понимаю, пленных чужие не берут. А если и берут… Нет, она нужна нам, а не чужим. И дело не только в том, что военкосмолеты своих не бросают. Никто не понимает, откуда взялись эти немцы и что нам всем может дать их появление. Этот пилот – источник ценнейшей информации. Возможно, информации, которая спасет Землю. Не больше, не меньше. Ага, давай уговаривай себя, уговаривай. Нет чтобы признаться честно – сама мысль о том, что погибнет женщина – возможно, красивая женщина! – для тебя невыносима. Пусть так, и что? Одно другому не мешает. Эх, была не была. Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

Я посмотрел на Лянь Вэя.

Он встретил мой взгляд со спокойной полуулыбкой.

– Дракон все понял, – сказал он о себе в третьем лице. – Пилоты «Бумерангов» своих не бросают.

– Никогда не сомневался в тебе, Дракон, – я хлопнул друга по плечу. – Отправляй инфу, проверь нашу пушку, будь на связи и готов стартовать в любую минуту.

– А ты?

– Попробую ее вытащить. Чем черт не шутит.

– Пока бог спит, – закончил Лянь Вэй. – Действуй, командир.

«Бортач» не ошибся. Немецкий истребитель приземлился точно в кратере Стикни, в четырех с половиной километрах от нас. Это, если по прямой. Чтобы пройти такое расстояние по пересеченной местности на Земле, мне потребовалось бы около часа. Но на Фобосе, слава богам, не ходят, а передвигаются. Или затяжными прыжками, просто отталкиваясь ногами от грунта, или с помощью РРС – реактивной ранцевой системы, встроенной в бэтлсьют (по сути, тот же гражданский космоскафандр, только усиленный и оснащенный спецаппаратурой).

РРС предпочтительней, если передвигаться нужно на расстояния больше пары сотен метров и быстро. Мне было нужно. Поэтому я просто взлетел по дуге в нужном направлении, оставляя внизу кратер Лимток и скорлупку нашего разведбота, и плавно опустился на грунт в десяти шагах (обычных земных) от немецкого истребителя.

Он и впрямь напоминал гигантский тазик или древний солдатский шлем. Впечатление усугублялось еще и потому, что глаз сразу натыкался на глубокие оплавленные рубцы – следы лазерных ударов. И не только на них. С правой стороны – там, где броня не была повреждена, я заметил какой-то опознавательный знак, самый его край, остальное скрывала кривизна корпуса. Воображение тут же дорисовало это остальное, но я не поверил воображению, переместился ближе к истребителю и одновременно сдвинулся вправо.

Так и есть.

Я мог не верить своему воображению, но своим глазам верить был обязан.

Это был черно-белый немецкий крест. Так называемый Balkenkreuz (Балкенкройц). Опознавательный знак, наносимый на военную технику Третьего Рейха времен Второй мировой войны – самолеты, корабли, танки, бронетранспортеры, автомобили… В детстве и юности я увлекался военной историей и хорошо помнил этот крест по кадрам кинохроники, играм и книгам.

– Дракон, это Грей.

– Здесь Дракон.

– Видишь? – я дал крупно изображение креста.

– Вижу. Но не понимаю. Они что, из какого-то параллельного мира? Ха-ха.

– Умереть можно от смеха. Ладно, сейчас попробую связаться с этой немкой на ее волне. Главное, чтобы она была еще жива, в сознании, и люк не заклинило.

– А если радиопередатчик накрылся?

– Постучу. Ты думаешь, зачем я кувалду с собой прихватил?

– Ты прихватил кувалду?

– Ага.

Пауза.

– Хорошая мысль. Уважаю.

– Знаю. До связи.

– До связи.

Стучать не пришлось. С четвертого раза все тот же слабый голос мне ответил: