Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Тем временем Харитон Порфирьевич снова набил трубку и принялся возиться с огнивом.

– Разрешите помогу. – Сыскарь достал сигарету, прикурил от зажигалки и протянул её управляющему. – Вот сюда нужно нажать, – показал, – и выскочит пламя. Никакого колдовства. Газ сжат до состояния жидкости и поджигается точно, как в огниве, с помощью искры. Английские колонисты в Америке придумали. Они ребята умелые, рукастые, и голова у них на месте.

– И пьют небось меньше нашего, – проворчал Харитон Порфирьевич, раскуривая трубку и с явным сожалением возвращая зажигалку Сыскарю. – Зело полезная вещица. А сама из чего сделана? Ни на дерево, ни на железо не похоже.

Упс, подумал Сыскарь, как же тебе, дорогой, о пластмассе-то доступно поведать…

– Смола это такая, затвердевшая, – нашёлся он. – С дерева, которое только в Америке растёт. И то не в Северной Америке, а в Южной. По берегам великой реки Амазонки. Что до пития, то пьют колонисты американские не меньше нас, однако… – Он осёкся, неожиданно сообразив, что разговор на данную тему может далеко увести. Как объяснить управляющему княжеским имением в России 1722 года принципиальную разницу между человеком свободным и подневольным, а то и вовсе крепостным? Сыскарь не слишком хорошо знал историю США, но помнил и понимал, что добиться независимости в войне с Англией – самым, пожалуй, мощным государством в мире середины восемнадцатого века – могли только внутренне свободные люди. А свободному человеку пьянство ни к чему, он на себя работает. Взять, к слову, то же казачество российское того же времени. В смысле этого, в котором он сейчас находится. Одна тысяча семьсот двадцать второй год, повторим. Много, интересно, среди донских или иных казаков алкоголиков по сравнению с остальным, в массе своей крепостным, русским людом? Статистики, понятно, под рукой нет и взять её неоткуда, но можно и так догадаться, что меньше. И не просто меньше, а зело, как нынче говорят. Вот жизнь у тебя пошла, господин частный сыщик, усмехнулся он про себя, всего-то дал прикурить человеку, а до каких глубин успел мыслию нырнуть – аж до пьянства извечного российского, будь оно неладно.

– Стараются не похмеляться, если с вечера перебрали, – всё-таки закончил он начатое. – Да и по неделе без просыху, как мы, не гуляют.

– По неделе ещё ладно, – сказал Харитон Порфирьевич, – то всего лишь малый запой. А вот когда большой, до месяца… – Он вздохнул. – Ладно, что-то не туда мы свернули, давайте ближе к делу.

– Давайте, – согласился Сыскарь.

Харитон Порфирьевич продолжил рассказ. Собственно, там уже и рассказывать-то особо было нечего, и голые факты сводились к следующему. В первый месяц Бертран Дюбуа трижды посещал имение князя Долгорукова, всякий раз под присмотром или самого Харитона Порфирьевича или специально назначенной мамки виделся с Дашей, и всё было хорошо – дело явно шло к сватовству. Но потом Бертран уехал по делам в Москву. Не было его вроде и недолго – всего-то две седмицы. Но вернулся он оттуда совсем другим человеком. Во-первых, изменился внешне – очень уж побледнел, глаза запали и заблестели каким-то неестественным светом. Речь, до этого плавная и мягкая, зазвучала отрывисто и даже грубо. Опять же, совсем перестал днём приезжать – только поздно вечером, когда солнце уже пряталось за лесом, и не верхом, как раньше, а в закрытой карете. Собственно, один только раз после своего возвращения из Москвы и приезжал. Но этого Харитону Порфирьевичу вполне хватило, чтобы запомнить.

– Так вышло, что пришлось мне их тогда наедине оставить, никак иначе было нельзя. Час или около того пригляда не было, и о чём там промеж них речь шла или что делалось – мне неведомо. Только больше месяца, считай, как он здесь не показывается, – закончил он. – И за это время Дарье Сергеевне становится всё хуже и хуже. Она не жалуется, но я-то вижу. И это, Симаюшка, как мне кажется, не просто любовные страдания. Вернее, не только они.

– Днём из дома она выходит? – деловито осведомился Симай.

– Пока – да. Но всё реже и ненадолго. Боюсь, как бы не поздно было.

– А чего ж ты раньше за мной не послал?

– Раньше… Раньше мне такие мысли и в голову не приходили. Да и сейчас, правду сказать, не уверен.

– Не уверен он… Ладно, будем разбираться. Ежели, знамо дело, ты нас нанимаешь. Нанимаешь или как?

– Э… а сколько возьмёшь?

– Недорого, как со своего. Десять рублей. Это ежели подозрения твои не подтвердятся и Бертран нормальным окажется. Мало ли, всяко быват. А вот ежели это то, что мы с тобой оба думаем… Тут дороже станет, сам понимашь. Француз, судя по тому, что ты рассказал, птица непростая, высоко летает. Такому осиновый кол в сердце вбить… – Он сокрушённо покачал кудлатой головой. – Это тебе не упырь деревенский обыкновенный.

– Цену не набивай, – сказал Харитон Порфирьевич ровным голосом. – Сколько?

Симай назвал сумму.

Харитон Порфирьевич замер с приоткрытым ртом.

Сыскарь чудом сдержался, чтобы не присвистнуть.

– Ну ты, кэрдо мулеса, совсем, видать, бога не боишься, – выдохнул управляющий. – Совесть потерял окончательно. Да за эти деньги я дюжину таких, как вы, найму.

– Найми, – ухмыльнулся Симай. – Ты найми, а я посмотрю, как у тебя это получится…

И начался торг.

Глава 17

Сошлись на шестидесяти рублях – Харитон Порфирьевич аж вспотел, торгуясь, но двадцатку сбросил. Правда, Сыскарю показалось, что Симай не особо упирался и торг вёл лишь из чувства самоуважения. Что, собственно, и подтвердилось, когда управляющий оставил товарищей в беседке и отлучился за уже ими заработанными пятью рублями серебром (дворовые как раз притащили безголовые тела оборотней).

– Я и впрямь цену несусветную заломил, – сообщил цыган. – Полсотни рублей – красная цена за такую работу. И Харитон об этом знает. Но так больше уважения. Удивительно, что он на шестьдесят согласился. Видать, и впрямь у Дарьи Сергеевны дела как сажа бела. Боюсь, как бы не опоздали мы.

– Подожди. Ты что же, правда думаешь, что этот… как его… Бертран Дюбуа – вампир?

– Очень может быть, – спокойно ответил кэрдо мулеса. – Но пока не проверим – не узнаем.

– И как это проверить?

Симай внимательно посмотрел на Андрея.

– Ты вроде говорил, что твоя работа – имать разных воров и душегубцев. Так?

– Имать… А, ловить! Ну да, в том числе.

– А когда ты подозреваешь кого-то в воровстве или душегубстве, что делаешь?

– Э… ищу доказательства. Факты, улики. Причем такие, которые трудно опровергнуть. А то и вовсе невозможно.

– Верно. Вот и здесь то же самое. Будем искать доказательства. Которые невозможно опровергнуть.

– И как же мы их добудем? – поинтересовался Сыскарь. – Брызнем святой водой и посмотрим, что получится? Или вытащим французишку на солнце? Кажется, от солнца они дохнут. Помрёт – значит, вампир. Не помрёт – извинимся. Ошибочка, мол, вышла. Быват.

– Смешно, – кивнул Симай. – К слову, это хороший способ, если острога не боишься, уверен в своей правоте, как в том, что бог свят, и есть свидетели. Я так делал. И ни разу не ошибся.

– ?

– Не забывай, что и я сам наполовину вроде как вампир, хоть и не пью человеческую кровь. Но зато чую эту нечисть сразу и безошибочно.

– Рыбак рыбака видит издалека, – вспомнил подходящую, как ему показалось, пословицу Сыскарь.

– Ты ещё скажи, что яблоко от яблони недалеко падает, – буркнул цыган. – И почему все такие одинаковые? Как только человек узнаёт, что перед ним «сделанный мертвецом», так сразу пытается в нём мертвеца-вурдалака разглядеть. Это всё равно что в собаке, к примеру, искать волка.

– Ну да. А ты ещё скажи, что в собаке нет ничего волчьего.

– Есть. Поэтому собака и чует волка издалека. Но сама волком никогда не станет. Мало этого. Собака ненавидит волка всем своим существом. Знаешь почему?

– Знаю. Потому что она сама частично волк. Тут что-то вроде противоречия неразрешимого выходит. С одной стороны, служба человеку для собаки – естественное состояние и высшее наслаждение. Но где-то на самом донышке собачьей души живет память о том, что когда-то она была волком. Даже не память – тень памяти. Но тень эта неистребима.

– Тень памяти, – повторил Симай. – Хорошо сказал, красиво. Теперь понимаешь, отчего я ненавижу всех этих вакодлаков, упырей, вурдалаков, варколаков и прочих вампиров и не люблю, когда мне напоминают о моём с ними родстве?

– Понимаю, – сказал Сыскарь. – Извини, если задел твои чувства. Честно.

– Ладно, проехали.

– Как, как ты сказал?! – изумился Сыскарь.

– Проехали. В том разумении, что не будем к этому больше возвращаться. Выражение такое. А что?

– Удивительно. В моё время тоже так говорят. Но я считал, что это выражение недавно появилось.

– Не вижу ничего удивительного. Говорим-то мы по-русски, верно? А значит, и выражения легко могут быть одинаковые в разные времена.

Это был длинный день. И они вернулись к этому разговору ближе к вечеру, успев переделать кучу дел. И даже часок поспать – в счёт недосыпа предыдущей ночи и для того, чтобы бодро встретить ночь предстоящую. Потому что именно предстоящей ночью Симай и задумал провести операцию по обнаружению и возможному последующему уничтожению заграничного вампира Бертрана Дюбуа.

План у кэрдо мулеса родился следующий: они с Андреем притворятся путешественниками, ограбленными разбойниками на позднем вечернем Калужском тракте.

– Ты, как и раньше договаривались, русский, но из Америки. Не бедный. Путешествуешь по России-матушке, ищешь себе дела по душе и прибытку. А я – твой проводник и помощник. Человек вольный, работающий за деньги. Значица, ехали мы из Калуги в Москву, надеялись успеть к заставе до заката, да подзадержались – лошадь моя захромала, перековывать пришлось. Ну и напоролись на засаду разбойничью. Еле живые ушли. Лошадей потеряли, конечно. Ты человек в России новый, тебя плохо знают, но надеешься на протекцию, собственную голову, кошелек и удачу. Потому как слышал, что император Пётр ищет и привечает людей деловых и хватких. А ты как раз такой и есть. К тому же ещё и с деньгами. В общем, пусти, хозяин, переночевать нежданных путников, от разбойного нападения пострадавших, окажи гостеприимство. Мы даже и заплатить готовы, потому не какие-нибудь нищеброды, а люди с достоинством. Ну а там разберёмся – главное, в усадьбу попасть.

Сыскарь хотел было выразить сомнение в том, что их действительно пустят в усадьбу ночевать, но промолчал. Харитон Порфирьевич одобрил в целом план Симая, и Андрей подумал, что слово представителя двадцать первого века в веке восемнадцатом – первой его половине – не может весить слишком много, если касается обычаев и жизнеустройства. Потому как не обладает достаточной информативной поддержкой.

– Значит, договорились, – подвёл итог совещанию Симай. – Лошади за тобой, Порфирьевич. Всё должно быть как взаправду. Я даже пальну в воздух пару раз. А потом твой человечишка лошадок заберёт. Только смотри, чтобы надёжный оказался человечишка, не болтливый. Имеется такой?

– Найдём, – пообещал управляющий.

– Вот и славно. И ещё нам нужен кузнец.

– А кузнец-то зачем? – удивился Харитон Прфирьевич. – Или ты думаешь, я вам неподкованных лошадей дам? Обижаешь, кэрдо мулеса.

– Порфирьевич, ты, право, иногда как дитё малое неразумное бывашь. При чём здесь лошади? Пули серебряные я, по-твоему, сам лить буду? К слову, о пулях. С тебя ещё и серебро.

– Э! Мы так не договаривались!

– Так мы и о лошадях не договаривались. Только скажи на милость, как я тебе вампира добывать стану без серебра? А если он ещё и князем окажется? Не жадись, Порфирьевич. Сказавши «аз», говори и «буки».

– Вот же чертяка цыганская, – вздохнул Харитон Порфирьевич. – И много серебра требуется?

– Ерунда. Малой гривенкой[5]5
  Малая гривенка – 48 золотников, 204,8 грамма.


[Закрыть], думаю, обойдёмся.

– Малой гривенкой! Не жирно будет?

– В самый раз. Это с изрядным запасом учти. Лучше пусть останется, чем не хватит.

Затем они перебрались в гостевую комнату на первом этаже усадьбы, которую им выделил Харитон Порфирьевич для подготовки и отдыха. Там было всё что нужно – два топчана, стол, стулья, шкаф для одежды. Управляющий ушёл, а Сыскарь, предварительно выпросив чистую холстину, сел за стол чистить «Грач» после ночной стрельбы. Симай, не скрывая любопытства, пристроился рядом. И, конечно же, немедленно засыпал Андрея вопросами по устройству незнакомого ему и удивительного оружия. Сыскарь, как мог проще, объяснил.

– Порох засыпается сюда, в гильзу. Это – пуля со стальным бронебойным сердечником. Всё вместе – гильза с пулей – называется «патрон». В магазине – эта вот штука с пружиной внутри называется магазин или обойма – восемнадцать патронов. Патрон в ствол подаётся пружиной. Боёк бьёт по капсюлю, тот воспламеняет порох, пуля вылетает. Тут же автоматически, как бы сама собой, выбрасывается пустая гильза, подаётся следующий патрон и можно снова стрелять.

– Чудеса!

– Никаких чудес. Всего лишь техника.

– И как вы там, в будущем, с такой техникой ещё не поубивали друг дружку напрочь! Это ж как легко – знай себе жми на спуск да эти… обоймы меняй.

– Да что обоймы… Ты не поверишь, но у нас есть бомба, которая за раз может сравнять с землёй такой город, как Москва. И ничего, живём.

– Врёшь, – не поверил цыган.

– Если бы, – вздохнул Сыскарь – Ядерная бомба называется. От слова «ядро».

– Ядро – это понятно. А против вампиров, упырей или, скажем, тех же оборотней такая бомба годится?

– Она против всего годится. После неё один пепел остаётся, и в том месте, где она взорвалась, несколько лет людям появляться нельзя, чтобы смертельно не заболеть.

– Нет, – подумав, пришёл к выводу Симай. – Ну её. Уж больно страшная. Обойдёмся старым добрым серебром, деревом и сталью.

– А что, сталь против вампиров годится? Не знал.

– Это смотря как сталь употреблять. Ежели голову снести долой, как минувшей ночью оборотням, то годится вполне. А в пулях твоих – не знаю. Я для своих пистолетов серебряные у кузнеца отолью. Ещё и попа местного попрошу молитвы над ними прочесть да святой водой окропить. Для надёжности.

– Может, тогда и над моими пулями пусть молитвы почитает? Не заменять же мне их серебряными – испорчу только патроны.

– Пусть, – согласился кэрдо мулеса. – Хуже точно не станет.

– И ещё. Скажи мне, пожалуйста, чем вы смазываете различные механизмы? Те же часы, к примеру, или замки твоих пистолетов? А то масла-то ружейного я с собой прихватить не догадался.

– Часы, вроде, костяным маслом смазывают. А пистоли или, скажем, фузеи – деревянным. Потому как костяное на морозе быстро замерзает, не по нашему климату им оружие мазать.

– Деревянное масло… Это что?

– Так знамо что. Елей, другим словом. Из олив грецких, слышал, его гонят и к нам везут в обмен на то же льняное или конопляное. У нас-то оливы не растут – холодно им, а в Греции, наоборот, конопля и лён не приживаются.

– Так это оливковое масло?

– Ну!

– Хм. Тогда обойдусь, пожалуй. Не уверен, что моему пистолету будет полезен елей. Хватит пока и той смазки, что есть. А дальше поглядим.

В общем и целом на подготовку к опасному делу ушёл целый день до самого вечера, когда к усадьбе собрался окрестный деревенский люд – поглазеть, как будут жечь тела оборотней. По всему пока выходило, что оборотни пришлые, которых незнамо каким ветром и откуда занесло в эти края. Об этом и поведал товарищам Харитон Порфирьевич незадолго до импровизированного аутодафе.

– Не удивлюсь, если они шли в Москву, – сказал Симай. – Там сейчас всякой нечисти раздолье.

– Почему? – спросил Сыскарь.

– Порядка меньше стало с тех пор, как царь Пётр Алексеевич столицу в Санкт-Петербург перенёс, – со вздохом пояснил Харитон Порфирьевич и, оглянувшись по сторонам и понизив голос, добавил: – Да и хозяин Москвы нынешний Ромодановский Иван Фёдорович, хоть и власть большую имеет, а с батюшкой своим, князем-кесарем Фёдором Юрьевичем, в сравнение идти не может. Уж больно мягок.

– А вам бы всё твёрдую руку на загривке, – буркнул Симай. – Не надоело?

– Так это ж только тебе, бродяжьей цыганской душе, порядок в государстве – что нож острый, – сказал степенно управляющий. – А нам, людям ответственным да хозяйственным, желательно, чтобы всё было по закону.

– По закону тебе, Порфирьевич, будет на том свете. Не знаю, правда, райскому или адскому, но – будет, не сомневайся. А в этой жизни закон, что дышло, сам знаешь. Куда повернул, туда и вышло. Особливо у нас в России.

– Ты, Симай, язык-то придержи, – незлобливо посоветовал Харитон Порфирьевич. – Уж больно он у тебя болтливым иногда бывает. Не ровен час, услышит кто и донесёт – будешь в Преображенском приказе объяснять, откуда ты такой говорливый взялся.

– Так глава-то Преображенского приказа, а теперь ещё и Тайной канцелярии у нас кто? – засмеялся Симай. – Князь Иван Фёдорович! Сам же говоришь, он мягок, не в пример отцу. А у меня к тому же и грамота имеется от самого Брюса. Чай, тоже не последний человек в государстве. Авось, пронесёт.

– Колдун твой Брюс, – буркнул управляющий. – И чернокнижник. Натуральный. Сидит, как сыч, в башне своей на Сухаревке, и чем там занимается – никому не ведомо. А только бают люди, что нечистыми делами. Ох, нечистыми. Смотри, как бы не загреметь тебе с твоим покровителем, куда Макар телят не гонял.

– Ты, Порфирьевич, почаще людские байки повторяй – авось умнее станешь, – сказал цыган. – У Брюса в башне на Сухаревке – обсерватория, то всем ведомо. Чтобы отроки, кои в начальных классах тамошней навигацкой школы науки постигают, могли звёзды и планеты изучать. Императору нашему и царю-батюшке Петру Алексеевичу оченно та обсерватория и школа дороги. – Голос Симая быстро окреп, набрал силу и уверенность. – С колдовством же и чернокнижием Брюсу дело иметь приходится по необходимости. Колдунов чёрных да ведьм у нас на Руси с избытком, а то ты не знашь. Одно подворье Крутицкое[6]6
  Крутицкое подворье – резиденция московских патриархов. В описываемое время, после упразднения Петром Первым патриаршества в 1711 году, крутицкие митрополиты были понижены в ранге до епископов (исключая митрополита Игнатия Смолу).


[Закрыть] с ними никак справиться не может. Особливо теперь, когда всем в церкви заместо патриарха Священный Синод заправляет. Ежели б справлялось, ты не меня с Андрюхой, а батюшку местного попросил бы с французским вампиром потягаться. Но ведь не попросил же, а?

– Местный батюшка зело со змием зеленым бороться горазд, – вздохнул Харитон Порфирьевич. – Куда уж ему с вампиром…

Сыскарь слушал незлобливую болтовню-перепалку Симая с управляющим имением князя Долгорукого и тихо млел. Одни только имена, отчества и фамилии наряду с должностями, то и дело всплывающие в разговоре, могли вогнать в священный трепет любого историка.

Царь Пётр Первый, Пётр Алексеевич. Он же император Пётр Великий. Строитель, реформатор, легенда. Неизвестно, чего пролил больше – пота своего и народного или людской крови.

Ромодановский Иван Фёдорович и отец его Фёдор Юрьевич. Князи-кесари, полноправные властители России в период отлучек царя Петра из страны (а отлучался он часто).

Брюс Яков Вилимович – друг и сподвижник Петра Первого, учёный, алхимик, талантливый артиллерист и, опять же, по слухам, знаменитый колдун из непонятной и страшной Сухаревой башни…

Обо всех этих и других исторических личностях новые знакомые Андрея говорили примерно так же, как и сам Сыскарь неоднократно говорил о президенте страны, премьере или крупном российском чиновнике, обсуждая их характер, поступки и слухи, с ними связанные. Так, что сразу, без всяких иных доказательств, становилось понятно: это не сон. Он, Сыскарёв Андрей Владимирович по кличке Сыскарь, и впрямь оказался в прошлом. Теперь на дворе май месяц одна тысяча семьсот двадцать второго года, и в этом мире, где оборотни, вампиры, упыри, колдуны и ведьмы считаются самым обычным явлением, ему придётся выживать. И выискивать любые способы вернуться домой. Чего бы это ни стоило.

Глава 18

Как удачно, что моя школьная любовь Светка Зубарева была заядлой лошадницей, и я худо-бедно умею ездить верхом, думал Сыскарь, покачиваясь в седле. Но этого явно мало. Похоже, учиться здесь придётся очень многому. Начиная от умения пользоваться кресалом и огнивом и обходиться без электричества и туалетной бумаги (да и вообще без бумаги, она тут большая ценность) и заканчивая способами обнаружения и уничтожения оборотней, упырей, вурдалаков и прочей нечисти. Раньше я бы добавил «сказочной», но теперь не добавлю. Своими глазами видел. И еще не известно, что мне предстоит этой ночью. Если, как утверждает Симай, мы, возможно, будем иметь дело с вампиром и даже князем вампиров, то тебе, Сыскарь, не позавидуешь. Оно и раньше-то особо завидовать было нечему, а сейчас и вовсе дело швах, как, помнится, любил говаривать дед…

Чуть более получаса назад они скрытно, верхами, покинули усадьбу князя Долгорукого, где под всеобщее народное ликование жгли трупы оборотней, и направились вниз, к Калужскому тракту. Им предстояло проехать по нему с полторы версты по направлению к Москве, затем оставить лошадей в условленном месте и дальше действовать по плану.

Солнце ушло за горизонт, но закат ещё не остыл, и его жёлто-оранжево-багровая полоса тянулась и тянулась над лесом, охватывая большую часть окоёма. Лето было совсем уже рядом, и ночи становились всё короче. И слова богу. Сыскарь представил себе на секунду, что сейчас не середина мая, а, скажем, января и невольно поёжился. Тысячевёрстные пространства России, занесённые снегом, скованные морозом, продуваемые ледяными ветрами от края и до края. И не единого электрического огонька. Не говоря уже о батарее центрального отопления. Бр-рр.

– Здесь, – негромко сказал Симай и натянул поводья, останавливая лошадь.

Вправо от тракта уходила наезженная телегами колея.

Как же они тут осенью да ранней весной ездят по таким дорогам? Ох, понятно, отчего все европейские завоеватели ломали о Россию зубы. Тут в распутицу не то проехать – пройти большая проблема. Одни только монголо-татары с ней и справились. Потому как тоже привычны в своих степях бесконечных не к дорогам, а направлениям…

– Спешиваемся?

– Чуток дальше, – ответил Симай. – Вот там, у опушки.

Они привязали коней к крайним деревьям, после чего Симай дважды выпалил из своих пистолетов обычными свинцовыми пулями, зарядил серебряные, и дальше они отправились пешком. Закатного света пока хватало, чтобы хоть как-то разглядеть дорогу.

– Погоди-ка, – Симай остановился, достал из сумки нечто вроде маленькой склянки, вытащил пробку, протянул склянку Сыскарю. – На, хлебни. Один глоток, не больше.

– Что это?

– Зелье для ночной работы. Обостряет все чувства и силы придаёт. Видеть будешь как филин, чуять как собака, бегать как лошадь.

О как. И здесь, оказывается, в ходу наркотики и стимуляторы. Прикольно.

– Без этого не обойтись?

– Хочешь жить, пей. Если этот француз вампир или, хуже того, князь вампиров, то придётся туго. Это тебе не оборотень деревенский обыкновенный – «мама» сказать не успеешь, как будешь с ангелами псалмы распевать. Или с чертями похабные частушки, это уж как получится.

– А если он не вампир?

– А если по шее? Делай, что говорят.

– Симай, давай сразу договоримся. – Сыскарь взвесил в руке склянку, понюхал содержимое. Запах был резковатый, но не сказать, чтоб отвратительный. Что-то явно травяное и на спирту. В смысле, на спиртном. Вряд ли кэрдо мулеса смог бы раздобыть в эти времена чистый спирт. Или смог бы? Не важно.

– О чём?

– Главного среди нас нет. Мы напарники, товарищи с равными правами. Так что не стоит на меня наезжать.

– Ты так думаешь? – прищурился Симай.

– Уверен. Понятно, что у тебя опыта больше и вообще ты местный. Но и я не лыком шит.

– Ладно, – сказал кэрдо мулеса. – Давай проверим, так ли это. Прямо сейчас. Верни-ка склянку. А то ещё разобьём, не ровен час.

По ощущениям Сыскаря, на драку ушло минуты три. Много – четыре. Один раунд с прицепом. Симай был на полголовы ниже ростом, но шире в плечах. Силы, быстроты и ловкости охотнику за нечистью тоже было не занимать. При этом сразу выяснилось, что рассказы о якобы подавляющем превосходстве современного рукопашного боя над тем, каким пользовались в старину, – туфта. Симай драться умел. И очень неплохо. Впрочем, умел и Сыскарь. К тому же руки у Андрея были длиннее в любом случае.

В самом начале Сыскарь, недооценив противника, пропустил подсечку и оказался на спине. А когда вскочил на ноги, тут же получил болезненный боковой в ухо. Следующий он успешно блокировал и ответил классическим прямым в челюсть. Не попал, но статус-кво был восстановлен, и бойцы закружили друг против друга, как два бездомных городских пса, претендующих на главенство в стае. Собственно, так оно и было.

Драка закончилась после того, как Сыскарь получил сильный удар кулаком в грудь и сделал два неуверенных шага назад, опустив руки. А когда цыган прыгнул вперёд – добивать, Сыскарь выбросил правую ногу в классическом «бразильском кике» и попал.

– Как будто ведро на голову нахлобучили, а потом оглоблей приложились, – сообщил о своих ощущениях Симай, когда ему помогли встать. – Лихо брыкаешься, что твоя кобыла. Научишь?

– Будет время и желание – научу, – пообещал Сыскарь. – Ну что, с дедовщиной покончено, как я понимаю?

– С чем-чем?

– С выяснением, кто тут у нас главный и старший.

– Хрен с тобой, уговорил. Но самому на рожон лезть не советую. В нашем деле подход нужен.

– Подход в любом деле нужен. И, повторяю, твои опыт и мастерство признаю и готов учиться. И давай сразу ещё одно дело решим, раз уж начали.

– Это какое?

– Как ловэ[7]7
  Ловэ – деньги (цыганск.).


[Закрыть] заработанное будем делить?

– Ты смотри, какие слова знаешь. Ловэ… Делить понятно как. Тебе восьмушку, мне – остальное.

Сыскарь на секунду задумался, прикидывая.

Вот же цыганская рожа, дай волю – без штанов оставит.

– Мне – три восьмушки, тебе пять. И то лишь из моего к тебе уважения.

– Ага, ты ещё половину сразу потребуй. Ладно. Тебе четверть мне – три. Для начала. А там поглядим.

Вот это уже напоминало справедливую делёжку. Требовать половину и впрямь было бы чистой борзостью. Ничего, мы своё ещё возьмём. Лучше, конечно, возможностью как можно быстрее вернуться домой. Всё, сказал он себе, хватит непрерывно думать об этом. Сказал пару раз, и достаточно. Потому что от подобных мыслей полшага до жалости к себе.

А там и отчаяние с унынием затопят душу – пикнуть не успеешь. Нет уж. Самое лучшее в подобных ситуациях – действовать. Делать хоть что-то. Но – делать. Не сидеть на месте и не думать о том, какой ты несчастный. Вот он и делает. Сегодня ночью охотится на вампиров. Завтра же увидим, чем заняться. Будет день, будет и дело. И признаем честно. То, что ему срезу же повстречался Симай – большая, и даже можно сказать, невероятная удача. Везуха в чистом виде.

Он представил, что случилось бы с ним в первую же ночь, не выйди к его костру кэрдо мулеса, и внутренне содрогнулся. Да, повезло. А посему не станем гневить бога и сетовать на несчастную судьбу. Он жив, здоров и рядом с ним новый товарищ, на которого, как уже выяснилось, вполне можно положиться. Что ещё надо?

Тем временем Симай приложился к склянке и вновь протянул её Сыскарю.

– Пей, не дури.

Зелье подействовало примерно через полкилометра. Словно кто-то невидимый и всемогущий нащупал в организме рычажки, отвечающие за настройку всех пяти чувств, и перевёл их в положение «максимум». Заодно и влил в жилы доброе ведро свежих сил – трать не хочу. Аж мышцы изнутри словно зачесались. И ночная темнота, уже почти полностью затопившая окрестности и лишь слегка разбавленная позднезакатным светом неба на западе, стала гораздо прозрачней – сквозь неё можно было теперь разглядеть и колею под ногами и отдельные стволы деревьев, подступающих к дороге с двух сторон, и даже детали одежды и черты лица Симая, шагающего рядом.

Сыскарь резко и глубоко потянул ноздрями воздух.

Так и есть. Уж не знаю, как чует собака, но запахов точно прибавилось. Словно под нос сунули целый букет из разнообразных цветов, трав и листьев. И слух явно обострился. Он готов был поспорить, что шорох и едва слышное пофыркивание, раздающиеся справа от него в траве, издаёт не кто иной, как ёж, вышедший на ночную охоту. Надо же. Раньше бы заметил, наверное, только после того, как наступил.

– Ух ты, – сказал он негромко. – Вставило. И надолго это?

– Часа на три-четыре, – ответил Симай. – Успеем. Здесь уже совсем рядом. Сейчас немного в гору, потом вниз к речке, через мост и, считай, на месте.

Когда взобрались на пригорок, неожиданно усилившийся ветер упирался им в спины, и только поэтому дым от костров они не учуяли раньше, чем увидели сами костры. И не услышали голосов – тот же ветер относил их за реку, искусно смешивал с шумом древесных крон, маскируя под лепет ветвей и листьев. А на гребне пригорка закончился и лес – дальше вниз до самой реки тянулся сплошной луг.

Числом ровно пять горело костров на речном берегу. Бросая колеблющийся рыжий свет на шатры и повозки. И фигуры людей, сидящих и снующих вокруг и рядом с огнём. Теперь были слышны и голоса – мужские, женские. Чей-то негромкий и отчего-то кажущийся не слишком весёлым смех. Гортанный возглас. Детский плач. Начатая и оборванная песня.

– Не было печали, – негромко произнёс Симай и вздохнул. – В иное время я бы, может, и обрадовался. Или хотя бы не огорчился. Но не сейчас.

– А что такое? – осведомился Сыскарь.

– Не видишь? Табор цыганский впереди у реки. И прямо у нас на дороге. На мост, их минуя, никак не попасть. А обходить и вплавь перебираться на тот берег неохота.

– Брод?

– Не знаю, есть ли. И где, если есть.

– Да ладно. Идём себе, никого не трогаем. К тому же мы вооружены.

– Не хотелось бы мне стрелять в сородичей.

– Даже так? – приподнял бровь Сыскарь. – Мы ж безлошадные, что с нас брать? И потом. Разве цыгане – разбойники и душегубцы? Воров, мошенников и торговцев краденым среди них хватает, понятно. Даже в моё время это до сих пор так, увы. Но грабить на дорогах?

– Рома, они разные бывают, – вздохнул Симай. – Как и вы, русские. Да и все остальные на земле, кого ни возьми.

– Мы русские… Ты так говоришь, будто сам не русский.

– Я? – с искренним удивлением переспросил Симай. – Русский?

– А чей же? Русский и есть. Родился в России, здесь живёшь и зарабатываешь на жизнь, говоришь и думаешь по-русски. Подозреваю, что и писать-читать по-русски умеешь. Значит, русский.

– Грамоте обучен, – подтвердил Симай. – Но всё равно я ром. Цыган. Хоть и русский цыган, тут ты прав.

– Но не простой, – усмехнулся Сыскарь.

– Кэрдо мулеса, да. Таких, как я, почти и нет, считай.

– Вот и пошли, кэрдо мулеса. А то ночь кончится, пока мы тут с тобой судить да рядить будем, боимся мы или нет.

– Кэрдо мулеса ничего не боится!

– Дык! Никто и не сомневается. Пошли уже.

– Я первый, ты за мной. И вперёд не лезь.

– Как скажешь.

От гребня пригорка до цыганского лагеря было, по прикидкам Сыскаря, метров четыреста, и больше половины этого расстояния они прошли молча. Когда же до первого к ним костра оставалось сотни полторы шагов, Симай остановился и присел на корточки, молча показав рукой – делай, как я. Сыскарь присел рядом.