Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 25

Третьи петухи пропели ровно в тот момент, когда Сыскарь и Симай передали уздечки волшебных цыганских коней из своих рук в руки Баро.

– Эх, не успели договор подписать! – воскликнул старый цыган.

– Не страшно, – сказал Сыскарь. – Мы дали слово. Можете быть спокойны.

Ночь ещё не отступила, но небо на востоке заметно побледнело. И вместе с ним побледнели, утратили плотность и краски обитатели мёртвого табора. Их пока было видно, но с каждой минутой всё хуже и хуже – фигуры словно таяли, медленно растворялись в окружающем предрассветном сумраке.

– Как мне тебя найти? – спросил у Лилы Симай. – Это возможно?

– Всё возможно для того, кто очень сильно хочет и готов дорого платить за своё желание, – улыбнулась мёртвая цыганка печальной улыбкой. Тем не менее улыбка словно оживила на две секунды ее исчезающее лицо, вызвав у Сыскаря смутную мысль о Чеширском коте из «Алисы в стране чудес».

– Я заплачу, сколько скажешь, – гордо выпрямился Симай.

– Дурак, – сказал Баро. – Зачем тебе это? Нас нельзя воскресить, никого.

– Кто говорит о воскрешении? Просто увидеть. Ещё разок.

Баро молча и горько усмехнулся.

– Мы будем здесь же через три ночи на четвёртую, – сообщила Лила после короткой паузы. – Сможешь – приходи. Увидимся.

– Я приду, – пообещал Симай.

– Не зарекайся. Если не придёшь, я не обижусь.

Вот интересно, подумал Сыскарь, смогу ли я когда-нибудь хоть кому-нибудь там, у себя, в своём времени, рассказать то, что вижу сейчас? И не потому, что вернуться не удастся. Просто не повернётся язык.

Он посмотрел на восток и увидел, что первые, пока ещё очень бледные оттенки розового окрасили небо над кромкой леса.

– Пора, – сказал Бертран. – Скоро взойдёт солнце.

И с этими его словами мёртвый табор растаял окончательно. Только алые жаркие угли в почти угасших кострах свидетельствовали о том, что те, кто находился здесь уже почти прошедшей ночью, были вполне материальны.

В усадьбу Бертрана Дюбуа они успели вовремя. Для Дюбуа. Почти рассвело, но солнце ещё не поднялось над горизонтом. В тщательно затенённом кабинете со ставнями на окнах не только снаружи, но и внутри, французский вампир зажёг свечи на трёх канделябрах и предложил гостям присаживаться в кресла.

– Вы голодны? – учтиво осведомился он. – Могу приказать подать вина, хлеба и холодного мьяса. Или сыра. Ночь была трудной, надо поддержать силы.

Сыскарь и Симай переглянулись.

– Не откажемся, – буркнул цыган.

– Только вина не надо, – добавил Сыскарь. – Лучше чая. Нет чая – молока, кваса или просто воды. Нам ещё работать.

– Работать? – удивился Симай.

– А ты собрался здесь ночевать? – удивился навстречу Андрей.

Цыган впал в задумчивость.

– Что такое «по горячим следам», знаешь? – Сыскарь достал сигарету, подумал и спрятал обратно. Сигарет оставалось совсем мало, а до каких-либо запасов табака и трубки он пока не добрался.

– Догадываюсь.

– Вот и хорошо. Значит, должен понимать, что чем раньше мы начнём поиски Дарьи Сергеевны и Харитона Порфирьевича в Москве, тем лучше. Если они в Москве, знамо дело.

– В Москве, – сказал Симай. – Задницей чую. Больше им некуда податься, там спрятаться проще всего, в большом городе, где тыщи народу.

– Я тоже думаю, что они в Москва, – сообщил вампир. – Но сегодня мнье туда не попасть. Солнце.

– Это не столь важно. Мы можем отправиться туда первые, а вы к нам присоединитесь. Только определимся с местом и временем встречи.

– Эй! – воскликнул Симай. – Прежде чем о месте и времени договариваться, давайте о наших отношениях договоримся. Кто-то, если я ничего не путаю, говорил о золоте, которое он не прочь заплатить за оказанную помощь?

– Я мог бы отказать, – сказал Бертран. – Потому что наш интерес одинаковый.

– Не одинаковый, – возразил Сыскарь.

– Э… ладно, близкий.

– Одинаковый и близкий – разные вещи. Чтобы их уравнять и требуется золото.

– Хорошо сказано! – хмыкнул Симай.

– Ладно, ладно, – примиряющее выставил перед собой ладони вампир. – Я нье спорю. Сколько стоит ваша работа?

– Дорого, – растянул губы в улыбке цыган. – Три рубля.

– За седмицу?

– За сутки. День и ночь.

– Ха-ха, – сказал Бертран. – Полтина – красная цена. На двоих.

– И правда смешно. Четыре.

– Что?

– Что слышал. Четыре рубля. По два на брата.

– Ладно, два на всех. Хоть это и грабёж.

– Пять, – хладнокровно сказал Симай.

– Чёрт с вами. Пятнадцать за седмицу.

– Двадцать пять.

– Двадцать. Золотом.

– По рукам. И десять задаток. Найдём раньше – разницу вернём.

– Плюс две лошади, – добавил Сыскарь. – Не пешком же нам в Москву шагать.

Француз только вздохнул.

– Ты не переживай так, – посоветовал ему Симай. – Наоборот, радоваться должен.

– Чему? – с искренним недоумением осведомился вампир.

– Своему везению. Не встреть ты нас, кто б тебе помог, сам подумай? Обер-полицмейстер Греков Максим Тимофеевич[11]11
  Греков Максим Тимофеевич – полковник, бригадир, первый обер-полицмейстер Москвы с 11 апреля 1722 года по 23 декабря 1728 года.


[Закрыть]? Так он месяц всего в должности, небось не освоился ещё. К тому же неизвестно, согласился ли бы он тебе помогать или сразу бы сдал в Преображенский приказ Ромодановскому. На Москве кровососов не любят, знаешь ли. Даже за лаве.

– Ты только на себя много не бери, – сказал Бертран. – Послушай доброго совьета. То, что я согласен платить этьи деньги, нье значит, что я их выкидывать. Украдьёте и убьежите, я вас достану. И тогда, пожалуй, забуду, что пью только кровь животных.

– Напугал, – сказал насмешливо Симай. – Успокойся. Ещё никто не мог обвинить Симайонса Удачу в том, что он не выполняет договор.

Понтярщик и хвастун ты, Симайонс Удача, каких свет не видывал, подумал Сыскарь, а вслух произнёс:

– Хватит вам причиндалами меряться, давайте к делу. Кто-нибудь видел раньше подобное? – Он выложил на стол золотую пуговицу, подобранную в людской избе.

Первым взял пуговицу Бертран. Повертел, нахмурился, пожал плечами, отдал Симаю.

– Это пуговица, – сказал. – От кафтана. Где нашёл?

– В людской избе, – ответил Сыскарь. – Думаю, это пуговица с кафтана убийцы. Откуда бы в людской на полу золотым пуговицам валяться? Вот только не пойму, что на ней за знак изображён. Похож на букву «Аз» с двойной перекладиной. Но сдаётся мне не «Аз» это. И не латинское «А» тоже.

– Правильно сдаётся, – сказал Симай. – Это и впрямь не «аз». Это знак Велеса. Перевернуть надо, вот так, – он показал.

– Кого? – спросил Сыскарь, глядя на знак, который теперь напоминал латинскую букву «V», разделённую пополам теми же двумя поперечинами.

– Велес – старый русский бог, – пояснил Симай. – Хозяин Нави, главный в лесах. Мне бабка-шувани про него рассказывала. Их много раньше было, богов этих. Перун, Сварог, Велес… До того как Русь христианство приняла. Да и сейчас кое-где их почитают.

– А, вспомнил. Велес. Кажется, был такой, действительно. Ну и что? При чём здесь Велес? Тот, кто перерезал кучу народу в поместье князя Долгорукого, Велесу, что ли, поклоняется? Не вижу связи.

– Какой связи?

– Связи между убийством с похищением и древним славянским богом Велесом, – терпеливо пояснил Сыскарь. – По-моему, русские боги не требовали человеческих жертвоприношений. Или я ошибаюсь?

На часах была половина седьмого утра, когда они закончили импровизированное совещание в кабинете Бертрана. Часть этого времени Сыскарь потратил на то, чтобы объяснить присутствующим элементарные основы сыска. Впрочем, компаньоны ему попались понятливые, хватали всё на лету. И, когда Сыскарь высказал гипотезу о том, что дело это может быть политическим, Бертран с ним согласился, поскольку точно знал: в Париже посол России во Франции князь Василий Лукич Долгорукий именно и занят тем, что старается утвердить императорский статус своего государя – Петра. Если Франция примет официально Петра Первого не просто как царя Московии, а императора Российской империи, то это примет и вся Европа. Что, согласитесь, дорогого стоит. Вот и получается, что совершить разбойное, с убийством и похищением, нападение на имение князя – это нанести удар не только по Василию Лукичу, но и в какой-то мере по самому Петру. А это, ребятушки, уже совсем другое дело. Тут государственной изменой пахнет. На подобное может только тот пойти, кто чувствует за собой очень большую силу. Что частично и подтверждает золотая пуговица. Не носят обычные душегубцы кафтанов с золотыми пуговицами. А уж с такими пуговицами – тем более…

– В общем, дело ясное, что дело тёмное, – подытожил Сыскарь и с хрустом потянулся. – И вот о чём ещё не следует забывать. Искать убийц и похитителей будем не только мы, но и государевы люди. Плохо себе представляю, как устроена эта самая полицейская канцелярия Москвы, но это не важно. Будут. Дело-то громкое – нападение на усадьбу князя! И не просто князя, а посла России во Франции. Или я не прав?

– Прав, – коротко ответил Симай. – Будут.

– Вот. А значит, мы первые, кто попадает под подозрение о совершении данного кровавого злочинства.

– Ни хера себе, – сказал цыган и громко сглотнул. – Как-то я об этом не подумал. А ведь верно. Мы там были, и нас наверняка видели. Потом исчезли. И что? Учинят розыск, начнут спрашивать… Ой, ё… – Он схватился за голову.

– Что такое? – спросил Андрей озабоченно. – Ты чего?

– Чего, чего… У меня и так слава та ещё – убийца оборотней да упырей, цыган опять же, а тут ещё и это. Скажут, если не сам убил, так навёл! Кому, как не цыгану, человеку со всех сторон ненадёжному, душегубцев навести?

– Не кипешись раньше времени, – посоветовал Сыскарь. – Поживём ещё. Нет, в голове это держать надо, я не зря предположение высказал. Однако в самой усадьбе все свидетели мертвы, а деревенские… Если даже и скажут чего, то нас ещё поймать надо. А если и когда поймают, то их слово против нашего. Кому поверят?

– Ты что, дурной? – покрутил пальцем у виска Симай. – Вера тут вообще ни при чем. Да нас тут же на дыбу. А там уж во всем признаемся, что было и чего не было.

– Как это – на дыбу, по какому праву?

– По праву сильного. Понеже им так выгодно. Преступники пойманы? Пойманы. Признались? Признались. Всё, дело закрыто. Один выход у нас.

– И я даже знаю, какой – вздохнул Сыскарь. – Надо успеть раньше.

– Да, поймать настоящих. Тех, кто убил. И Дарью с Харитоном освободить, если живы они ещё…

Коней вампир Бертран Дюбуа предоставил добрых. С волшебными цыганскими, понятно, было их не сравнить, но всё же это были не старые едва живые клячи, а здоровые выносливые животные, которых, это было сразу видно, неплохо кормили и за которыми нормально ухаживали. Было без четверти восемь утра, когда Симай и Сыскарь, позавтракав, покинули усадьбу, договорившись с Бертраном о будущей встрече в Москве и прочих действиях. К тому же Андрей переоделся, позаимствовав у вампира шёлковую рубашку, старые сапоги, слегка поношенный кафтан и треуголку, прежнюю же свою одежду и обувь, не считая нижнего белья и джинсов, поместил в седельную дорожную сумку.

Сапоги и треуголка пришлись впору, а вот рукава рубашки и кафтана оказались коротковаты – Сыскарь был гораздо выше ростом. Сошлись, однако, на том, что на первое время сойдёт и так, особенно если побольше выпустить манжеты. А в Москве можно будет, ежели возникнет необходимость, прикупить одежду по размеру. Как истинный француз, Бертран Дюбуа попытался было, удержать за одежду какие-то деньги, но был пристыжен и уверен в том, что мелочиться в таком важном деле, как спасение любимой из рук супостата, не след. Понеже, в первую голову недостойно сие совсем не бедного французского вампира, который собрался жить почти вечно, а во вторую – просто вредно.

– Вредно? – изумился Бертран. – Длья чего?

– Для всего, – объяснил, как отрезал, Симай.

Крыть вампиру было нечем, и он сдался.

– И бумагу бы мне ещё справить в Москве какую-нибудь достоверную, – сказал Андрей, когда усадьба Бертрана скрылась за деревьями.

– Какую ещё бумагу?

– Ну… как это у вас называется, не знаю. Грамоту, что ли? О том, что такой-то и такой-то, Сыскарёв Андрей сын Владимира, действительно человек вольный, свободный, является купцом или там предпринимателем. Или даже, чем чёрт не шутит, дворянином, пусть и без крепостных душ. Препятствий не чинить, а наоборот, всячески содействовать. Подпись важного лица и печать.

– Хм… Зачем тебе?

– На всякий случай. Ты же сам говорил, что у тебя есть грамота от Брюса, по которой ты спокойно своим делом непростым занимаешься. Вот и мне нужна. На Руси, известное дело, человек без грамоты и не человек вовсе.

– Грамота от Брюса… – вздохнув, повторил Симай и понизил голос. – Тут видишь какое дело, Андрюха… Нет её у меня.

– Опа. Соврал, что ли?

– Я к Якову Вилимовичу за малым на приём не попал и грамоту такую не получил. Считай, в сумке уже была. Но в последний момент ему срочно уехать пришлось. Так и не встретились. Вот я теперь заявляю при нужде, что есть у меня такая грамота. Хранится в надежном месте. Верят. Да не нужна она на самом деле. И так все знают, кто такой Симайонс Удача!

Последовал разговор об удостоверениях личности, в ходе которого стороны искренне стремились понять друг друга. Выяснилось, что на сегодняшний день правом жить и разъезжать по России без всяких грамот и документов имеют представители дворянского сословия, офицеры армии и флота (даже не дворяне) духовенство, учителя, врачи, почетные и потомственные граждане в городах, вышедшие из мещанской среды, купцы 1-й и 2-й гильдии. Все же остальные должны иметь «проезжие грамоты», которые по сути приравниваются к тому, что Андрей привык называть словом «паспорт».

– Вот, наконец-то! – воскликнул Сыскарь. – У тебя есть такая грамота?

– На хрена она мне? – удивился Симай. – Делать нечего – челобитную подавать воеводе, ждать потом невесть сколько, мзду ещё давать… Да и всё равно мало кто на неё смотрит, на грамоту эту. Это ж читать нужно уметь, буквы разбирать.

– Э… а как же тогда? – слегка обалдел Сыскарь. – Вот приедем мы сейчас в Москву, остановимся на постоялом дворе…

– Лучше на гостином, – вставил Симай. – Оно дороже, но зато чище.

– А в чём разница?

– Говорю же, чище на гостином. Он для купцов и вообще людей с деньгами. А постоялый – для всех прочих.

– Понял. Добро, пусть будет гостиный. Вот приехали мы на этот гостиный двор, встали на постой. Обязаны мы как-то доложится властям, кто мы такие и по какому делу в Москве? И ежели обязаны, то как здесь без проезжей грамоты обойтись?

– Ты прям как не русский, – ухмыльнулся Симай. – Двугривенный сунул в лапу кому надо – и живи спокойно и делай что хочешь. Мало двугривенного – на полтину или даже рубль. Но это уже в самых крайних обстоятельствах, когда с законом у тебя нелады.

– А кому совать надо?

– Известно кому. Объездному голове. А нынче, когда на Москве канцелярия обер-полицмейстера появилась, то все вопросы и там решить можно. Не тужи, товарищ, – подмигнул он весело. – Когда есть лаве, всякое дело легко скользит. А у нас деньги есть! – Симай дотронулся до шапки, где за отворотом, как уже знал Андрей, у него были спрятаны деньги, и весело расхохотался.

– Ты чего? – удивился частный сыщик.

– Ловко вышло, а? – подмигнул цыган. – Охотились на вампира и с этого же вампира лаве и стрясли! Теперь бы ещё Дарью с Харитоном найти и вовсе будем с тобой с серебра есть и пить. Так что не тужи, Андрюха, со мной не пропадёшь. И помни, пока русский чиновник мзду любит больше, нежели гнева царского страшится, людям свободного ремесла, подобным нам с тобой, по матушке Руси можно гулять вольно.

Действительно, думал Сыскарь, покачиваясь в седле, чего это я и впрямь, как не русский. Или в органах не служил. Грамоту ему! Сунул полтину кому надо – и живи – не горюй, делай свои дела. На том, как говорится, стояла и стоять будет земля русская. Эх, бляха-муха… Что ж, может, оно и нехорошо, но привычнее – точно. Сразу понимаешь, что ты дома. Несмотря на разницу в триста лет. Но всё равно. Мзда мздой, а осторожность проявить не помешает. Да и день на дворе. То, что мы вчера ночью не разглядели, может сегодня проявиться. Не возвращаться же потом, когда уже в Москве будем. Сразу нужно делать, пока здесь. Расспросить народ. В месте, где мы вчера след потеряли. Наверняка есть там, на той речушке, парочка деревень неподалёку. Старост привлечь или кто там у них… Может, кто-нибудь что-то слышал или видел. На мне камзол, сапоги, треуголка. Сойду худо-бедно за знатного. Ну, а Симай типа в услужении у меня, как и договаривались.

Изложил свои соображения напарнику.

– Что ж, – подумав, согласился кэрдо мулеса. – Наверное, ты прав. И даже наверняка прав. Стоит попробовать.

– К тому же нам лучше въехать в Москву другой дорогой, не через Калужский тракт. Это не слишком трудно?

– Да не сказать, чтобы слишком. Можно через Ордынку, к примеру, или ещё как. Не заплутаем. Тут все дороги с тропами или на Москву ведут, или от неё.

– Тогда давай поторопимся, – предложил Сыскарь. – День не бесконечный. Хорошо бы затемно в город попасть. Что-то мне подсказывает, что времени у нас не так много, как того хотелось бы.

– Чуйка?

– Она.

– Тогда давай. Если чуйка говорит, надо слушать.

И они пришпорили коней, переходя на рысь, а затем и в галоп.

Глава 26

Его сиятельство высокорождённый граф и кавалер ордена Андрея Первозванного, а также генерал-фельдцейхмейстер, президент Берг– и Мануфактур-коллегий, под чьим ведомством находилось развитие всего горнодобывающего и заводского дела в России, и прочая, и прочая Брюс Яков Вилимович вошёл в свой кабинет в Сухаревой башне, поставил на стол кружку немецкого фарфора, наполненную горячим чаем, и, по обыкновению, тщательно запер за собой дверь.

Слуг у ближайшего товарища и соратника императора всероссийского Петра Великого хватало, но некоторые вещи он предпочитал делать сам. Например, заваривать и наливать себе чай. И не только это. Как и многие из тех, кто с младых лет бок о бок с царём Петром строил новую Россию, не боясь замарать рук, генерал-фельдцейхмейстер ещё со времён службы рядовым в «потешном полку» десятилетнего Петра (самому Брюсу тогда едва исполнилось тринадцать) не считал зазорным ухаживать за собой самостоятельно. До известных пределов, разумеется. К тому же в свой кабинет, что здесь, в Москве, что в Санкт-Петербурге, Яков Вилимович старался вообще не допускать слуг. А уж если и допускал, то лишь под личным внимательным приглядом. И не потому, что не доверял (хотя и не доверял тоже), а из соображений собственного душевного спокойствия, чтобы, не приведи господи, не разбили или не поломали что-нибудь при уборке.

Побаливала травмированная более тридцати лет назад, в Крымском походе князя Василия Голицына, левая нога. Тележным колесом переехало. А телега-то была плотно гружёная воинским припасом… По молодости зажило быстро, но теперь, когда годы перевалили за пятьдесят, нога всё чаще давала о себе знать. Особенно к перемене погоды. Помогало лишь одно средство.

Слегка прихрамывая, Брюс подошёл к посудному шкафчику, вынул из него початую бутылку рома. Отхлебнул из кружки, долил ромом и снова отхлебнул. И ещё раз долил и отхлебнул.

Горячий чай с ромом будто бы сам побежал по жилам, согревая и утихомиривая всякую боль и неудобство. Добрался и до ноги. Сразу стало легче телу и веселее душе, будто скинул десяток-полтора годков. Доброе лекарство. Жаль, не от всего помогает. От всё ближе подступающей старости, к примеру. Пятьдесят три года днями исполнилось – не шутка. Император Пётр Алексеевич лично поздравил, посидели за полночь, вспомнили молодость…

Эх, молодость, молодость! Бывало сутками напролёт гуляли с царём да Меньшиковым Александром Данилычем, Лефортом-покойником, царствие ему небесное, да Головкиным Гаврилой Иванычем, да прочими молодыми и не очень соратниками-соперниками-товарищами – и хоть бы хны. В бане веником нахлестался, кваску попил, кадку-другую ледяной воды на голову вылил – и снова как огурчик, снова в пьянство да гульбу, как в злую сечу. А куда было деваться? Всепьянейший Собор только назывался ещё и Всешутейшим. А на самом деле был серьёзнейшим времяпрепровождением. С далеко идущими последствиями. Попробуй увильни, скажись больным – мигом впадёшь в личную царскую немилость. Которую только кровью потом и смывать на поле брани, да и то неизвестно, получится ли. Какие уж там шутки… Шутили, верно. Иной раз и вспомнить стыдно и страшно, как шутили. Нынче не так. Хоть и любит по-прежнему царь, он же император, Пётр Алексеевич закатить пьянющий пир со всякими безобразиями, с которого своими ногами мало кто уходит, но всё реже. И здоровье уже не то, да и где время взять на гульбу, коли дела государственные всё до последнего часа забирают! И меньше дел этих с каждым годом не становится. Наоборот.

Вот и теперь. Поход в Персию, который задумал и подготовил Пётр Алексеевич, – не шутка. На кону важнейшие жизненные интересы государства. Отправление послезавтра рано утром. Завтра большая отвальная по данному поводу – вся Москва гулять будет уже с обеда, и от пьянки не отвертеться. Значит, поработать как следует можно только сегодня и завтра утром. Не так часто он последнее время бывает в Москве, чтобы упустить эту возможность.

Брюс ещё разок долил в чай рому, отпил сразу половину кружки, набил трубку, закурил, подошёл к окну. Косые лучи уже клонящегося к горизонту солнца заливали волшебным вечерним светом панораму великого города внизу. Вернее будет сказать – великой деревни. Пожалуй, даже величайшей в мире. О чём говорить, ежели в посадах по сю пору можно было сплошь и рядом наткнуться на курную избу, а по немощёным улицам спокойно расхаживает домашний скот и птица? Каменных построек в Москве хоть и стало гораздо больше за то время, что Пётр у власти, а всё равно мало, строят, по-прежнему в основном из брёвен, благо леса подмосковные древесиной оскудевают медленно. Да и сам образ жизни москвичей… Ложатся и встают с солнцем, репу и гречу растят прямо в огородах, считай, под стенами Кремля, тут же пасут скот, держат пчёл, ловят рыбу в Москве-реке. Испокон веку все всех знают, хотя народу, казалось бы, тьма. Сейчас, когда новая столица Санкт-Петербург на себя много оттянула, всё одно никак не меньше ста пятидесяти тысяч народа здесь обретается. Прорва. И всё равно – большая деревня, правильно говорят. Даже Псков, в котором прошло его детство, больше похож на город, нежели Москва. Хоть и гораздо меньше размером. Не говоря уже о Великом Новгороде, Санкт-Петербурге или европейских городах, в которых Брюс бывал часто.

И всё равно он любил Москву и москвичей. Здесь он чувствовал себя дома, знал каждую улицу, холм и речушку. Тут была его родина.

В дверь аккуратно, но настойчиво постучали. Брюс вздохнул. По стуку было ясно, что это денщик Евсей, который просто так, по пустякам, тревожить хозяина в его личном кабинете не станет. Значит, дело серьёзное.

Скорее всего, кого-то черти принесли, думал он, подходя к двери и берясь за кованый железный ключ. Да как бы не Петра Алексеевича. С него станется.

Как в воду смотрел.

В дверь грохнули кулаком.

– Открывай, Яшка! – рявкнул с той стороны нетерпеливый хорошо знакомый голос царя. – Что мне, двери ломать? Я могу!

Брюс вздохнул, машинально оглянулся, проверяя, всё ли в порядке, и открыл.

Одного бы высоченного и шумного Петра хватило, чтобы заполнить всё пространство кабинета, но с ним оказались ещё четверо.

Во-первых, светлейший князь Меншиков Александр Данилыч собственной персоной, куда ж без него, в самом деле. Ещё не пьян в дым, но, как и государь, навеселе. И собирается немедленно добавить – вон как зыркнул пронзительными глазами на бутылку с ромом.

Во-вторых, хорошо знакомый Брюсу князь-кесарь, московский градоначальник и глава Преображенского приказа Ромодановский Иван Фёдорович. Друг не друг, но – товарищ, выпито было вместе море. Не считая прочих безобразий.

В-третьих, полноватый невысокий человек лет сорока, по виду – чиновник немалого ранга («Табель о рангах» Пётр утвердил лишь около трёх месяцев назад, и Брюс не успел пока его тщательнейшим образом изучить, потому как нужды в том ему особо не было).

И, наконец, в-четвёртых – молодой человек с модной короткой стрижкой и живыми быстрыми серыми глазами, облачённый в форму капитан-поручика[12]12
  Капитан-поручик – (в 1798-м переименован в штабс-капитана), чин соответствует нынешнему старшему лейтенанту.


[Закрыть] Преображенского полка.

– Ну, что ты встал, как засватанный? – прогрохотал царь, не спрашивая разрешения, в два широких шага оказался у стола, уселся, схватил бутылку, понюхал. – Ром? – осведомился, вздёрнув бровь.

– Ром, – подтвердил Брюс.

– Наливай, – скомандовал Пётр. – И учти, тут такое дело, что одной бутылки будет мало.

– Вина, закуски, рому, – махнул Брюс денщику, и тот, наученный долгими годами службы, вмиг исчез. – Прошу присаживаться, гости дорогие.

Полноватого чиновника Пётр Алексеевич представил как Грекова Максима Тимофеевича, полковника и бригадира, назначенного совсем недавно, ещё и месяца не прошло, на новообразованную должность московского обер-полицмейстера.

– А это, – император кивнул на молодого человека, который, как показалось Брюсу, уже успел незаметно оглядеть весь кабинет и составить о нём собственное мнение, – капитан-поручик Преображенского полка Сергей Воронов, временно прикомандированный к полицейской канцелярии в силу исполнительности и природных способностей. Прошу любить и жаловать. Ему не наливай. Во-первых, он при исполнении, а во-вторых, чином и летами пока не вышел с нами пить.

Капитан-поручик едва заметно усмехнулся краем тонкогубого рта.

– Шучу, – сказал Пётр, вздохнув. – Всем наливай. Хоть и кличут меня зверем некоторые, а я не такой. Нерадивых и зело глупых токмо не жалую, а так – добрый.

Оставшийся ром допили вмиг, но тут подоспел денщик Евсей ещё с двумя слугами, и в шесть рук они живо накрыли на стол.

Брюс знал Петра без малого сорок лет и по тому, как тот выкатывал глаза и дёргал носом, прекрасно видел, что государь не только как следует поздоровался уже сегодня с Ивашкой Хмельницким, но и зело взволнован.

Что-то явно случилось.

Но что именно, говорить сразу не хочет. Ждёт удобного для себя момента. Как всегда.

Ладно, торопиться некуда. Поработать всё равно уже вряд ли удастся, а вечер длинный. Спрашивать ничего не буду, сам расскажет, коли захочет. А он захочет, иначе не приехал бы. Можно подумать, государю выпить на Москве негде и не с кем.

– Что ж не спрашиваешь, Яков Вилимович, с каких таких радостей мы к тебе незваными гостями нагрянули? – не выдержал Пётр после третьей чарки, выпитой по его же предложению за здоровье хозяина дома.

– Ты, государь, незваным гостем у меня никак быть не можешь, – ответил Брюс. – Понеже какой же ты гость? Ты хозяин всей земли русской. Да и рад я тебя видеть во всякое время. Хоть днём, хоть ночью.

– Знаю, – сказал Пётр. – Потому и приехал. Но не только. Совет твой нужен, Брюс Вилимович.

– Всегда готов, государь.

– Рассказывай, – кивнул капитану-поручику император.

Для того чтобы кратко и чётко изложить суть дела, капитану-поручику потребовалось не более пяти минут.

Так Брюс узнал о совершённом вчерашней ночью разбойном нападении на имение князя Долгорукого Василия Лукича, во время которого были убиты восемь человек дворни и пропали двое: управляющий имением Харитон Яковлев и молодая воспитанница князя Дарья Голубева.

Брюс не любил дворцовых слухов, но, находясь на государственной службе, вынужден был держаться в курсе любых событий. В том числе и тех, о которых непрестанно судачили придворные. Вот и об этой Дарье Сергеевне он, несомненно, слышал. Кажется, приглянулась она пару лет назад на короткое время царю Петру Алексеевичу в какой-то из его многочисленных поездок, но затем сердце царя остыло к свежей и красивой, но малограмотной крестьянке. Однако этот жар не исчез безвозвратно, а таинственным образом перекочевал на сердце князя Василия Лукича Долгорукого – известного дипломата, застарелого холостяка и блюстителя интересов государства российского за рубежами империи.

Кое-кто болтал, что не обошлось здесь без вмешательства государыни Екатерины Алексеевны, которая якобы потребовала у супруга прекратить всяческие отношения с крестьянкой Дарьей, ибо и сама выбилась в царицы из простонародья с помощью своих женских прелестей, но Брюс в это не верил. Уж он-то точно знал, как легко относится Екатерина к любовным похождениям Петра, о которых, кстати, он сам первый ей со смехом и рассказывает, добавляя при этом, что лучше его Катеринушки никого на свете быть не может.

И тем не менее.

Известно, что бывшая, пусть и короткая, любовь, как старые сапоги – никогда не жмёт. О ней приятно иногда вспомнить стареющему мужчине за кружкой доброго вина. Пусть даже и мужчине, как государю, счастливому в браке. И когда ты узнаешь, что твою бывшую любовь умыкают какие-то злодеи и неизвестно что с ней в данной момент совершают – это, будем говорить, неприятно. Вельми. Особенно, ежели ты русский царь и даже уже император. Бьёт по самолюбию и гордости. А гордости и самолюбия у нас, известно, не занимать. Это с одной стороны. А с другой, князь Василий Лукич Долгорукий был сейчас послом во Франции, где занят важнейшим делом. Даже двумя.

Всячески умасливает регента Французского королевства герцога Филиппа Орлеанского, чтобы тот на пару с кардиналом Дюбуа признал за царём Петром императорский титул.

И пытается сосватать цесаревну Елизавету Петровну за французского короля Людовика Пятнадцатого, которому едва стукнуло двенадцать лет.

Какие отсюда можно сделать выводы?

– Получается, Яков Вилимович, что дело это не столь уголовное, сколь политическое, – громогласно заявил светлейший князь Меньшиков Александр Данилыч, словно отвечая на незаданный вопрос Брюса. Он уже опрокинул три полные чарки рома, запил их кубком вина и теперь довольно попыхивал трубкой, распространяя по кабинету запах хорошего табака. – Василий Лукич сейчас во Франции, сам знаешь. Блюдёт наши интересы. Он оставил свой дом и своих близких в надежде на то, что государь их защитит в его отсутствие от любой напасти. И что же? Дворня убита, управляющий и воспитанница похищены. Да не просто так, а как раз в то время, когда государь в Москве и не сегодня завтра собирается отплыть на Каспий по важнейшим, не терпящим отлагательств делам – Кавказ в ум приводить! Наглость беспримерная, я считаю. Вызов нам всем.

Брюс вспомнил, как много лет назад одной пьяной ночью с него самого лихие люди сняли на Москве лисью шубу, и только усмехнулся. Вызов вызовом, но не стал бы Пётр Алексеевич так беспокоиться. В конце концов, убили хоть и целых восемь человек, но была это всего-навсего дворня, холопы. И холопы же по большому счёту исчезли. К слову, об «исчезли». Может, исчезнувшие, сами душегубцев и навели? Сплошь и рядом такое случается.

– Имение ограблено? – спросил он.

– В том-то и дело, что нет, – подал негромкий голос обер-полицмейстер Греков. – Ценности кое-какие пропали, не без этого. Но их уже обнаружили по крестьянским дворам. Сейчас там воинская команда шпицрутенами пользует тех, кто на княжье добро позарился. Навек запомнят. Так что, думаю, этот… Харитон, управляющий, и воспитанница Дарья ни при чём. Они жертвы.