Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 300 (всего у книги 351 страниц)

Глава 14: Поиск Чёрной комнаты

Подвал Лубянки дышал тускло и тяжело, напоминая огромный желудок доисторического чудовища, который вот уже столетие переваривает не людей, а их бумаги, бланки, подписи, нервы и затёртые до дыр удостоверения. В каждом углу стояли такие запахи, что, казалось, стены тут хранят не только эхо допросов, но и собственный рецепт ускользающей секретности: мышьяк вяжет горло, угольная пыль скрипит на зубах, а тишина здесь не пустота, а дополнительный ингредиент, добавленный с изощрённой бережностью.

Егор двигался вдоль стены, почти сливаясь с холодной кладкой, всем телом прижимаясь к ней, как человек, который всерьёз надеется спрятаться от несуществующих камер. На самом деле, камера была в каждом камне – камнем же и следила, укоризненно и внимательно, без малейшей жалости. Плитка под ногами попадалась с сюрпризом: где-то её не было вовсе, и каблук царапал голый бетон, где-то куски подрагивали под шагом, словно проверяли – достоин ли ты ступить ещё раз.

Вдруг, совсем неожиданно, под его ботинком оказался участок, покрытый чем-то тёмным, ссохшимся, жёстким, что подозрительно напоминало высохшее мясо. Мысленно Егор пересчитал все возможные объяснения, но проверять не стал – ни взглядом, ни прикосновением. Некоторое знание лучше оставлять лежать там, где оно есть, особенно в таких подвалах, где даже воздух был бы рад, если бы его никто не тревожил.

– Так, коридор налево... потом два направо... потом гробовое молчание, потом ржавчина... – бормотал он себе под нос, сверяясь с условной картой, которую сам себе нарисовал на обороте медицинской карточки, поверх диагноза «психоз соматогенного происхождения». – Вот же бред...

Проходя мимо очередной двери с надписью «НЕ ВСКРЫВАТЬ», Егор рефлекторно схватился за ручку.

– Тьфу ты, – отдёрнул руку. – Сначала всё вскроешь, потом начинаешь лечить. Или наоборот...

Он остановился, внезапно остро ощутив себя чужим в этом промозглом чреве Лубянки, где каждый шаг отдавался в стенах тяжёлым, запоздалым эхом. В сыром воздухе повисла пауза, наполненная тревожным ожиданием – словно само здание внимательно вслушивалось в его дыхание.

Слева от него, за толстой трубой, покрытой пятнами ржавчины и зловещей капелью, что медленно сочилась чем-то тягучим, подозрительно напоминавшим мазут, темнел узкий проход. Там, где свет уже не пытался бороться с темнотой, чернела дыра в стене – крошечная щель между камнями, достаточно широкая, чтобы спрятать что угодно и кого угодно. Из этой щели веяло глухой, вязкой сыростью, будто где-то далеко внутри медленно и безнадёжно гнил последний том секретного дела.

Но куда сильнее влаги Егора насторожил тихий, почти неразличимый звук – невнятный, тягучий, словно чья-то речь, утерявшая слова в лабиринтах подземелий. Прислушавшись, он понял: из темноты доносится шёпот, ломкий, искривлённый, с чуждым акцентом, будто кто-то тренировался говорить на очень плохом немецком, выучив только самые ненужные слова. Шёпот этот тянулся из прохода, петлял между труб и стен, оставляя после себя следы, как мышь в старом архиве – незаметный, но оттого ещё более пугающий.

– Ну, пошли в ад, – тихо сказал он себе и шагнул в проход.

Коридор был настолько узким, что плечи утыкались в бетон. Света не было, но время от времени лампы – давно мёртвые – вспыхивали и снова гасли, как будто вспоминали, как это быть лампами. Одна из них, мигая, на секунду осветила граффити на стене: криво нарисованный круг, внутри – точка. Ниже – надпись мелом: «НЕ СЛУШАЙ».

– Не слушай кого? – пробормотал Егор. – КГБ? Тени? Пельмени?

Он уже собирался повернуть обратно, когда шаг вперёд заставил пол отозваться – гулко, пусто, будто под ногами внезапно оказалась цистерна. Или полость. Или очень тихий склад с секретами.

Егор присел, потрогал пол. Камень. Холодный. Но дрожал.

– Так, это не я дрожу... или не только я...

Шёпот за трубой вдруг усилился, с каждой секундой всё менее напоминая человеческую речь, даже если очень плохую и очень немецкую. Теперь это было похоже на хоровое бормотание тараканов, которым кто-то выдал водолазные костюмы: звуки сливались в вязкое гудение, то приглушённое, то нарастающее, и, что особенно тревожило, – шли в такт с его собственным пульсом, который будто тоже кому-то подчинялся. С каждым биением сердца эта странная, мрачная музыка становилась частью внутреннего механизма Егора, вплетаясь в самую суть тревоги.

Егор, чувствуя, что оставаться на месте опаснее, чем идти вперёд, поднялся, осмотрелся через плечо, будто ждал, что из темноты вот-вот высунется чей-то нос, а может быть, и целая история. И тут он увидел её: дверь.

Ржавая, массивная, будто бы выкованная из последних надежд и ночных кошмаров старого следователя. Дверь висела в стене, не столько закрывая проход, сколько подчёркивая, что есть ещё один рубеж, который переходить не советуют даже самым отчаянным бумагомарателям. Прямо посередине металла был выгравирован странный символ – круг с точкой, жирной и упрямой, как глаз у кого-то, кто давно разучился моргать. Ни ручки, ни замка, ни даже намёка на механизм. Под символом зияла глухая сталь, суровая и неприветливая.

Егор подошёл ближе, почти не дыша, и осторожно приложил ладонь к металлу. Дверь была ледяной – не просто холодной, а такой, что казалось: если прижаться сильнее, внутри ладони проступит иней, а где-то в глубине металла вспыхнёт синий, электрический глаз. От соприкосновения по телу пошёл дрожащий ток, который не имел ничего общего с привычным страхом.

И тут он увидел это – тень. Его собственная, совершенно привычная, только… больше не послушная. Егор стоял как вкопанный, а тень, отчётливо видимая на неровной стене, не просто колебалась, не просто дрожала – она вдруг отделилась, словно набравшись собственной воли, сделала полушаг в сторону, как актёр, который выходит из массовки и внезапно вспоминает свою роль. Её движения были неуверенными, неловкими, но по-настоящему своими.

– Ну вот, начинается, – сказал он. – А я только втянулся.

Тень снова встала на место, как будто заметила, что её разоблачили. Дверь издала низкий звук – глухой, будто кто-то с другой стороны приложил ухо и тихо выдохнул.

– Ну-ну-ну, не надо, – отступил Егор. – Я не из этих. Я вообще временно. Я тут по делам психиатрическим...

Егор вынул из внутреннего кармана красную тетрадь, ту самую, что всегда пахла чернилами и тревогой. Быстро перелистал страницы – пусто, ни подсказки, ни единого кривого росчерка, будто кто-то вырвал из жизни не только слова, но и возможность их найти. USB-лампа, верная спутница всех провалов, на этот раз решила держать нейтралитет: не засветилась, не загудела, даже не нагрелась в ладони – будто никогда не жила и не собиралась начинать.

Он стоял у ржавой двери, уткнувшись взглядом в глухой металл, и пытался выбрать из множества нелепых стратегий: остаться здесь и слиться с местным климатом, сбежать в темноту, обнять холодную стену, как самого родного человека, или написать завещание на фантике от карамели. Мысли путались, как провода в старой телефонной будке, и ни одна из них не обещала хеппи-энда.

И тут вдруг – шаги. Чёткие, звонкие, со стальным отголоском каблука, который будто специально был создан, чтобы ломать тишину подвалов. Женские шаги – уверенные, бесцеремонные, как будто их хозяйка здесь не гостья, а прописана в этих стенах, и санитарную обработку проходит не реже раза в неделю.

Шаги приближались неторопливо, но властно, с той особой небрежностью, которая бывает только у людей, родившихся среди приказов и допросных ламп, у людей, для которых лабиринты Лубянки – не лабиринты, а уютный дворик под окнами. Каждый удар каблука о плитку раздавался эхом, от которого у Егора внутри всё поднималось – и страх, и надежда, и острое желание исчезнуть по стенке, как тень на свободе.

– Ну-ну-ну, только не начальство, только не Рудаков, только не вся эта тройка в сборе, – прошептал Егор, уже наполовину вставший в стойку «а я тут только отопление проверяю».

Но это была не тройка. Это была она.

Надежда Калинина появилась в коридоре, как будто материализовалась из пыльной стены. На ней была та же юбка, что и вчера, и то же выражение лица – смесь недосказанности, скуки и лёгкого сарказма, как у преподавателя философии в техникуме физкультуры.

– Доктор, – протянула она, не повышая голоса, – а вы, я смотрю, любите тёмные уголки?

– Я... я просто шёл, – Егор попытался изобразить расслабленность, но получилось скорее что-то среднее между похмельем и панической атакой. – У меня... спина. Продувает. И тут... вентиляция.

– Вентиляция? В подвале Лубянки?

– Ну... в смысле, я услышал шорох. Подумал – мыши. Или архивариус.

– Архивариус? – она прищурилась. – Это вы про Петра Аркадьевича? Вы его видели?

– Не-не, я вообще никого не видел, – сказал Егор поспешно. – Я, честно говоря, плохо ориентируюсь в людях. И в пространстве. У меня это... адаптация продолжается.

– Четвёртая неделя идёт, – заметила она и подошла ближе. – Адаптация у вас затянутая. Или избирательная?

– Я работаю над этим. Через дыхание. И мазь.

Она рассматривала его с любопытством, в котором было что-то хищное. Как будто думала не «что ты делаешь у этой двери», а «сколько ты протянешь, если я перестану делать вид, что мне скучно».

– А вы, собственно, зачем сюда спустились? – попытался отвлечься Егор. – Тут же... пыль. И... водопад из труб.

– И кое-что ещё, – сказала она и скользнула взглядом к двери. – Хотя дверь у тебя интересная, доктор. Круг с точкой. Очень... смелый выбор.

– Я не выбирал, оно само...

– Конечно, конечно, – перебила она. – Всё в этой жизни само. Особенно в Лубянке. Особенно в подвале. Особенно когда человек с USB-лампочкой бродит, как бы между делом, по строго закрытым секторам.

– Вы откуда про лампу?

– У вас она из кармана торчит. Я ж не ясновидящая.

Егор поспешно засунул лампу глубже, внутрь халата. Там она касалась его ребра и отчётливо не работала. Даже не гудела. Всё честно.

– Вы, кстати, – сказала Надежда, отступая на полшага, – не хотите зайти ко мне в архив? Я там как раз на что-то наткнулась. Связанное с... ну, с вашими.

– С моими? – переспросил он. – Это с кем?

– С нервными, – ответила она. – С теми, кто пульсирует и ломает стены. У вас же, говорят, особый интерес к нестандартным случаям. Вот и подумала – может, у нас сотрудничество получится. Как врач и... носитель информации.

– Я... э-э... я, конечно, да, но...

– Можете не продолжать, – она кивнула на дверь. – Просто не входи туда. Это тебе бесплатно.

– А что там?

– Не знаю. И очень стараюсь не узнать. И тебе не советую. У кого-то там потом сдвиг по фазе идёт. И по географии.

– Вы говорите, как будто...

– Доктор, – перебила она и вдруг коснулась его плеча, – я говорю всегда, как будто. Это моя работа.

Он вздрогнул. От прикосновения. От того, как легко и одновременно точно оно попало в какую-то непонятную зону тревоги.

– Ну что, пойдём в архив? Или хочешь ещё постоять у двери и послушать, как она дышит?

– Я не слушал.

– Ага. А тень твоя?

Он обернулся. Тень была на месте. Прямо под ним. И молчала.

– Пойдём, – быстро сказал Егор. – Архив – это хорошо. Архив – это... это бумага. А бумага – она не шевелится.

– Зависит от того, что на ней написано, – сказала Надежда и двинулась вперёд, не оборачиваясь.

Егор, на всякий случай, ещё раз посмотрел на дверь. Та, казалось, ничего не выражала. Но шёпот за ней чуть усилился. Или ему это показалось.

«Если Надежда Калинина – галлюцинация, то это, пожалуй, самая обаятельная галлюцинация, которую я встречал. Но если нет... то с ней опаснее, чем с этой дверью».

Он пошёл следом.

Глава 15: Открытие в тетради

Комната в квартире Ежова скукожилась до размеров чулана, где прятали скелеты, но они всё равно шумели костями. Лампа, подвешенная к потолку на проводе, словно висельник с тиканьем, моргала с такой настойчивостью, будто пыталась подмигнуть участковому. Свет у неё был болезненно-жёлтый, будто она всю жизнь провела под лимоном. Каждый её всплеск сопровождался щелчком, напоминавшим пощечину: коротко, нервно, обидно.

Пол скрипел. Не просто скрипел – он жаловался. Утробно, длинно, с интонацией профессиональной обиды. Казалось, будто половицы имели голос и знали Егоркины намерения в подробностях, включая те, о которых он сам ещё не догадывался.

Ежов поднялся с кровати так, как поднимается человек, который точно знает: лучше бы ему лежать, но ещё хуже, если останется. Коврик у кровати, обросший колтунами и историей, смахивал на реликвию времён первой пятилетки. Он был тонкий, как память о чём-то хорошем, и, вероятно, лично застал Троцкого – в ту пору, когда тот ещё не подозревал, что его ждёт ледоруб.

Егор откинул этот ветхий предмет быта с достоинством антиквара, знающего цену экспонатам. Под ковром обнаружилась доска. Она отличалась от остальных: чуть темнее, чуть короче, с характерной щелью, как между зубами у фокусника. Под пальцами она отозвалась лёгкой дрожью – не вибрацией, а скорее уступкой, как будто говорила: «Опять ты, мерзавец?».

– Так... Где ты тут? – пробормотал он, ковыряя ногтями щель.

Половица поддалась с таким звуком, будто сдавалась неохотно. Под ней – пакет из вощёной бумаги и свернутая в трубку красная тетрадь, такая же, как в младших классах, только с пятнами, подозрительно похожими на кровь.

– Спасибо, дедушка Ежов, – пробурчал Егор. – За вклад в параноидальную историографию.

Он достал тетрадь, развернул. Первая страница была исписана каллиграфическим почерком, которого больше не учат даже в школах для особо упрямых.

«Проект Пульс. Протоколы хранения. Перехват устройства возможен только при наличии второго ключа. См. стр. 13».

– Так... секунду... – Егор начал листать с хрустом, избегая дышать слишком резко, будто каждая страница могла сработать как мина.

На тринадцатой странице его ожидала схема. Устройство, изображённое чернилами и отчаянием, напоминало USB-лампу. Та самая, которую он зачем-то прихватил из XXI века. Из отдела закупок института, между упаковкой одноразовых тапочек и пачкой протоколов о профилактике выгорания.

– Ну вот, приплыли, – прошептал он. – Сейчас ещё найду инструкцию на латинском и станет совсем весело.

Под схемой – короткая надпись:

«Ключ к разрыву. Хранить в среде с пониженным пульсом. Не касаться в часы спада».

– Пониженный пульс... Часы спада... – Он присел на корточки, тетрадь дрожала в руках. – Это они о чём? Это кто вообще пишет такое?

Он пролистал дальше – страницы были испещрены непонятными символами, таблицами с графиками, в которых ось X скакала, как график пятилеток, а ось Y вообще, казалось, вела себя как хотела.

На предпоследней странице тетради – рисунок. Лицо, набросанное шариковой ручкой – или, скорее, пером. Мрачно, угловато, с характерными складками над бровями.

Сердце у Егора ушло в район колен.

– Нет, ну... не может быть... – выдохнул он.

Под рисунком была приписка:

«Он видел».

– Так, стоп. Стоп, стоп. – Он встал, зашагал по комнате. – Что значит «он»? Кто он?! Кто видел?! Почему он... почему он... похож на папу?

Он вновь подошёл к тетради, медленно, как к гадюке.

– Это... нет, подожди. Это просто совпадение. Просто... генетика. Истерика. Сочетание подбородка с бровями – обычное дело. Миллионы людей с такими лицами. Вон у Ленина тоже была борода. И что?

Он осторожно ткнул в лицо на рисунке.

– Это не он. Это... может, дед. Или какой-нибудь Иван Кондратьевич, случайно похожий. Всё, Егор, хватит.

Но тетрадь не соглашалась. Она лежала и дышала. Во всяком случае, ему казалось, что она слегка приподнимается на вдохе. Или это пыль. Или ламинат ведёт. А может, и его собственные сосуды уже свистят от бессонницы.

Он подошёл к керосинке и прибавил света. Лампа фыркнула, вспыхнула чуть ярче и снова зашипела, как будто ей тоже было не по себе.

– Ну давай, давай, покажи мне ещё что-нибудь. Может, телефон отца в 1938 году напишешь? Или паспортные данные? – процедил Егор, возвращаясь к тетради.

Новых записей не появилось.

В комнате стало как-то тесно. Стены слегка съехались – чисто символически, но чувствительно. Егор вытер пот со лба и присел обратно на кровать. Он держал тетрадь на вытянутых руках, как будто она могла заразить его чем-то – шизофренией, туберкулёзом или знанием, которого он знать не должен.

Он облизал губы, глядя на слова «Он видел».

– Да видел он, конечно... – пробормотал он. – И теперь я вижу. А дальше что?

Он всё ещё смотрел на рисунок. Лицо, будто срисованное с паспортного фото отца, только моложе, с углом подбородка построже. Егор провёл пальцем по надписи «Он видел», как будто от этого зависело, исчезнет ли она.

И тут началось.

Мерцание лампы стало прерывистым – как будто кто-то пытался регулировать её свет с соседней квартиры, вращая ручку через стену. Комната подалась вбок. Нет – не сама комната, а ощущение, будто пространство сделало шаг влево, как человек, который хотел сказать «простите» и не решился.

Он не успел испугаться – как будто сознание сработало по заготовленному сценарию.

Комната исчезла.

Вместо неё – старая кладовка. Из детства. Нет, даже не кладовка – чулан. Где отец хранил инструменты, банки с винтами, пачки макулатуры и тот самый деревянный ящик, который был «не твоего ума дело».

И в ящике лежала лампа.

Та самая, только без USB.

– Не трогай, – сказал отец.

Он стоял в углу, полусогнувшись, в рубашке без пуговиц, и держал лампу в руках как бомбу замедленного действия.

– Пап, это чё? – прошептал Егор, хотя знал, что его шестилетняя версия уже давно ушла играть в пластилин.

– Это не должно быть здесь, – сказал отец. – Понял? Не здесь. Ни при ком. Ни при каких...

Он замер, будто услышал шум за дверью. Посмотрел на лампу, потом на Егора. Потом снова на лампу.

– Убери из головы. Всё, что запомнил – забудь. Это не твоё. Это было... но не будет. Никогда. И... – он запнулся, почесал висок, – если вдруг когда-то увидишь что-то похожее... уходи. Не трогай. Не влезай.

– А ты что с ней делал?

– Я?! – он почти рассмеялся. – Да я... Я архивный мышелов, сынок. Я в ней гайку хранил, ага. Болт двенадцатый. Спи давай.

И всё. Всё исчезло.

Он сидел на полу. Спина к стене. Тетрадь – на коленях. Пот струился по спине, как будто он добежал до конца соцсоревнования с мешком цемента.

– Так... хорошо, – пробормотал он, дрожащей рукой тыкая страницу. – Хорошо, давай, тетрадка. Значит, отец видел. Отец знал. Лампа была. Уже тогда. Он мне... он мне говорил не трогать.

Он вскочил, сбив стул.

– А я... – он захохотал. – Я её с собой потащил! В тридцать восьмой год! На Лубянку! К Ежову! Молодец, просто молодец! Орден тебе, Егор! Медаль за вклад в идиотизм!

Он ходил по комнате кругами, как радиоуправляемый чайник.

– Всё заранее. Всё по плану. Меня сюда закинули не просто так. Я – деталь! Я – проклятая шестерёнка в советском часовом механизме! Небесный, Хранитель Пульса, иди ты...

Он остановился. Комната стала ниже. Стены ближе. Лампа замигала в бешеном темпе, как телеграфистка в панике.

– Я... – он уткнулся лбом в ладони, – я... элемент. Не человек. Не врач. Не сын. А хрень в системе. Запчасть. Устройство по доставке... ламп.

Он сел на пол, прижавшись к батарее, и прошептал:

– А если всё это... и дальше спланировано?

Ответа не последовало. Только лампа мигнула один раз – будто подмигнула. Или икнула.

И снова – тишина.

Глава 16: Появление Надежды

Половица под пяткой выдала неуверенное покашливание, как будто квартира решила тоже выразить своё отношение к происходящему. Егор застыл с красной тетрадью в руках – на мгновение даже показалось, что лампа мигнула не из-за перебоев в сети, а от испуга.

Он опустился на корточки и, не теряя времени, засунул тетрадь под матрас так, будто это был секретный план спасения мира.

«Так... Хорошо... Спокойно. Если что – скажу, что это медицинская энциклопедия. На старославянском. Да хоть на санскрите», – пробормотал он для пущей уверенности.

Он выпрямился и на ходу набросил халат, как раз в тот момент, когда дверь издала тот самый ленинградский скрип, от которого в голове у Егора начали тревожно перебираться архивные папки.

На пороге стояла Надежда Калинина – без папок, без стука, с таким видом, будто это вовсе не она к нему, а он к ней зашёл не вовремя.

– А, вы… вы, – Егор невпопад поправил воротник и выдавил улыбку, на которой можно было жарить картошку. – Проходите. То есть… не проходите. Или проходите, если вы по делу.

– Я всегда по делу, – сказала она, не двигаясь с места. – Просто решила проверить, как вы себя чувствуете. После вчерашнего. Всё-таки первый день в Лубянке… это как первая зима в Сибири.

– Я… э-э, вполне нормально. Немного голова… но это может быть от… кислоты. В воздухе. Ну, или от воздуха вообще.

– Воздух у нас, между прочим, проверен. Ещё Наркомздравом в тридцать четвёртом. Подтвердили: угнетающий, но стабильный.

– Ну вот. Я угнетён, но стабилен, – сказал Егор и сразу пожалел.

Надежда всё-таки вошла – медленно, с таким достоинством, словно каждое её движение должно было пройти утверждение на первом этаже у дежурного. Она провела пальцем по краю стола, потом – по лампе, которая, не выдержав такого внимания, подозрительно дёрнулась светом, как человек, которого внезапно окликнули по имени.

– У вас пахнет... хм… бумагой. Старой. И... чем-то керосиновым.

– Это… новая рубашка. Она лежала рядом с керосином. Всё объяснимо.

– А ещё сыростью.

– Это я. Пот, стабильный, как воздух.

Надежда уселась в кресло, которое тут же жалобно застонало, будто оно было против совместной службы с женщинами.

– Вы что-то читали, когда я вошла.

– Читал? Нет. Да. То есть... просто методичку по клиническим случаям.

– Покажете?

– Н-нет. Там... личные пометки. Я, знаете, систематизирую симптомы по цвету зрачков. Такое… специфическое увлечение.

– Хм, интересно. И много вы таких зрачков уже систематизировали?

– Достаточно. Один, но очень глубокий. В смысле – зрачок.

Она наклонилась вперёд, прищурилась. Лицо её оставалось доброжелательным, но выражение глаз медленно перетекало из «врач» в «прокурор».

– Скажите, доктор, а вы всегда так много шутите, когда нервничаете?

– Это не шутки. Это научная защита.

– Любопытно. Тогда вопрос по науке: вы знакомы с понятием «глаза пространства»?

– С... чем?

– О, неважно. Это всё лубянские суеверия. Просто тут иногда возникает ощущение, будто стены… слышат.

– Я бы сказал, что они воняют, а не слышат.

– И всё же, – её взгляд на секунду метнулся в сторону кровати, туда, где под матрасом лежала тетрадь. – Здесь всё имеет глаза, доктор.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была такой густой, что Егор невольно подумал: не съехала ли у него шея под халат, пока он ждал продолжения. Он осторожно сглотнул, чтобы убедиться – всё ещё на месте.

– Прекрасно, – хрипло сказал он. – Значит, я теперь и перед стеной отчитываться должен.

– Только если вы что-то скрываете.

– А я ничего не... – он запнулся, заметив, как она снова посмотрела на кровать. – То есть, вы ведь не думаете, что...

– Я вообще стараюсь не думать. Здесь это вредно. Ну что ж, вы, кажется, в норме.

Она поднялась, отряхнула платье от несуществующей пыли и направилась к двери. Уже на пороге обернулась:

– Если что-то будет... странное – записывайте. Лучше карандашом. Чернила стираются, а графит остаётся.

– Это… полезный совет. Спасибо.

– Я не советую. Я предупреждаю.

И ушла. Дверь заскрипела снова – теперь так выразительно, что, казалось, сказала: «Сам виноват».

Егор остался стоять посреди комнаты. Лампа тихо тикнула, потом мигнула, потом повторила – словно хотела убедиться, что он всё понял правильно. И тут его внезапно осенило: здесь, похоже, всё имеет глаза. Даже тишина с характером.

Он стоял с прямой спиной, как будто за дверью оставили не женщину, а хорошо замаскированный капкан. Некоторое время просто прислушивался: не дышит ли где-то в коридоре, не вздумает ли половица снова подать голос. Половица на этот раз благоразумно промолчала.

Егор быстро подошёл к кровати, приподнял матрас и вытащил тетрадь. Обложка была холодной – явно холоднее, чем пять минут назад, будто она тоже в это время кое-что обдумывала.

– Так, Надежда Сергеевна, – пробормотал он, – вы или экстрасенс, или ещё хуже – штатный читатель мыслей. А может, и оба варианта сразу.

Он перелистал тетрадь, отмотал страницу с лицом отца. Та самая – с глазами, в которые не хотелось смотреть, но невозможно было не. Он обвёл пальцем надпись: «Он видел».

– Видел… что? И главное – когда?

На столе неожиданно мягко загорелась USB-лампа.

Егор её не включал. Абсолютно точно не включал. Да и вообще не припоминал, чтобы она работала хоть раз с тех пор, как он оказался здесь. Лампа просто валялась под матрасом – скромное доказательство человеческого идиотизма или технического прогресса. Впрочем, если вспомнить, что на дворе 1938 год, разница между этими понятиями становилась неуловимой.

– Ну нет, – сказал он, – нет-нет-нет, мне это не нравится.

Он подошёл к лампе и ткнул её пальцем, без особого энтузиазма. Лампа продолжала светиться тускло, с белёсым, чуть синеватым отливом – словно вот-вот начнёт разговор или, что ещё неприятнее, позовёт кого-нибудь третьего.

В нос резко ударил запах – озон, чистый, резкий, лабораторный. Тот самый, что появляется сразу после грозы или непосредственно перед тем, как из стены появляется нечто с глазами и своим представлением о порядке вещей.

– Всё. Всё, стоп. Это... это галлюцинация. Посттравматическая. Или временная. Или пространственно-световая. В общем, это не со мной.

Он подошёл к окну. За стеклом в уличном мраке фонари бросали мигающие пятна на фасады домов, как будто город решил сыграть в лотерею теней. Тени прохожих сливались и разъединялись, складываясь в какие-то странные геометрические фигуры, достойные внимания опытного инженера и подозрительного участкового.

Егор моргнул. Круг. Точка. Линия. Всё вместе выглядело так, будто улица решила заняться черчением на досуге.

– Опять эти символы... Чёрт бы их побрал.

Комната будто чуть сжалась. Пахнуло сыростью, но уже не той, коммунальной, а какой-то космической. Словно стены напоминали: они не только слышат. Они тоже кое-что видят.

– Это всё она. Надежда. Своим взглядом. Своими намёками. С этими глазами пространства.

Он шагнул назад и тут же задел локтем керосиновую лампу. Пламя в ней подпрыгнуло, отозвалось новым акцентом в аромате гари и бросило на стену тень. Только вот тень, как назло, решила не повторять его движения – она отставала, лениво тянулась секундой позже, словно считала нужным сначала всё обдумать.

Егор застыл, с подозрением наблюдая за этим самостоятельным творчеством собственной тени.

– Ну вот. Вот теперь началось. Добро пожаловать в рубрику «необратимо».

Он резко схватил USB-лампу, тетрадь, и уселся на кровать. Сердце билось так, как будто хотело извиниться и уволиться одновременно.

– Так, думаем, Егор. Логика. Ты находишь в квартире Лаврентия Палыча тетрадь с рисунком своего отца. В 1938 году. Вместе с описанием устройства, которое внешне напоминает современный USB-светильник. Через три минуты появляется женщина, которая знает, что ты что-то прячешь, и говорит, что всё имеет глаза.

Он поднял голову.

– Это не просто совпадение. Это постановка. Кто-то меня сюда втащил. С инструкцией. Или наоборот – без неё. Но не случайно.

В комнате вдруг стало тесно, как в маршрутке на Выхино в час пик. Стены будто незаметно подались внутрь, намекая на нехватку квадратных метров, пол скрипнул – на этот раз уже с откровенным недовольством. За дверью послышалось тихое дыхание? Или просто показалось – но лучше перестраховаться.

Он вскочил, крепко прижал тетрадь к груди, как последний документ, подтверждающий его прописку в этом времени.

– Не подходите! Я вооружён. У меня есть лампа! Светодиодная!

Молчание.

Он резко распахнул дверь. Пусто. Тихо. В коридоре только мигающий свет и лёгкий запах – смесь пыли, бумаги и чего-то архивного, что обычно держат под замком.

Он закрыл дверь, повернул ключ, прислонился спиной к ней и медленно выдохнул, пытаясь убедить себя, что дышать – это не против правил. Потом глухо пробормотал:

– Я – не человек. Я – элемент. Я —... какой-то винтик. А может, лампочка. Или вообще предохранитель. В чужой схеме.

USB-лампа мигнула. Раз. Два. Пауза – как будто проверяла, записывает ли кто-нибудь её сигналы.

Егор посмотрел на неё и, на удивление, даже не удивился. Судя по всему, сегодня список странностей пополнился ещё одним постоянным пунктом.