Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

   – Вот эта теперь твоя.

   Детине досталось место почти посередине. Определив места, старшой прочёл краткую лекцию о правилах поведения и местных реалиях.

   – Здесь никого не интересует, кто вы, за что здесь и на сколько, – он посмотрел на мои "украшения" и криво улыбнулся. – Не хотите неприятностей – не спрашивайте. Кто захочет, сам расскажет. Воровства здесь не терпим, если что, охрана не станет сильно вмешиваться. Они следят, чтобы не сбегли и не поубивали друг друга. Жрать дают завтрак всем, обед и ужин тем, кто работал. Сделал дневной урок – получи полный паёк. Нет – как надзиратель решит. Перевыполнили план – получаете черки. За них можно взять у охраны жратвы или ещё что. Так что в ваших же интересах работать хорошо. Лучше, если не одному, а в бригаде. Бежать не советую, мало кому удавалось, а наказывают за побег нещадно. С проблемами и вопросами сначала к бригадиру, потом ко мне.

   Сообщив эту, безусловно, полезную информацию, старшой скрылся в огороженном тканью закутке в дальнем конце барака. Детина почесал затылок и завалился спать после долгого перехода. Делать всё равно было нечего, и я последовала его примеру.

   Снаружи уже начало темнеть, когда барак наполнился вернувшимися с рудника людьми. Усталые, потные, многие с серой от въевшейся пыли кожей, они сразу накинулись с вопросами. Кто, откуда, не знаю ли случайно булочника, цветочница, вдову с какого-то переулка, могу ли что сказать о деревне где-то далеко в провинции. Всем, на долгие годы отрезанным от общества, хотелось узнать хоть что-то о своих родных и близких. Детина охотно делился новостями и честно пытался припомнить какого-то торговца рыбой на рынке, виденного мельком пару лет назад.

   От меня отстали почти сразу, стоило только жестами объяснить, что говорить, увы, не получится. Не то, что не хотела общения, это тоже имело место быть, я в самом деле потеряла голос. Во время порки что-то перемкнуло, и ни шептать, ни орать, ни нормально говорить уже не получалось.

   Отвернувшись к стене и накрывшись форменным пиджаком Академии, постаралась заснуть.

   Проснулась от резкого и громкого звука гонга. Рассеянный сумеречный свет проникал через небольшие окна и освещал зевающих и просыпающихся на ходу людей, немного суетно спешащих на выход. Солнце в горах раньше скрывается из виду и позже поднимается на небо, потому с непривычки не удалось определить, который час. По ощущениям на ночной отдых отводилось часов десять.

   Пока я решала, стоит ли идти куда-то вместе со всеми, ко мне подошло трое. Один, с окладистой бородой, выдвинулся чуть вперёд.

   – Как звать-то тебя?

   Я указала на горло и развела руками.

   – Понятно. Ты студент, что-ли? – он посмотрел на герб Академии на пиджаке. Я согласно кивнула.

   – Значит, будешь Студентом, – решил мужчина и представился. – Я Леший, это Бегун и Вартан.

   Откуда Бегун получил своё прозвище, становилось понятно, стоило только опустить взгляд на ноги, скованные цепью.

   – Предлагаю место тележника в моей бригаде. Согласен?

   Я кивнула. Тележник в бригаде много лучше самостоятельного рудоруба, или, как правильно, шахтёра. Вчера Юсте старожилы рассказывали о распределении вознаграждении за разную работу, зазывая в свои бригады, а я слушала и запоминала.

   – Вот и договорились. Пойдём на завтрак, пока всё без нас не съели.

   На завтрак давали пресную переваренную кашу. Женщины на раздаче не глядя плюхали половник в подставленную миску. Мне этой порции хватило наесться.

   Перед входом в рабочую зону стояли надсмотрщики и отмечали вышедших работать. Кого-то сразу пропускали, кого-то направляли на определённые участки. Леший сам остановился возле одного из распределителей.

   – Этот в моей бригаде тележником.

   Надзиратель сверился со списком и что-то там подписал.

   – Хорошо, пойдёт. Бери сегодня седьмой забой.

   Леший поблагодарил и всей бригадой пошли на выделенное место, по дороге взяв из большой кучи позади надзирателей инструмент. Тележкой здесь называли достаточно большую двухколёсную тачку. Именно её мне и предстояло тягать. Женщин здесь было где-то десятая часть от всех каторжан и большинство работало на кухне или на подсобном хозяйстве, немногие оставшиеся, насколько я видела, тоже в основном брали тележки. Меня, как осуждённого на пожизненное, на хозяйство ставить не имели права, потому вчера сразу отправили со всеми на распределение по баракам.

   Работа оказалась воистину каторжной. Три мужчины кирками рубили породу в глубине шахты. Все четверо грузили ей тележку, и я толкала её на выход. Потом по мосткам к отвалу. Надсмотрщик следил, чтобы тележка была полной, и ставил соответствующую отметку на дощечке. И так часов шесть до обеда. На нём к каше добавлялся ещё кусок хлеба. И опять тягать тяжёлую тачку до ужина. Всё та же каша, но, выполнившие норму получали дополнительно вяленую рыбку, размером чуть больше ладони. Надо сказать, что норма установлена так, что выполнялась почти всеми, кто не филонил. Приток рабочих рук на рудник был нерегулярен, и морить рабочих голодом и непосильным трудом просто невыгодно. Многие их них имели небольшие сроки, лет до пяти, что опять-таки, вынуждало управляющего рудником следить за состоянием трудового ресурса.

   На лежанку я просто упала и проспала до самого гонга. Тело, отвыкшее от серьёзных нагрузок и не привыкшее к работе грузчика, нещадно болело. Каким-то чудом не натёрла в первый же день мозолей, но ладони всё же покраснели и зудели. Пришлось пожертвовать частью подола рубахи и сделать обмотки на руки. Заодно прикрыла кольцо. Слишком уж оно выделяется на фоне всеобщей ободранности.

   День повторился без изменений. Только теперь перед сном смогла выделить силы ополоснуться. Хоть с каторжанами не особо церемонились, но большой сарай отхожего места всегда доступен к посещению. И рядом с ним подобие умывальни – проведённый на территорию по желобу горный ручеёк. Даже поставили что-то вроде кабинки для женского контингента. Спросом умывальня не пользовалась, слишком холодная вода текла в ручье и многие предпочитали вонять потом и чесаться, чем мёрзнуть.

   Ещё несколько дней, и освоилась окончательно. Хоть всё ещё сильно уставала, но уже не падала спать бревном, как в первое время. Кормили всё же скудно для такой тяжёлой работы. Взрослым полного пайка едва хватало, а, так как иной раз не получалось выполнить дневную норму для получения дополнительной еды, многие ходили злые, усталые и полуголодные.

   С таким режимом ночной отдых свято чтился. Каждый понимал, что недополученный отдых грозит невыполнением плана. А это, в свою очередь, недостаток еды и потерю сил. Если человек ослабевал настолько, что не мог работать на шахте, или получал травму, его переводили на работы по лагерю, чаще всего на уборку отхожих мест.

   Как и в любом подобном обществе, здесь сформировалась социальная иерархия, тесно связанная с выполняемой работой. Рабочие в шахте составляли большинство, и находились примерно в середине этой иерархии. Но за серьёзные косяки перед своими, и таких могли чморить даже уборщики.

   Однажды ночью, стоило только бараку погрузиться в крепкий сон, как по нему пронёсся дикий вопль, сработавший не хуже гонга. За несколько секунд все повскакивали с коек. Зажглось несколько светильников. Масло для них приобретали за черки и тщательно экономили, но сейчас фитили выкрутили почти на максимум. Сразу стал виден источник вопля. Один из шахтёров, метящий на место возле старшого, и даже начавший вести себя по-хозяйски, скрючившись, лежал на полу у входа. Он уже не вопил, а подвывал от боли, обеими руками держась за пах. Спущенные до колен штаны обнажили волосатые ягодицы, контрастно белевшие на фоне тёмного пола и серой грязной одежды.

   – Что здесь произошло? – сурово потребовал разъяснений старшой. Ему, как ответственному за барак, отвечать перед начальством за ночной переполох и возможную травму работника.

   – Эта... девка... – выдавил из себя пострадавший, и разразился речью, в которой нельзя назвать приличными даже паузы.

   – Силой хотел? – перебил его старшой.

   – А что, от бабы не убудет! – выкрикнул кто-то из темноты барака. Его поддержал нестройный одобрительный смех.

   – Кто сказал?! – старшой резко развернулся и смех, как по команде, стих. Старшой обвёл испытующим взглядом всех, стоящих рядом с местом происшествия и пострадавшим. Остановился на мне.

   – Ты девка, что ль? – недоверчиво спросил, поняв, что больше ни к кому несостоявшийся насильник приставать не стал бы – все остальные давно знакомые и явно мужики. Немногочисленные женщины в нашем бараке жили дальше от входа.

   – А что на помощь не кричала?

   Я укоризненно посмотрела на него. Сейчас даже последний тугодум знал, что голосом не владею. А, даже если бы и владела, всё равно ничего не изменилось бы – не привыкла я орать и звать на помощь.

   В этот момент, опоздав на несколько минут, в барак ворвались ночные охранники с дубинками.

   – А ну, что здесь? – надзирателю не пришлось применять ни кнут, ни дубинку, протискиваясь сквозь толпу – каторжники сами торопливо расходились перед ним, формируя коридор к лежащему на полу мужику.

   – Вот, возвращался с толчка, запнулся, упал, ударился о койку, – невозмутимо поведал старшой. Мужик согласно закивал китайским болванчиком.

   – А штаны в падении свалились? – в такую явную ложь поверит только ребёнок. Но старшому и не нужны вера, лишь бы версию о случайности признали. За драку всё же могли наказать, хотя и смотрели обычно сквозь пальцы.

   – Стало больно, снял посмотреть, – также невозмутимо объяснил он эту странность.

   – А мне кажется, полез к девке, да получил отказ, – надзиратель требовательно уставился на меня, ожидая подтверждения. Я невинно захлопала глазами. Знать не знаю, спала я, а тут этот орёт. Не буду же рассказывать, как проснулась от тяжести навалившегося тела, потными руками стаскивающего с меня штаны и пытающегося поцеловать вонючим ртом. И как удалось резким тычком по рёбрам отвлечь от пакостного действа и свалить на пол. А вой он издал, когда с силой наступила на детородный орган, вложив в это весь свой небольшой вес. Лучше бы кованым каблуком, но и голой пяткой неплохо вышло. Ещё долго мужик будет ходить вряскоряку.

   Но ничего этого я и не собиралась никаким образом сообщать. Если старшой решил не вмешивать охрану, то стоит подыграть. Ему виднее, а не мне, что здесь без году неделя. Разве если ситуация повторится.

   – Тьфу ты, – надсмотрщик сплюнул на пол под ноги мужика. – Смотрите мне, ещё в толчке не утоните в потёмках!

   Он дал отмашку охране, и те покинули барак переглядываясь и хмыкая. Завтра точно все будут знать причину ночного переполоха, как и официальную версию.

   – Всё, разошлись, нечего балаган устраивать, – старшой разогнал всех любопытствующих. – С тебя, кобель, десять черок штрафа. А ты, – он посмотрел на меня, – неделю барак мыть будешь. Всё-таки рабочего покалечила, – пояснил он своё решение. – Членовредительство, – он усмехнулся полученному каламбуру, – здесь не любят.

   Я вежливо слегка поклонилась, в знак того, что поняла. Про наказание за калеченье других я не успела подумать. В зависимости от тяжести ущерба могут выпороть, посадить в карцер или увеличить дневной урок. По сравнению с этим неделю мыть барак даже не наказание. Ну, отниму полчаса из обеденного перерыва, не страшно. А мужику, если запаса нет, придётся недели две перевыполнять план, чтобы оплатить штраф.

   В отношениях со знакомыми ничего не изменилось. Ну, поглядывали первое время заинтересованно, пытаясь понять, как они сами не догадались, что я не мужчина. Но, видимо, плюнули на это неблагодарное дело. Небольшая грудь (да! она у меня всё же появилась, хоть и едва дотягивала до первого размера) скрыта свободной рубахой. Кадык не рассмотреть, есть ли, из-за широкого ошейника. А лицо и прочая фигура могут принадлежать как девушке, так и милому юноше, особенно из аристократов. Бастардов на Ютоне хватало, и некоторой утончённостью могли похвастать многие.

   Назначенная в наказание неделя пролетела быстро. В обед споро закидывала в себя кашу и бежала в барак. Там успеть за оставшееся от перерыва время подмести и пройтись тряпкой. Пыли и мелкого песка каждый раз набиралось не меньше ведра. Сотня человек ежедневно приносили в складках одежды новую порцию. Закончив с уборкой, бежала обратно. Тачку за меня может потягать любой другой из безбригадных, но тогда прощай ужин, и возможная премия за перевыполнение плана. А её бригада Лешего стала получать регулярно, каждые два-три дня.

   В общем, жизнь вошла в понятную колею. Подъём с ежеутренним пожеланием провалиться тому, кто придумал гонг, и желанием навалять посильнее тому, кто в него бьёт. Завтрак и наматывание километража с тележкой по деревянным мосткам, глиняным утоптанным дорожкам и каменным грубым полам штольни и штреков. В стволах можно несколько минут отдохнуть, пока движется подъёмник. Но такое место работы выпадало редко. Здесь предпочитали выводить выходы на поверхность на каждом уровне, экономя на подъёмниках и рабочих, что их обслуживали.

   Ботинки развалились быстро, не выдержав каменной крошки, по которой постоянно передвигались. И я бегала, как и большинство, босиком. Сначала непривычно и больно. Потом привыкла, натоптала подошвы и перестала замечать многие неровности и мелкие камушки. Дикие предки жили без сандалий, и ничего. Одежду тоже пришлось сменить. Форма Академии шилась из дорогих и красивых тканей, но совсем не практичных. Так что честно заработанные черки ушли на грубую, но функциональную обновку. Её здесь выдавали каждые полгода, и, если не в срок – изволь платить.

   Рабочий инструмент не был именным. В конце дня его складывали в общую кучу, а наутро из неё разбирали. Хоть и старались выбирать тот, что привычней и получше, выделяя его по особым приметам и откладывая вечером в определённое место, но не всегда получалось. Кто-нибудь да схватит. Мою тачку "угоняли" не часто, всё же ручки у неё мне подходили больше, чем крупным взрослым мужчинам. И ходок с ней необходимо делать больше, из-за чуть меньшего размера. А мне с ней, наоборот, удобней, чем со стандартной.

   Когда я вновь взяла её после чужого пользования, то сразу почувствовала, что что-то не так. Как-то сильно она стала вихлять даже на ровных мостках. Освободив от груза, я отошла чуть в сторону. Надсмотрщик, что отмечал ходки, покосился на меня, но ничего не сказал. Отдыхать и халтурить не запрещено, а если кто из-за этого не выполнит план, то это его проблема, как объясняться с бригадой. Его товарищ, наоборот, презрительно бросил, щёлкнув кнутом.

   – Развелось дармоедов. То ли дело на моём участке. Не то, что присесть, шагом не ходят! Раз протянешь по спине, откуда только резвость берётся?

   Я невольно прислушивалась к разговору, осматривая тачку. Этот, второй надсмотрщик, никому из каторжан не нравился. Садист скрытый. Или, всё же открытый? Стю работал на другом участке, где горбатились совсем отбитые преступники. Условия там совсем адские. Леший как-то утром отвёл в сторону и указал на барак, стоявший отдельно и обнесённый дополнительным забором. Оттуда как раз выводили колонну людей. Все в цепях, оборванные, грязные. Надсмотрщики кнутами и палками подгоняли отстающих.

   – Штрафной барак, – пояснил Леший. – Туда попадают злостные нарушители порядка, активно отказывающиеся работать, кто совершил преступления уже здесь и тому подобное. Оттуда на свободу не выходят. Им всем срок пожизненный. И назад, в общий, возвращаются единицы. По сравнению с ними у нас тут курорт.

   И этот Стю работал со штрафным бараком, иногда подменял наших или, как сейчас, просто приходил поболтать. В такие дни все старались лишний раз не дышать – он не раздумывая пускал в ход кнут. Хорошо, что он сейчас "в гостях". Но, всё равно, на надсмотрщиков не глядела, чтобы не обратили внимания. Мало ли что.

   Неисправность в тачке нашла быстро. Каким-то образом разболталась ступица и колесо свободно перемещалось по оси, норовя с неё слететь. Пожалуй, лучше взять другую тачку, будет неприятно, если эта опрокинется посереди дороги с грузом. Мне тогда влетит ещё и от рабочих, которые будут вынуждены обходить завал и тратить лишнее время и энергию. Но в рабочее время покинуть участок можно только с разрешения.

   Я подошла к надсмотрщикам и продемонстрировала болтающееся колесо.

   – Тачка сломалась? – понял "свой". – Хочешь сменить? Ну, иди.

   – Стой! – это влез Стю. – До конца дня протянет. Бегом работать! – он щёлкнул кнутом. По статусу Стю стоял выше Гарата и его распоряжения всё же приоритетней. Уходя, услышала, как он поучал товарища.

   – Этим висельникам только дай волю, враз на шею сядут. Жалко тебе? А что девка в железе по кругу, не смущает? Молодая такая, а уже на пожизненное наработала.

   Колеса хватило на две ходки. В последнюю уже несколько раз останавливалась, поправляя. По закону подлости беда случилась в самый неподходящий момент. Перед воронкой, куда сбрасывали породу, мостки поднимались вверх. Вот на них колесо и соскочило с оси. Удержать тачку не вышло, и она завалилась на бок, вываливая своё содержимое. Всё бы ничего, но чуть ниже до сих пор стояли надсмотрщики, и куча камней и щебня высыпалась на них. Гарат успел отскочить, и вся масса досталась Стю, засыпав его по колено.

   Бежать бессмысленно и почти невозможно – между мной и путём бегства стоял взъярившийся надсмотрщик. Он сразу пустил в ход кнут, не задумываясь, куда он по мне попадает. Я присела, закрывая голову руками. Если выбьет глаз или оставит шрам на лице, будет очень неприятно. Мне досталось всего несколько раз, но весьма сильно, заставив поверить, что кнутом можно убить за весьма малое число ударов. От совсем жёсткой экзекуции меня спас Гарат, остановив товарища и оттащив его от меня. Повинуясь приказу, поспешно убрала вывалившуюся породу и убежала за новой тачкой, подальше от глаз Стю.

   Надсмотрщик меня запомнил и, уверенный, что я специально сломала тачку и нарочно высыпала её содержимое на его драгоценную персону, стал постоянно придираться. Когда выпадала его смена, мне хотелось стать невидимкой и забиться в самый дальний и тёмный угол шахты, куда даже крысам не хочется заходить. Для него всё было не так. То слишком медленно толкаю тачку, то слишком быстро, вдруг, она только кажется полной. То выражаю мало почтения или слишком дерзко смотрю. И все придирки сопровождались чувствительным ударом. С кнутом Стю обращался профессионально и умел ударить так, чтобы не повредить кожу, но сделать больно. Места ударов краснели и припухали, но других следов не оставалось. Ещё он любил "не заметить" тачку-другую, чтобы норма не выполнилась.

   На этом уроде неприятности не кончились. Какая-то падла стала пакостить и в бараке, и в не его. Починенную тачку снова поломали, явно целенаправленно – просто так ручки не обламываются одновременно обе и с ровным местом слома, будто подпиленные. Досталось за испорченный инвентарь опять же мне, как основному пользователю и тому, в чьих руках произошла поломка. Стю тогда радовался больше обычного, приговаривая, что я специально порчу тачку, чтобы меньше работать. А мне невыгодно филонить – жрать-то хочется, хоть порции для меня не такие маленькие. Как мужики на них выживают, ума не приложу. Наверно, потому черки редко задерживаются на счету, их незамедлительно меняют на дополнительных паёк.

   Кроме тачки происходили и другие неприятности. несколько раз кто-то забрасывал грязью сохнущую на лавке смену одежды. Да, по местным меркам я чистюля и мажор. И моюсь ежедневно, и два комплекта одежды имею, если не считать тряпок, в которые превратилась форма. Ещё скидывали вещи на пол, под ноги входящих. Были и другие мелкие пакости.

   Так как за всё время более-менее познакомилась только с бригадой Лешего, а поссориться успела только с одним, то в авторстве не сомневалась. Проблема в доказательствах, а ещё лучше – поймать за руку. Уверена, остальные тоже видят, и знают, кто пакостит. В таких скученных условиях сложно что-то долго скрывать. Но принцип невмешательства, пока не коснётся лично, блюлся неукоснительно.

   Как-то, вернувшись с работы немного раньше, отметила, что горшочек с мылом стоит немного не так, как оставила утром. Не придав особого значения, схватила его и побежала мыться. Пусть в холодной воде и с кремообразной воняющей хозяйственным мылом массой, но всё же лучше, чем совсем никак. Уже в кабинке пришла мысль, что кто-то рылся в моих вещах. А вдруг, подлил или подсыпал гадость в мыло, и после я вся облезу или покроюсь пятнами? Рисковать надсмотрщики не станут, переведут в карантин, а там подхватить заразу плёвое дело.

   Настороженно осмотрела мыло. Понюхала. Бесполезно. Его собственная вонь всё перебьёт. Ещё раз, внимательно вглядываясь в коричневую массу, наклонила горшочек. Вдруг, увижу что подозрительное? Подозрительное мелькнуло и утонуло. Мыло купила всего несколько дней назад, и горшочек был полон. Отломив щепку со стены, пошуровала в нём. Щепка сразу наткнулась на что-то твёрдое, чего в горшочке не должно быть. Через полминуты в помывочном корыте лежала небольшая металлическая пластинка с зазубринами. Больше всего она напоминала напильник. Явно не та вещь, что каторжникам разрешено иметь. Выкидывать жалко, оставлять у себя нельзя, неспроста столь ценный для кандальников предмет подкинули в мыло.

   Спрятав напильник в душевой, я всё же вымылась и, как ни в чём не бывало, вернулась в барак. Подкинувший напильник всё просчитал. Тяжёлая пластинка утонула в горшочке, и простым зачёрпыванием мыла её не обнаружить. Не учёл он только мою любимую паранойю. Никуда она не делась за три года учёбы, только слегка вздремнула и резво подняла голову после первых же пакостей.

   Предположение, зачем рисковать ценным предметом, подтвердилось уже ночью. Только в бараке погасили последний светильник и наступила тишина, нарушаемая сонным сопением, храпом, стонами выпоротых и надсадным кашлем от забившей лёгкие каменной пыли, как это спокойствие нарушили.

   Десятка полтора охранников и надсмотрщиков во главе со Стю ворвались в барак, кнутами, палками и окриками выстроили всех обитателей в проходе около коек. Двое уверенно и профессионально обыскивали лежанки с немногочисленными вещами, не забывая заглянуть и под них. На свет ярких ламп появлялись запрещённые к владению и хранению предметы. В основном находили игральные кости, но встречались и более серьёзные вещи вроде шила или самодельного ножа из обломка кирки. Обход проходил по часовой стрелке, начиная от входа так, что до меня очередь дошла самой последней.

   – Чисто, – доложил проводящий обыск.

   – Проверим, – растягивая гласные протянул Стю. Он брезгливо рукоятью кнута откинул в сторону уже осмотренный пиджак, служивший мне то одеялом, то подушкой, и, не раздумывая, взял горшочек с мылом. Издевательски улыбаясь, наклонил его и тонкой струйкой вылил всё содержимое на пол. Даже перевернул горшочек вверх дном, удостоверяясь, что внутри ничего не осталось.

   – И правда, пусто, – будто не веря, произнёс Стю, для верности ещё и заглянув внутрь. И, без перехода, резко ударил торцом кнута в живот. – Где он?

   Злобный взгляд был ему единственным ответом. Я за этот горшочек отдала приличную сумму. Можно сказать, недоедала, меняя обеденный хлеб и дополнительную рыбёшку на недостающие черки.

   Стю махнул рукой вглубь барака.

   – Этих на площадь, – распорядился насчёт тех, у кого нашли запретные вещи. На площади, свободном пространстве перед бараками, наказывали тех, кого на месте не обработали. Там даже врыт столб и колодки.

   – Её тоже, – он указал кнутовищем на меня. – И этого, – теперь кнут метил в весьма побледневшего мужика, моего несостоявшегося насильника и пакостника. С того дня мы с ним не пересекались, хотя кроме него пакостить некому.

   Всю толку вразнобой расположили на площади. До утра сидеть, прикованными к чему попало, потом вместо завтрака получим каждый свою порцию плетей, согласно степени запрещённости найденных предметов, и вперёд и с песнями на трудовой подвиг.

   Стю не стал дожидаться утра. С терпением у него проблема. Вернее, с её отсутствием. Лупцевать мужика он начал едва остальные охранники ушли. Насколько сильно он может бить, когда разозлится, я знала не понаслышке, и даже слегка посочувствовала избиваемому идиоту. А то, что мужик умом не блещет, он сейчас упорно доказывал своими криками. Нет, чтобы просто орать, так он голосил, что он тут не причём, что он всё сделал, как договорились и в том же духе.

   Остальные сначала пытались возмущаться, мол, не по делу, начальник, кнутом машешь, но прислушались к ору и замолчали. По ночи крики слышны далеко, так что мужик за эту ночь наорал на приговор, практически признавшись, что-либо стучал, либо подставлял товарищей и шестерил перед надсмотрщиками.

   Стю совсем не заботился о репутации и будущем своего исполнителя, громко требуя от него признаться, куда тот дел напильник, и грозя спустить всю шкуру, если не скажет.

   Этот ночной дуэт, как мне кажется, слышали не только обитатели бараков. Оба крикуна не сдерживали себя и в ночной тишине об их диалоге не был в курсе только глухой или крепко спящий. Подустав и поняв, что ничего нового он больше не услышит, Стю вспомнил о втором участнике его гениального плана. Так что мне тоже досталась порция ударов и вопросов, куда я смела спрятать подброшенный напильник. Ну уж нет! Могла бы говорить, и то не сказала бы. Это ведь едва ли не равнозначно признанию в подготовке побега. После такого мне, с пожизненным сроком, одна дорога в штрафной барак. Там я долго не протяну, а мне ведь ещё дождаться надо спасения. Срок определила от полугода до года. Два месяца, пока сообщение от Рихарда дойдёт до замка, два, пока оттуда не прибудут на Ютон и два отвела непосредственно на поиск и освобождение. Письмо отсюда тоже можно послать за черки, но караваны ходят всего два-три раза в году и письмо неизвестно на сколько задержится. Треть выделенного срока уже прошла, и всё бы ничего, если не Стю. Не верю, что он уже столько времени мстит за поцарапанные сапоги.

   Наутро всех выстроили ряд перед нетерпеливо ожидающими завтрака каторжниками. Ещё один дополнительный фактор к наказанию – из-за нарушителей у всех остальных сокращается время на приём пищи, пока не объявят за что каждого будут пороть. Расчёт на то, что в следующий раз свои же соседи проследят, чтобы не нарушали.

   Стю, не торопясь, прошёл вдоль ряда, назначая удары. Я стояла почти в конце и любовалась горной вершиной. Ночью над ней прошёл снег и теперь белый покров стаивал ровной кромкой по мере продвижения солнечных лучей. Отвлёкшись, не заметила, как подошла моя очередь. Но у меня при обыске ничего не нашли и все с интересом ждали. что же скажет надсмотрщик. О его большой любви ко мне многие были осведомлены, и Стю не подвёл.

   – Пошла вон! – и указание кнутом, куда, собственно, идти. Я не сразу поняла, о чём он, за что кнут взвился в воздух. Тело отреагировало быстрее сонного мозга и перехватило удар, приняв его на руку. Резкий рывок и кнут вырывается от Стю и падает у ног.

   Через полчаса я стала обладательницей свежего набора синяков и ушибов и обновкой – цепью между наручными браслетами, не позволяющей широко раздвинуть руки.

   Месяц прошёл спокойно. Кто-то всё же рассказал Хозяину, то есть управляющему каторгой, о самоуправстве Стю, и надсмотрщик почти перестал появляться на нашем участке. Жаль только, что цепь не сняли.

   Наступил долгожданный выходной. Раз в месяц всем, кроме штрафников и наказанных, разрешалось не работать, а кормёжку давали, как за перевыполнение плана. Обычно в этот день отсыпались и чинили одежду. Многие ходили меняться с соседними бараками. В обычные дни на такое не хватало ни сил, ни времени.

   У выхода из обеденного загона стоял Стю. Встречаться с ним и просто попадаться на глаза совсем не хотелось. Как назло, выходящих было немного, и пришлось задержаться, ожидая кого-нибудь, за кем можно спрятаться.

   – Что, желающих нет? – насмешливо вопрошал надсмотрщик, поигрывая дубинкой. Грозный кнут кольцом висел на боку.

   Я вопросительно подняла глаза на старшого своего барака, что как раз подошёл. Тот понял правильно, пустившись в объяснения.

   – Бой предлагает. Один на один, как есть – он при всём снаряжении, заключённый без всего. Победителю сулит хороший кусок мяса, – старшой вздохнул. Мясо считалось здесь непозволительной роскошью. Им никогда не кормили и доставалось только за черки.

   – Эх, был бы кто другой, я б пошёл, – старшой оценивающе поглядел на ожидающего противника Стю. – Этот бьёт шибко, с ним, не думаю, что кто выйдет.

   В этом я была полностью солидарна. На такой неравный бой не всякий решится. В умелых руках одного удара кнута хватит, чтобы остановить нападение, и второго – выбить желание продолжать, пока не получил третий.

   Прячась за спиной старшого, я проскочила мимо Стю, облегчённо выдохнула и замерла, рефлективно вжав голову в плечи от окрика.

   – Студент! – надсмотрщики тоже пользовались прозвищами, как бы отделяя каторжников от людей. – Я-то знаю, ты точно хочешь. Давай, выходи на бой. Победишь – цепь сниму.

   Я непроизвольно посмотрела на руки, скованные упомянутой цепью. неудобно с ней. Звенья толстые, тяжёлые. Один плюс – мышцы накачала её таскать. Разум требовал не слушать и уйти, а мозг уже прикидывал, как можно попробовать выиграть бой. Стю не станет сразу бить в полную силу. Ему надо поиздеваться и растянуть удовольствие, так что один удар точно вытерплю. За несколько мгновений перед вторым успею сблизиться, и кнут вблизи будет только мешать.

   – Последствий за бой не будет, обещаю.

   Эта фраза стала решающей. Тут иной раз чуть ли не за косой взгляд наказать могут, а за бой с надсмотрщиком и подавно. Но, если обещает без последствий, то можно попробовать. Здесь, бывает, договора на сотни золота только словом скрепляют, и никого подобное не удивляет. Слово держат, обещания выполняют, тем более, прилюдные. Не все, конечно, но большинство людей всё же порядочные.

   Стю тоже оказался порядочным. Только не человеком, а сволочью. Бой с огромным трудом выиграла. Как и предполагала, надсмотрщик предпочёл растянуть удовольствие и не воспринимал тощую девчонку соперником. Мне же сильно мешала цепь, сковывая движения, и не давая раздвинуть в сторону руки. А ещё влиял длительный голод и слабость с болью после порок.