Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 34

В ординаторской было холодно, будто сквозняк где-то полз вдоль плинтусов, а батарея – ржавая, с облупившейся краской – стояла для вида, не давая ни тепла, ни утешения. Под плакатом «Здоровье – долг перед Родиной» тянулась тонкая серая трещина, похожая на линию фронта. Феликс заметил её сразу, будто она специально была нарисована для него. «Вот и моя линия,» – мелькнуло у него в голове, и от этой мысли стало не по себе, словно подошёл вплотную к чему-то чужому, к какому-то своему рубежу.

Он снял халат, аккуратно повесил на спинку стула – движение было машинальное, почти бесшумное. И тут заметил: за столом сидят двое. Один – сутулый, с острыми плечами, уткнулся в ворох бумаг, другой – в потёртом пиджаке поверх халата – медленно, лениво крутил карандаш в пальцах, царапая им бумагу. Они замолчали, как только дверь скрипнула, и эта внезапная тишина стала густой, давящей, будто воздух в комнате вытянули наружу. Где-то за стеной гремел инструментарий, и в коридоре кто-то кашлял – будто бы напоминая: всё это по-настоящему, всё слышно.

– Ну что, говорю тебе, – нарушил молчание тот, что с карандашом, – не по-нашему он работает, я тебе точно говорю. Видел, как вчера у Петра дело пошло? Без надреза, без ничего. Это что за фокусы?

– Может, учился где-то, – отозвался второй, почти не отрываясь от бумаг, голос у него был усталый, сухой. – Или читал. Сейчас много чего по старым журналам поднимают, авось что новое найдут.

– Да ну, – отмахнулся первый, насупившись, – в наших институтах такому не учат. Я двадцать лет в медицине, и чтоб так – руками, без всего… как на показе… это что-то новенькое.

– А ты, может, ревнуешь, – усмехнулся второй, но не глядя, просто бросил фразу, как кость.

– Да при чём тут… – тот замялся, оглянулся на дверь, будто ожидал увидеть за ней кого-то ещё. – Просто… подозрительно это. Ловко у него выходит, не по-нашему, не по-местному…

Феликс стоял у двери, пальцы нервно шарили по карманам халата, ищя, будто пропавший ключ. В каждом их слове он слышал себя, каждое слово царапало изнутри, словно что-то в нём уже чужое, опасное. Он заставил себя медленно пройти к окну, будто задумал просто проветрить комнату, а не прятаться за стеклом от чужих взглядов.

– Здравствуйте, – сказал он тихо, не поднимая глаз. – Можно?

Врачи подняли головы, и на миг в их лицах мелькнуло нечто вроде смущения, которое тут же сменилось вежливой настороженностью, холодом застывших улыбок.

– Конечно, Феликс Исаевич, проходите, садитесь, – тот, что с карандашом, даже попытался улыбнуться, но в этом не было ни тёплого, ни живого.

– Спасибо, – Феликс сел на край стула у окна, плечи его слегка сутулились. За стеклом снег валил густо, тяжело, будто пытался укрыть всё, что происходило внутри – другой, чужой мир, где тишина и покой. Здесь же воздух был густой, тягучий, вязкий от недосказанности, от напряжённой внимательности.

Он потянулся к кружке с остатками чая, но, заметив на ободке след чужих губ, убрал руку – чужое всегда ощущается слишком остро, когда вокруг всё чужое.

– Говорят, у вас сегодня всё удачно прошло, – произнёс второй врач, медленно перелистывая бумаги. – С этим, как его… рабочим с абсцессом.

– Повезло, – Феликс пожал плечами. – Вовремя вскрылось, дренаж пошёл.

– Без скальпеля, – уточнил первый, и карандаш застучал по столу, отбивая дробь.

Феликс едва заметно вздохнул.

– Там не нужно было, – объяснил он. – Просто давление.

– А-а… давление, – протянул врач, будто пробуя слово на вкус. – Интересно. Я таких приёмов не встречал.

– Старый метод, – ровно ответил Феликс. – Ещё до войны описывали.

– До какой войны? – вдруг резко перебил тот.

Феликс почувствовал, как на шее выступил пот, и голос чуть дрогнул:

– До мировой, – медленно произнёс он, не встречаясь взглядом. – Немецкие врачи писали.

Карандаш в пальцах врача вдруг замер, и в воздухе стало как будто ещё холоднее.

– Немецкие, значит, – медленно повторил второй врач, задержав на Феликсе взгляд, в котором смешались усталость, недоверие и что-то ещё, более опасное, чем простое подозрение. – У нас с ними, знаете, не всё гладко, особенно теперь.

– Я знаю, – почти шепотом ответил Феликс, ощущая, как его голос теряется где-то между стуком батарей и потрескиванием лампы. – Но… медицина ведь международная. Там, где помогает человеку, неважно, кто статью написал.

В комнате повисла тягучая пауза. Врачи переглянулись, молча, и Феликсу вдруг показалось, будто воздух стал гуще, вязкий, как сгущённое молоко, где каждое слово – как пузырёк, который может лопнуть слишком громко. Лампа потрескивала, старый чайник на подоконнике едва слышно стонал, а за стеной снова грохнуло что-то металлическое – звук уколол нерв, не отпускал.

– Интересная у вас позиция, – наконец произнёс первый врач, сдержанно, но в тоне скользнуло что-то острое. – Гуманистическая. Но… сейчас не те времена для экспериментов, сами понимаете.

– Конечно, – кивнул Феликс, заставляя себя не смотреть на трещину на стене. – Я и не экспериментирую. Просто… делаю, что должен.

– Вот именно, – сухо подхватил второй. – Делать, что должен – но строго по инструкции. Иначе потом не объяснишь.

«Объяснишь… кому? Клавдии? Комиссии? Или тем, кто не носит халатов?», – вспыхнуло в голове, будто от короткого замыкания.

Он встал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавал внутренней дрожи:

– Извините, я, пожалуй, пойду. Пациенты ждут.

– Конечно, конечно, – откликнулся первый с показным участием, чуть склонив голову набок. – Вы не обижайтесь, Феликс Исаевич. Мы тут… обсуждаем чисто по делу. Профессионально.

– Конечно, – повторил Феликс, и шагнул к двери.

Пальцы уже коснулись холодной ручки, когда за спиной прошёл шепот – тихий, но в пустой комнате он прозвучал, как выстрел в спину, – будто сказанный прямо в ухо:

– Надо бы Клавдии сказать. Пусть проверит его.

Дверная ручка щёлкнула, ледяной сквозняк ударил по лицу. Он вышел в коридор, не оглянувшись. Всё внутри сжалось, болезненно и надолго, между дыханием и пульсом застряло что-то жёсткое и острое.

Коридор казался длиннее, чем утром, освещение тускло мигало, как дальний маяк. Издалека доносились шаги, голоса, тени мелькали, сливаясь в слабый, чужой шум – будто радиопомехи, в которых всегда можно расслышать что-то важное, если приглядеться, если прислушаться слишком внимательно.

Феликс шёл быстро, стараясь не смотреть ни в одну сторону, в голове билось только одно: «Слишком рано. Слишком заметно».

Он остановился у окна возле лестницы. Снег за стеклом падал густо, засыпая двор, ложась ровным слоем на всё, что можно было скрыть, затушевать, забыть. В этом падении было странное, невозможное спокойствие – будто сама природа не замечала, как под этим снегом копятся подозрения, как воздух между людьми становится холоднее с каждым днём.

Феликс прижал ладонь к ледяному стеклу, задержал дыхание, вслушиваясь в себя, в тишину за стеной, в свои мысли.

«Надо стать тише, – подумал он, – ещё тише. Иначе они услышат».

Глава 35

Холл встречал всё тем же удушливым запахом – карболка, табак, чуть прелая сырость, и всё это смешивалось в тяжёлый фон, от которого хотелось зажать нос, но это было бы слишком по-детски. Днём пространство казалось не просто холодным, а выжженным изнутри – будто стены сами вытянули остатки живого тепла, отдав его куда-то наружу, оставив только пустоту. На длинных деревянных скамьях сидели пациенты, словно пассажиры в переполненном, застрявшем на рельсах вагоне: кто в ватнике, кто с бинтом на щеке, у кого-то между ног стояли литровые банки, укутанные в старые платки. В воздухе висело не только ожидание, но и какой-то тихий, изнуряющий стыд – все знали, что их страдания видят, что за ними наблюдают, но сделать ничего нельзя.

Феликс шёл, стараясь идти быстро, голову не поднимать, взгляд держать на полу, будто там, в трещинах между плитками, можно было найти убежище. «Только пройти, просто пройти», – твердил он про себя, и при этом ощущал, как за ним следят взгляды, как будто стены срослись с глазами, и даже воздух знал, кто он и что несёт в себе. После разговора в ординаторской хотелось раствориться, уйти в тень, стать прозрачным, но больница не умела молчать – она жила шёпотом, странными взглядами, резкими запахами хлорки и страха.

– И я говорю, – раздался вдруг громкий женский голос у дежурного столика, и голос этот был полный восторга, даже какого-то смеха, – вот так раз – и всё! Ни крови, ни боли! Петя-то потом говорит: “Живой я, Марья Васильевна! Живой!” – и смеётся, дурак!

Феликс невольно замер. Мария Васильевна стояла тут же, в окружении двух санитарок, держа на подносе бинты, но вся была – в рассказе, в жестах, в сиянии глаз. Обе санитарки наклонялись ближе, внимая каждому слову, будто речь шла о чуде.

– Да ну? – протянула одна, высокая, с тугим пучком, – так быстро? Без надреза?

– А я что говорю! – уверенно кивнула Мария. – Ловко, прямо как в этих… ну… заграничных клиниках. Всё чисто, культурно, без мяса. А у нас бы – старым ножом, да на живую, понимаешь.

– Заграничных, – с иронией повторила вторая. – Марь Васильевна, ты поосторожнее. Сейчас всякое понимают по-разному.

– Да что вы, – махнула рукой Мария, искренняя и упрямая, – он наш человек, не фокусник какой. Просто руки от Бога, вот и всё.

Феликс подошёл ближе, чувствуя, как под халатом липнет рубашка к спине, будто бы холод сменился жаром. Голос Марии звучал так, что хотелось её остановить, чтобы не было беды, но язык будто прирос к небу.

Он заставил себя заговорить, вкладывая в голос ровность и спокойствие:

– Мария Васильевна, можно вас на минуту?

Она обернулась, мгновенно заулыбалась, радостно, как будто ему самому хотелось услышать похвалу.

– Ой, Феликс Исаевич! А я вот как раз про вас рассказываю – все удивляются, как вы Петю подняли! Чудо, ей-богу, честное слово.

– Не нужно, – тихо, чуть глуше, чем хотел, сказал он. – Правда, не стоит. У нас ведь свои порядки. Лучше не обсуждать.

– Так я ж доброе, – растерялась она, морщины на лице собрались в странную улыбку. – Люди должны знать, что теперь врач хороший появился.

– Всё равно не надо, – он улыбнулся, но в глазах не было ни тени веселья. – Это не разговоры для холла. Ещё подумают, будто я сам просил.

– Ох, ну что вы, – Мария махнула руками, – кто ж так подумает?

Но рядом уже просочился шёпот санитаров, как порыв сквозняка, прохладный и подозрительный. На секунду показалось, что все разговоры в зале затихли, только чтобы прислушаться к ним – к словам, к интонациям, к тому, кто хвалит, а кто слушает.

– Слыхала? – шепнул один санитар, стараясь не смотреть в сторону Феликса, но голос был слишком явный, чтобы не заметить. – Из Москвы он. А методы-то… странные.

– Ага, – отозвался второй, глухо, настороженно. – Слишком ловкий. Не наш, видно.

Феликс сделал вид, будто ничего не слышит. Глаза его скользнули по лицу Марии – она всё ещё улыбалась, чуть виновато, словно застигнутая на месте проступка, и вместе с тем по-детски гордая своей «радостью». В её взгляде светилось то наивное, что иногда спасает, но чаще – подставляет.

– Вы, Мария Васильевна, мне очень помогли, – негромко сказал Феликс, наклоняясь чуть ближе. – Но… постарайтесь не рассказывать. Пусть всё будет, как всегда. Иначе… могут неправильно понять.

– Ладно, ладно, – кивнула она поспешно. – Я-то что… Просто радость захотелось поделиться, вы ж понимаете.

Она тут же отвернулась к санитаркам, снова зашептала, но в её глазах всё ещё искрился тот самый блеск – от которого не скроешься, не спрячешься. И Феликс вдруг с холодом понял: слух уже расползся, он теперь заживёт сам – дойдёт, до кого нужно, наберёт тёмную силу, и уже не вернуть его обратно.

Он двинулся к выходу, плечи инстинктивно ссутулились. На секунду взгляд зацепился за фигуру у двери – мужчина в тёмном пальто стоял слишком прямо, будто изучал пожелтевшее объявление: «Берегите зубы – служите Родине». Но стоял, не шелохнувшись, с напряжённой недвижимостью человека, который слушает, не подавая виду.

«Случайно? Нет. Здесь случайностей не бывает», – мелькнула мысль. Холод сжался под лопатками.

Феликс прошёл мимо, не ускоряя шаг. Почувствовал, как воздух под халатом стал плотнее, тяжелее – словно кто-то незримо положил ему руку на плечо.

За спиной снова прозвучал голос Марии, чуть звонче, чем нужно, чтобы не услышали те, кому не положено:

– А я всё равно скажу: он чудотворец! Вот увидите, ещё всех нас прославит!

Раздался смех, сдержанный, хриплый. Кто-то кашлянул. Скрипнула лавка. Шаги по полу – всё вроде бы как всегда, только внутри всё теперь гулко отзывалось тревогой, словно под рёбра положили камень.

Феликс вышел в коридор, где тянуло холодом от входной двери, и задержался у окна. На подоконнике тонкая полоска свежего снега – принесённая ветром, белая, будто чужая. За мутным стеклом – серый, ровный, безрадостный день. Люди шли по двору, спешили, оставляя на снегу следы – острые, торопливые, и тут же ветер их заметал, будто ничего и не было.

«Вот и слова, – подумал он, глядя в стекло. – Только скажи – и не остановишь. Сначала след, потом буря».

Он провёл ладонью по лицу, вдохнул холодный, сырой воздух, заставляя себя идти дальше, не смотреть в сторону дверей, не слушать. За спиной в холле снова шуршали голоса – живые, любопытные, слишком похожие на те, что потом становятся чужими, бумажными, опасными.

Глава 36

Холл встретил его странной тишиной – не полной, а натянутой, как проволока, гудящей от приглушённых голосов и тяжёлых шагов. Воздух был всё тот же – смесь карболки, мокрых валенок и сырости, – но теперь в нём чувствовалось что-то жёсткое, будто запах тревоги. Пациенты сидели плотнее, чем обычно, словно старались не выделяться, не шевелиться лишний раз. На стене под объявлением «Сообщайте о нарушениях дисциплины!» висела тень человека – вытянутая, дрожащая от света тусклой лампы.

В центре стоял Главный врач – сухой, узкоплечий, с лицом, будто вырезанным из старой, натянутой кожи. Рядом – Мария Васильевна, скомканный платок в руках, глаза покрасневшие, губы дрожат, но она держится прямо.

– …всё это, товарищи, – говорил Главный врач резким, металлическим голосом, – называется безответственностью. Неуместные разговоры, пересуды, искажения фактов!

Он сделал шаг ближе к Марии, и пол под его каблуками отозвался сухим треском.

– Вы, Мария Васильевна, должны понимать: подобные выдумки не просто подрывают дисциплину – они бросают тень на весь наш коллектив.

Мария сглотнула, не поднимая головы.

– Я… я не хотела… просто люди спрашивали, я сказала, что доктор хороший, аккуратный…

– Доктор хороший, – передразнил он холодно. – Вы что, теперь медицинский эксперт? Или член комиссии по квалификации кадров?

– Нет, – тихо. – Я… просто обрадовалась, что человеку помогли.

– Радоваться можно дома, – оборвал Главный врач. – Здесь работа, а не балаган.

Феликс стоял у стены, стараясь стать незаметным, но чувствовал, как кровь приливает к лицу. Всё происходящее било прямо в грудь, как по нерву. «Это из-за меня. Из-за слов, которые я не сказал вовремя». Он хотел выйти, но ноги будто приросли к полу.

Главный врач повернулся к присутствующим – несколько санитаров, две медсестры, даже пара пациентов притихли, будто на собрании.

– И запомните, товарищи, – сказал он громче, чем нужно. – В больнице не место слухам. Особенно про "чудеса" и "новые методы". Мы работаем строго по утверждённым правилам. Кто будет распространять некомпетентные выдумки – понесёт ответственность. Ясно?

Ответом был гулкое молчание. Только скрип скамейки, когда кто-то неловко поменял позу.

Феликс заметил, как Мария опустила голову, сжимая платок до белых костяшек. Он видел, как дрогнули её плечи. Сердце болезненно кольнуло. «Это я её подставил. Моё имя теперь – её позор».

– Всё, идите, – коротко бросил Главный врач. – Работайте.

Она кивнула и пошла к выходу, будто старуха, хотя шаги её ещё недавно были лёгкие. Люди расступались, отводили глаза. Один санитар шепнул другому, и те переглянулись.

Феликс дождался, пока Главный врач отвернётся, и тихо двинулся за Марией. У окна, где падал серый свет, он догнал её.

– Мария Васильевна…

Она остановилась, не оборачиваясь. Потом повернулась медленно, и в её взгляде было что-то усталое, но без злости.

– Не надо, доктор, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Всё в порядке. Я сама виновата. Болтать надо меньше.

– Нет, – ответил он, – это я виноват. Я… не должен был так выделяться.

Она чуть улыбнулась, устало, с тем странным добрым смирением, что бывает у людей, привыкших терпеть всё на свете.

– Да вы что… вас-то за что. Вы помогаете людям. А я – так, языком. Мне и урок.

Феликс хотел что-то сказать, оправдаться, но слова застряли. «Что я ей скажу? Что я из другого времени, где за похвалу не вызывают на разбор? Где доброта не карается приказом?» – мысль показалась нелепой, почти безумной.

Она поправила платок, вздохнула.

– Всё это пройдёт. Главное – работайте спокойно. Только… теперь вас точно приметили.

Он посмотрел на неё внимательно – взглядом, в котором была благодарность и страх.

– Кто приметил?

– Да кто угодно, – пожала она плечами. – Клавдия, главный… да хоть эти санитары. У нас теперь всё слухом живёт. Тут шаг в сторону – и уже повод писать.

Она пошла дальше по коридору, не оглядываясь. Платок в её руке дрожал.

Феликс остался стоять у окна. Снег за стеклом падал гуще, почти стеной. Сквозь мутное стекло виднелись силуэты – санитары, кто-то из пациентов, и, кажется, Главный врач, снова проходивший мимо.

Он смотрел, как снежинки оседают на подоконнике и тают, оставляя водяные следы, и думал: «Каждый звук здесь – след. Каждое слово – метка. И ничего уже не стереть».

Из-за двери донёсся чей-то голос:

– Вот тебе и “чудотворец”…

Он не стал оборачиваться. Просто медленно пошёл в сторону процедурной, стараясь не смотреть на людей. Теперь даже собственное имя казалось слишком громким.

Глава 37

Холл к вечеру и правда стал похож на заброшенный вокзал: полумрак, сгустившийся под потолком, с влажными пятнами на полу, запах мокрых рукавов и йода, чуть горький и пряный, словно где-то кто-то только что смыл кровь или бинты. Свет единственной лампы – мутный, качающийся от ветра, – выхватывал то угол с облупившейся штукатуркой, на которой чёрным выцвела надпись «Соблюдайте дисциплину», то сутулую спину санитара, везущего гремящую тележку с пустыми бутылками. По скамейкам валялись чужие пальто, пропахшие мылом и улицей, а редкие голоса сливались в ровное шипение, как на вокзале перед последним поездом.

В этом холодном, нервном полумраке два человека стояли у самой стены, в стороне от света, будто сами были тенью – и говорили вполголоса, чтобы их никто не подслушал, даже эти стены, напитанные слухами и упрёками.

– Долго тебя искать пришлось, – прошептал Борис, прижимаясь плечом к промёрзшей стене, из которой веяло ледяным ветром. – Ты где пропадал? Словно в землю ушёл, ей-богу.

– Работы много, – коротко ответил Феликс, голос его был глухим, будто запылённым, хрипловатым от усталости. – После всего этого… после сегодняшнего… просто не хотелось попадаться никому на глаза.

Борис усмехнулся, но в этом звуке не было ни тени веселья, только усталое понимание:

– Да уж, не зря прятался. Слышал, как твою Марию отчитали? Говорят, главный разошёлся не на шутку. А теперь считай – полбольницы шепчется, кто ты, откуда, зачем…

Феликс опустил взгляд на грязный пол, где таяли остатки снега, разводы от сапог, мутные следы – в этом тоже была своя тревога: всё исчезает, кроме шепота.

– Я знаю. Всё из-за меня, – тихо произнёс он, – она просто…

– Хватит, – перебил Борис, сухо, но не злобно, – не начинай. Ей хуже будет, если узнают, что ты за неё переживаешь. Жалость тут только хуже делает. Тут это – не прощают.

Он обернулся через плечо, проверяя, не подслушивает ли кто в темноте, за углом.

– Я не за этим пришёл, – Борис вновь понизил голос, наклонился ближе. – Помнишь… мы говорили о документах?

Феликс кивнул. Сердце на миг стало туже, будто что-то внутри его сдавило.

– Да, – прошептал он. – Что там?

– Мой человек передал, что всё оказалось сложнее, чем думали, – Борис говорил почти одними губами. – Надо будет добавить. – Он сделал паузу, взгляд стал совсем острым, – Он рискует не меньше твоего, понял?

– Сколько?

– Двести.

Феликс вздрогнул, поднял голову, глаза сразу стали пустыми от усталости и неожиданности.

– Двести? Да у меня… я ж едва сто двадцать получаю, и то не всегда вовремя.

– Вот и думай, – резко бросил Борис, будто рубил вердикт. – Без этого не получится.

Замолчали. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, звук разнёсся по пустому зданию, как выстрел, от которого захотелось вжаться в стену.

Феликс сглотнул, ощущая, как внутри становится пусто и холодно, будто в этот вечер в нём тоже выключили свет.

– Я попробую… может, где-то займусь, – проговорил Феликс, почти не слыша себя, слова шли вхолостую, будто отдавались эхом в пустом ящике.

Борис покачал головой, в этом движении было и раздражение, и забота, и, может быть, страх:

– Осторожнее. Сейчас все счета под лупой. Любая копейка, любой чужой рубль – как сигнал. Лучше подожди пару недель, я ещё поговорю. Торопиться нельзя.

– А если не успеем? – спросил Феликс так тихо, что сам не сразу понял, что сказал.

Борис задержал на нём взгляд. В глазах была пустота, в которой плескалась тёмная вода.

– Тогда плохо, – коротко отрезал он. – Очень плохо.

Пауза тянулась, как будто они оба ждали, что кто-то из-за угла скажет за них последнее слово. Потом Борис наклонился чуть ближе, голос его стал почти неслышным:

– И ещё, слушай… держись подальше от Екатерины Львовны.

Феликс нахмурился, непроизвольно.

– Почему?

– Потому что с ней дружить – всё равно что сдать себя лично, – шёпот Бориса был чётким, каждое слово звенело, как медная монета о кафель. – Её люди… вся эта «техническая интеллигенция», как они себя называют… Вечерами собираются, обсуждают “будущее науки”. Один уже пропал. Остальные на очереди, понимаешь?

– Она… не похожа на врага, – попытался возразить Феликс, но голос его звучал слабо, неубедительно.

– А кто похож? – Борис глухо отрезал. – В тридцать восьмом никто не похож. Сегодня смеётся, завтра исчез. Я тебе сказал – держись подальше. От неё сейчас шарахаются, как от чумы.

Феликс хотел что-то сказать – оправдаться, спросить, уцепиться хоть за что-то живое, человеческое, – но тут заметил у выхода фигуру: мужчина в тёмном пальто, неподвижный, неестественно прямой, будто манекен из витрины. Лица не видно – только затылок, скошенные плечи. Он вроде бы рассматривал стенд с объявлениями, но слишком долго, слишком выжидательно.

Сердце сжалось, ладони вспотели. Феликс сжал кулаки, заставил себя не оглядываться.

– Не смотри резко, – почти не шевеля губами, прошептал он. – У выхода… видишь его?

Борис едва заметно повернул голову, взгляд – короткий, внимательный. Черты лица сразу окаменели.

– Вижу.

– Он… тот самый?

– Не знаю, – Борис выдохнул едва слышно. – Сейчас это не имеет значения. Любой может оказаться им.

У Феликса будто затрещали стёкла внутри головы: каждое слово становилось не просто страхом, а частью нового, холодного мира. В висках глухо застучало.

«Любой может оказаться им…» – повторилось в сознании, и от этих слов стало вдруг очень одиноко.

Борис выпрямился, поднял воротник – и теперь лицо его было совсем чужое, настороженное, будто он сам уже стал частью теней:

– Ладно, не показывай виду. Сейчас разойдёмся. Ты – через коридор, я – по лестнице. Встретимся у морга. Завтра вечером.

– У морга?

– Там никто не ходит, – твёрдо сказал Борис. – И не вздумай никому ни слова. Даже Марии. Особенно ей. Понял?

Феликс кивнул – коротко, будто подписал себе приговор.

– Понял.

– Вот и хорошо, – Борис на миг почти улыбнулся, но в глазах ничего не изменилось. – Держись, Феликс. Тут главное – не верить в совпадения.

Он шагнул вдоль стены, растворился в полумраке, оставив после себя лёгкий запах табака и остывающей тревоги.

Феликс остался один, делая вид, будто ищет что-то в кармане халата. Фигура у выхода по-прежнему не двигалась – всё такое же ощущение, что её поставили здесь на пост, как чёрную фигуру из шахмат, которой не положено жить, только смотреть.

Лампа под потолком мигнула, и на секунду ему показалось, что этот человек глядит прямо на него – даже сквозь стены, сквозь одежду, сквозь мысли.

Он прошёл мимо, не ускоряя шаг, но внутри всё сжалось, стало узким, тугим, тяжёлым, как петля. В стекле у выхода мелькнуло отражение: бледное, чужое, с пустыми глазами, будто уже не его.

«Если он – от них, значит, всё кончено. Если нет – всё равно вопрос времени».

Вышел в холодный вечер: снег скрипел, как будто кто-то стирал за ним следы. Позади хлопнула дверь – звук гулко отозвался в груди, но Феликс не обернулся.