Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

– Да где же она, челобитная-то?! – воскликнул Вениамин Александрович в отчаянии. – Где бумага?! Вы же не мне её подавали!

– Те, кому я её триста лет тому подавал, – нехорошо усмехнулся купец Семён сын Борисов, – давно в сырой земле лежат. Теперь твой черёд настал. Я порядок знаю. Положили под сукно мою челобитную и не хотят искать. Я триста лет маюсь. И буду маяться, пока челобитную мою не найдут и не подпишут. Клятву я дал страшную, боярин, перед Богом, что все равно по-моему будет. А не будет… Что ж, я триста лет род ваш поганый тиунский, дьяконский да боярский извожу и впредь изводить буду, пока не найдёте. Ищи, боярин. Ищи мою челобитную, ибо новую подавать нету у меня никакой возможности. А не отыщешь… Пеняй тогда на себя!

И тут дали свет.

Страшный призрак купца Борисова Семена исчез, а Трентиньянов, схватив пальто, шляпу и «дипломат», пулей вылетел из кабинета.

Окончательно он пришёл в себя на полдороге к дому и, решив, что создавшуюся ситуацию надо тщательно обдумать, завернул в первый попавшийся бар, спросил себе сто грамм коньяка и кофе, сел за пустующий столик в углу и принялся разбираться в самом себе.

Необходимо заметить, что Вениамин Александрович трусом отнюдь не был, да и в мистическо-суеверных настроениях и эзотерическом образе мыслей его было заподозрить крайне трудно. Однако следовало признать, что появление призрака купца Семена Борисова оба раза очень и очень отрицательно отразилось как на физическом состоянии Вениамина Александровича, так и на его душевном и, так сказать, психическом здоровье.

Вылив половину имеющегося в рюмке коньяка и глотнув кофе, Трентиньянов констатировал, что при виде призрака его охватывает глубочайший страх, почти ужас. Да такой, что впору поседеть или даже сойти с ума и, что с этим безысходным чувством, поднимающимся в нём серой неотвратимой волной, бороться он не в силах. Тут же припомнилась незавидная судьба трёх его предшественников, и Вениамин Александрович очень быстро пришёл к выводу, что необходимо что-то предпринять. И чем скорее, тем лучше.

Но вот что именно? Прикончив первые сто грамм и взяв ещё пятьдесят, Вениамин Александрович понял, что из данной ситуации существует ровным счётом два выхода. Первый: уйти со службы (это было совершенно неприемлемо). И второй: попытаться удовлетворить требования призрака и найти проклятую челобитную. Триста лет – это, конечно, срок немалый, но… чем чёрт не шутит? Впрочем, прежде чем предпринимать конкретные шаги, следовало навести ещё кое-какие справки, чем Трентиньянов и решил заняться прямо с завтрашнего утра.

Наутро, явившись на службу, Вениамин Александрович попросил Тоню сделать чаю себе и ему и пригласил её в кабинет. Дипломатично поинтересовавшись общим положением дел и услышав, что все в относительном порядке, он спросил:

– Скажи, Тоня, сколько лет ты работаешь в облисполкоме?

– Ну, Вениамин Александрович! – сверкнула красивыми искусственными зубами секретарша. – Разве женщинам такие вопросы задают?

– Брось, Тонечка! – по-свойски подмигнул Трентиньянов и даже позволил себе погладить Тонину тонкую коленку. – Мы же не чужие друг другу люди! – и начальственным тоном добавил, твёрдо глядя в её болотного цвета глаза. – Мне нужно знать.

– Пятнадцать лет, – пожала плечами Тоня.

– И всё время здесь, в этом Департаменте?

– Ну, большей частью да, здесь. Правда, назывался он раньше по-другому…

– Скажи, Тонечка, – нетерпеливо перебил её Трентиньянов, а ты не знаешь кого-нибудь из нашего Департамента, кто, скажем, сейчас на пенсии давно, а перед этим долгое время тут проработал? Мне, понимаешь, один исторический вопрос нужно провентилировать.

– Как же, знаю… Лет двенадцать назад ушёл от нас на пенсию Вадим Никанорович Двоеполъский из отдела Лесов и Полей. Ему уже тогда было под девяносто, но его держали до последней возможности, как незаменимого специалиста. Так вот он, говорят, работал ещё в Департаменте Землеустройства при последнем государе-императоре. Представляете? Сейчас ему больше ста лет, но он ещё жив… Да у меня даже где-то телефон его домашний был записан. Найти?

– Да, пожалуйста, это было бы очень кстати.

– Хорошо, сейчас посмотрю… а… что случилось-то?

– Ничего, Тонечка, не случилось, – фальшиво улыбнулся Трентиньянов, совершенно справедливо опасаясь ненужных его карьере слухов и пересудов. – Так, уточнить кое-что хочу. Новые веяния, знаешь ли, требуют разумной инициативы… В общем, потом все расскажу, если получится, а сейчас не хочу сглазить, – и Трентиньянов шутливо сплюнул три раза через левое плечо.

Вадим Никанорович Двоепольский действительно оказался жив и даже для своих невероятных лет довольно бодр. Услышав, кто его беспокоит, обрадовался, что не забывают старика и к просьбе о встрече отнёсся с юношеским энтузиазмом, назвав свой адрес и удобное для визита время – вечер следующего дня.

Старый чиновник встретил Трентиньянова в прихожей и, тяжело опираясь на трость, лично проводил Вениамина Александровича в гостиную, где на столе уже ожидал яблочный пирог и чай,

– Нынче разучились пить чай, – поведал Вадим Никанорович, самолично разливая густую заварку по тонкостенным стаканам в ажурных серебряных подстаканниках. – Пьют из чашек большей частью. А чай надобно пить исключительно из стаканов, – тогда в нём особенный вкус появляется. В моё время даже понятие такое бытовало – чайный стакан. Он, стакан этот, собственно и посейчас выпускается, да только название своё утратил. Да и где, скажите на милость, в наше время вы найдёте хорошие подстаканники, а? То-то. Нуте-с, так с чем пожаловали?

Трентиньянов подивился про себя энергичному виду старика (Двоепольскому никак нельзя было дать больше восьмидесяти) и, внезапно переменив решение, которое принял накануне визита, рассказал все.

О незавидной судьбе трёх его, Трентиньянова, предшественников, о жутком призраке купца Семена Борисова и о злополучной челобитной.

Вадим Никанорович слушал внимательно, не перебивал, прихлёбывал помаленьку чаек с лимоном и только под конец повествования попросил разрешения закурить.

– Вы – у себя дома, – удивился Трентиньянов. – Курите, пожалуйста, и не обращайте на меня внимания.

– Я-то дома, но вы – гость, – резонно заметил старик и вставил в янтарный мундштук «приму».

Некоторое время он молча курил, стряхивая пепел в массивную бронзовую пепельницу на львиных лапах.

– Что ж, – вымолвил он, наконец, – признаюсь честно, что подобную историю я уже однажды слышал. Было это, дай Бог памяти… да, точно, перед самой революцией. Весной семнадцатого года. Я тогда только начал служить курьером в Департаменте Землеустройства при губернской управе. Так вот. Молодые чиновники в курилке рассказывали примерно то же самое, что и вы сейчас. Мол, чертовщина какая-то творится в Департаменте Землеустройства, – бродит по ночам призрак, якобы, купца и просит подписать какую-то челобитную. А те, мол, из начальства, кому он является, так или умом трогаются или спиваются, или ещё что с ними нехорошее происходит. Говорили, помню, что тянется вся эта история уже двести лет с лишком с некоторыми перерывами, и, что не будет призраку купца успокоения, пока кто-то не найдёт и не заверит челобитную своей подписью и не поставит на неё печать Департамента. Да-с, я тогда молодой был совсем, переполненный, так сказать, прогрессивными идеями, и ни в каких призраков или, там, привидений, разумеется, не верил, а потом… Потом, как известно, началась революция, и за все годы службы в Департаменте уже при советской власти я, признаться, ни разу подобных разговоров не слышал. Да и с начальниками нашими, помнится, всё было в порядке. В относительном, конечно. На самом-то деле всякое бывало, при Хозяине особенно, да и после… сами понимаете, но чтобы призрак… нет, не слыхал. Видать, действительно прежние времена возвращаются, раз этот Летучий Голландец от нашего чиновничества опять появился. При коммунистах-то, должно быть, опасался показываться! – и Двоепольекий рассмеялся сухим старческим смехом.

– Так вы мне верите? – робко спросил Трентиньянов.

– Отчего же нет? Верю. Я, молодой человек, за свою жизнь ещё не с такими чудесами встречался.

– И… что бы вы мне посоветовали в такой ситуации?

– Хм-м… что тут посоветуешь… Найти надо челобитную или с работы увольняться, если жить хотите.

– Найти! – чуть ли не вскричал Вениамин Александрович. – Легко сказать… Где же её найдёшь – триста лет прошло!

– Где… м-мда… а вы про наши подвалы что-нибудь слышали? И вообще про наше здание облисполкома?

– Ну… смутно… мало, в общем.

– Здание было построено в конце шестнадцатого века при Фёдоре Иоанновиче, сыне Ивана Грозного. – с явным удовольствием принялся рассказывать старый чиновник. – Тогда в государстве российском после Иоанновых сумасбродств наступила относительная стабильность и даже некоторая эйфория, что ли… Строили много. Хотя это, практически, единственное здание в городе, сохранившееся с тех времён. Оно, разумеется, горело неоднократно и неоднократно же перестраивалось, но фундамент… Фундамент и обширнейшие подвалы остались неизменными. Когда-то в них, говорят, пытали государственных преступников. И – всегда! – сваливали в эти подвалы всякий ненужный хлам. Старую мебель в основном, ну и прочее в том же духе. Подвалы эти, конечно, время от времени чистили, но они настолько обширны и запутаны, что их истинных размеров не знает никто. Точных чертежей, естественно, давно нет. Помнится, мне году, эдак, в сорок девятом комендант здания рассказывал об этих подвалах такое… Куда там Стивенсону и Дюма! Так что вы, ежели наберётесь духу и сумеете туда проникнуть, пошарьте, как следует. Чем чёрт не шутит! А вдруг сунули челобитную в стол, там, или шкаф, конторку какую-нибудь – не знаю уж, что у дьяков и тиунов того времени было из канцелярской мебели, а потом снесли ту мебель в подвал, и стоит или лежит она там теперь уже триста лет, и в ней – челобитная купца Семена Борисова. А его неприкаянная душа в призрачном обличье бродит по коридорам и губит ни в чём не повинного нашего брата-чиновника… – Двоепольский оживился, глаза его молодо блестели, мундштук в иссохшей руке так и летал по воздуху – Вадим Никанорович подкреплял свою фантазию энергичной жестикуляцией. – Эх, был бы я помоложе лет на двадцать… Да что там на двадцать! И десяти бы хватило. Отправился бы с вами, ей-богу! Но вы уж там поосторожнее, прошу вас, фонарь хороший возьмите, а ещё лучше – два фонаря. Еды на всякий случай, воды… И потом обязательно ко мне – расскажете как там и что, договорились? Подвалы, кстати, очень сухие, там всё должно отлично сохраниться, так что…

Вышел Трентиньянов от старого чиновника совершенно ошеломлённым, но, пока дошёл до дома, успокоился, собрался с мыслями и решил, что резон в словах Двоепольского, пожалуй, есть и, что всё равно ничего больше не остаётся – надо лезть в чёртов подвал.

Измазанный и поцарапанный, весь в пыли и паутине, Трентиньянов обвёл исступлённым взором очередной «каземат» вслед за лучом фонаря и тут же увидел в углу громадный, окованный позеленевшей медью сундук…

Позади были пять часов блужданий по каменному лабиринту среди остатков канцелярской мебели, остовов пишущих машинок, обломков стендов соц. соревнований и досок Почёта, а также монбланов и эверестов прочего застарелого хлама эпохи развитого социализма и не только её.

Предусмотрительный Вениамин Александрович захватил с собой уголь и мел, чтобы помечать дорогу, и заблудиться не боялся, тем более что обладал он хорошей зрительной памятью и чувством ориентации.

Подвал, однако, своей грандиозностью превосходил всякое воображение. Чего здесь только не было! В одном из помещений Вениамин Александрович, к примеру, наткнулся на деревянную вешалку с висящим на ней самым что ни на есть настоящим эсэсовским плащом и эсэсовской же фуражкой, а в другом углу ему померещился мумифицированный труп какого-то мужчины в солдатских обмотках и будёновке, но он быстро отвёл фонарик в сторону и шмыгнул в ближайшую дверь; и на исходе четвёртого часа путешествия, когда Трентиньянов находился уже на третьем (если считать сверху) его этаже, ему показалось, что он блуждает здесь если и не всю жизнь, то уж оставшуюся её часть будет блуждать точно…

Чёрта лысого я здесь найду, с тоской думал Вениамин Александрович, проваливаясь ногой в трухлявые остатки дэеспэшного стола семидесятых годов двадцатого века и тут же пребольно ударяясь коленкой об дубовую целёхонькую конторку времён Александра Первого. Собственно, то, что хорошая, сработанная из настоящей древесины, а не из прессованных с клеем опилок мебель здесь действительно прекрасно сохранилась, и толкало Вениамина Александровича на дальнейшие поиски, а когда он обнаружил помещение с мебелью, явно сделанной раньше девятнадцатого века и в одном из ящиков нашёл замечательно сохранившиеся бумаги, исписанные чьим-то изящным безукоризненным почерком, его сердце забилось сильнее, и он ощутил в себе тот азарт, который хорошо знаком археологам, исследователям, а также неугомонным искателям старинных кладов.

Трентиньянова, разумеется, никоим образом нельзя было заподозрить в отличном знании образцов канцелярской мебели конца шестнадцатого века, но этот сундук… Сундук был древним, сразу видно, и Вениамина Александровича потянуло к этому сундуку с неодолимой силой.

С трудом откинув тяжеленную крышку (замок отсутствовал), Трентиньянов посветил фонарём в пахнущее всеми прошедшими русскими веками нутро сундука и увидел на дне пергамент.

Если вы думаете, что чиновник тут же схватил этот пергамент руками и стал читать, то вы глубоко ошибаетесь и плохо знаете Вениамина Александровича. Нет. Ещё накануне, обдумывая предстоящую экспедицию, он учёл все до последней мелочи. Триста лет – не шутка. Даже в сухом микроклимате подвала документ подобной давности может не выдержать резкого обращения.

Вениамин Александрович залез в сундук с ногами, встал перед пергаментом на колени и осторожно сдул с него вековую пыль.

Буквы давно выцвели, да и в старославянском Трентиньянов, прямо скажем, был совсем не силён, однако сердце его радостно и тревожно забилось, когда он сумел разобрать начальные слова: «Челобитная» и «купец Семёнов сын Борисов…»

Да. Вениамин Александрович Трентиньянов был очень и очень предусмотрительным человеком!

На свет фонаря появилась баночка с тушью и тонкая колонковая кисточка. Обмакнув кисточку в тушь. Трентиньянов крайне осторожно вывел внизу пергамента: «Утверждаю» и свою подпись, потом достал из сумки печать отдела Болот и Лесов, которую накануне взял из сейфа, с нежностью подышал на круглое чёрное донышко и, мысленно перекрестившись, аккуратно приложил её к пергаменту…

Тяжкий долгий гром прокатился от крыш до подвалов облисполкома.

Дрогнули стены.

– Спаси тебя Бог, боярин! – гулко каркнул за спиной голос купца Семена Борисова, полный невыразимого облегчения, и ветхий пергамент рассыпался на глазах в мельчайшую невидимую пыль.

Следующий день был воскресным, и Трентиньянов проснулся поздно.

Накануне, крайне утомлённый, как физически, так и душевно, он свалился в постель, что называется без задних ног, но теперь чувствовал себя отдохнувшим и голодным.

Жена уже вернулась с рынка, и из кухни доносились восхитительные запахи.

За завтраком Вениамин Александрович смотрел по телевизору новости и вполуха слушал жену, которая рассказывала очередную городскую сплетню, подхваченную ею на рынке в короткой очереди за домашним творогом.

– … представляешь?! Полностью исчезла за ночь, будто и не было её вовсе! Тебе, как представителю областной администрации, это должно быть интересно.

Трентиньянов отставил чашку с кофе.

– Что исчезло? – спросил он.

– Ты меня никогда не слушаешь! – обиделась жена. – Свалка наша городская знаменитая, что воздух и речку Змейку отравляла столько лет, говорят, исчезла за одну ночь.

– За ночь? – поразился Трентиньянов. – Да её и за год не вывезешь! Брешут люди, да и я бы знал, если что… – он вдруг осёкся. В его хорошей зрительной памяти отчётливо всплыло ещё два слова из челобитной купца Семена Борисова: «ръка Змейка».

Забыв про кофе, Вениамин Александрович выскочил из-за стола, торопливо оделся, сказал жене, что скоро вернётся (забыл на работе важный документ, а утром в понедельник он должен быть в готовом виде представлен начальству) и выскочил из дому.

К знаменитейшей городской свалке он подъехал на такси.

Про свалку эту можно было написать отдельный роман.

Она образовалась ещё в конце девятнадцатого века, когда город Гревск, подобно многим другим городам Российской империи начал бурно и промышленно развиваться, и с тех самых пор являлась нескончаемой головной болью, как городского, так и губернского (а позже и областного) начальства. На свалке этой… Впрочем, не о ней речь. Не о ней речь потому, что свалки не было.

Исчезла.

Испарилась.

Провалилась сквозь землю и перенеслась в иное измерение.

Вениамин Александрович Трентиньянов в пальто нараспашку стоял на холме, который пересекала асфальтированная дорога, ведущая к свалке, и глядел вниз, на обширнейший изумрудно-зелёный луг, густо усыпанный цветами и сверкающий свежей летней травой в половину человеческого роста под ярким октябрьским солнцем. Рядом с Вениамином Александровичем стоял шофёр такси

– Не может быть, мля… – сказал, наконец, водила и протянул Трентиньнову раскрытую пачку сигарет.

Некурящий Вениамин Александрович машинально взял, прикурил от зажжённой шофёром спички и вдохнул терпкий дымок пополам с воздухом, крепко настоянным на безпестицидных и безнитратых травах и цветах конца шестнадцатого века.

Обратно в город таксист довёз Вениамина Александровича бесплатно, и всю дорогу до дома и после, вплоть до самого вечера и ночи, Трентиньянов впервые в жизни ощущал себя совершенно счастливым человеком.

Долина

Вода была холодной, словно февральская сосулька.

Я сделал несколько глотков и оторвал алюминиевую кружку от губ. В висках заломило.

– Из морозилки?

– Колодец.

На вид хозяину примерно шестьдесят, и я, случись драка или серьезная работа, предпочел бы иметь такого в соратниках, – прожитые годы, казалось, лишь придали мужчине крепости.

– Надо же. Глубокий колодец, наверное.

Не то чтобы мне очень хотелось завязать разговор, но отчего не переброситься парой слов, когда есть время и настроение? К тому же приехал я в эти края не на один день, и познакомиться с местным населением не помешает. Это никогда не мешает.

– Глубокий. Хоть и не в этом дело.

– А в чем?

– Место нужно уметь выбирать, – усмехнулся хозяин краем рта.

– Для колодца?

– Для жизни.

– Да, вижу, что это вы умеете, – вторым заходом я осушил кружку и огляделся. – И вода у вас вкусная да холодная, и красиво вокруг – душа радуется. Спасибо.

– Пожалуйста, – он принял кружку. – А вы куда путь держите, если не секрет?

– В Прибрежное.

– Отдыхать?

– В том числе. Но больше все-таки работать. Надеюсь.

Он приподнял черные, в отличие от уже седых волос, густые брови.

И то. Стоит перед вами человек лет примерно двадцати восьми – тридцати. Пол мужской. Рост – чуть выше среднего. Лицо бледное, очки в металлической оправе, усы и бородка подстрижены, рюкзак новый. Руки чистые. Шорты, майка, сандалии на босу ногу. Явно городской. Но без своей машины. И что, спрашивается, он может здесь наработать? Смешно.

– Я писатель, – объясняю зачем-то, хотя меня никто не спрашивает. – Книги пишу. Слышал, в Прибрежном есть парочка недорогих частных отелей, в которых можно остановиться.

– Есть, – кивает хозяин. – Только…

– Что?

Он некоторое время смотрит на меня, словно прицениваясь. Или прицеливаясь. Глаза у него того же цвета, что и старые, выбеленные десятками стирок, джинсы, и я ловлю себя на странной мысли, что стрелять этот человек наверняка умеет. И при нужде у него найдется из чего.

Хозяин зачем-то переводит взгляд в небо, едва заметно вздыхает и говорит с ленцой:

– Июнь месяц, и луна убывает. Новолуние скоро.

– Очень рад, – говорю. – Это важно?

– Кому как. Вы впервые к нам?

– Да.

Лезу в карман, достаю сигарету, протягиваю пачку, угощая.

– Бросил, – в голосе тонкая нотка сожаления. – Но все равно спасибо.

Наклонившись к зажигалке, прикуриваю, бросаю исподлобья короткий взгляд на хозяина. Тот в явной задумчивости. Что за чертовщина? Давай уже, мужик, рожай.

– В Прибрежном три отеля, – говорит он. – «Солнечный», «Комфорт» и «Приют Диониса». Совет нужен или обойдетесь?

– «Солнечный» – звучит слишком просто, «Комфорт» – пошло, – не скрыл я своих мыслей. – А вот «Приют Диониса» мне нравится.

– Там хозяйка Марианна, – неторопливый кивок. – Я бы тоже на нём остановился. И место хорошее.

– Правильно выбранное? – улыбнулся я.

– Точно, – он улыбнулся в ответ.

Я уже попрощался, сделал несколько шагов по дороге и зачем-то обернулся. Хозяина видно не было, но в окне второго этажа мелькнуло и пропало чьё-то лицо. Как мне показалось, девичье.

Когда тебе выплачивают нехилый аванс за еще не написанную книгу, то можно поступить по-всякому.

Первый, он же самый скучный, вариант: немедленно сесть за работу. И практически не выходить из дома, пока ее не закончишь.

Второй: удариться в загул и праздношатание. Обнаружив, что от аванса осталась в лучшем случае треть, загул и праздношатание с сожалением прекратить и, после соответствующих оздоровительных процедур, опять же, сесть за работу. Из дома при этом выходить еще реже, чем в первом случае.

Третий: прогулять весь аванс. Опомниться, когда до сдачи текста останется всего ничего, и тогда уже даже не приняться за работу, а сдохнуть за ней. В известном смысле, разумеется, и уже безо всяких оздоровительных процедур. Но этот вариант подходит лишь для самых великих экстремалов.

Я не такой.

Поэтому выбрал четвертый: уехать из города. Лучше подальше. Эдак, за тысячу с лишним километров. К морю.

Кто мне Долину посоветовал, не помню. Но вопрос решили три фактора: я никогда раньше здесь не бывал, у меня были деньги, чтобы устроиться с удобствами, место слыло малопосещаемым даже в курортный сезон. Не люблю толп.

Так и сделал. В рюкзак – паспорт, ноут и самое необходимое из одежды, в карман – наличные и банковскую карточку, и – в аэропорт. Электронный билет уже заказан и оплачен. Три с лишним часа в общей сложности, и теперь мне осталось преодолеть два километра от Долины до Прибрежного. Всего.

Я мог бы взять машину в селе – там, на площади перед магазином и почтой, стояли три-четыре таратайки, скучающие водители которых покуривали рядом, ожидая клиентов. Но не стал. Два километра для человека, у которого затекли ноги сначала в самолете, а потом в автобусе, – не расстояние. Двадцать пять минут крейсерского хода. Много – тридцать. Что до жары, то я всегда её хорошо переносил. Опять же виды. И запах. Чуть подвяленная солнцем трава, виноградники на склонах гор, дорожная пыль, море вдали.

Уже потом, раз за разом анализируя события тех дней и ночей (вернее, одной ночи и одного неполного дня), я неизменно приходил к выводу, что должен был насторожиться с самого начала. Недорогой, с полным пансионом, частный отель в десяти минутах ходьбы от моря на три четверти пустой в июне месяце. Разве так бывает? Тогда я принял данный факт, как должное. И даже обрадовался – мол, правду говорили, что не много здесь народу отдыхает в это время. Замечательно! А почему так – не наша забота. Хозяйка Марианна, симпатичная дама лет сорока пяти, – мила и предупредительна. Номер на втором этаже трехэтажного здания под красной черепичной крышей – чистый и удобный. Электричество, горячая и холодная вода, интернет – в наличии. Готовят прекрасно, в чем я убедился в первые же полчаса после заселения, угодив как раз к обеду. Бассейн, волейбольная площадка, бильярд, турник, гамаки, кресла-качалки, беседки, чудесные цветы на клумбах, нежный газон, на который хочется немедленно лечь и уже не вставать. Что ещё надо? По мне – полное удовлетворение. Даже слишком. Я ведь работать сюда приехал. Вроде бы. Нет, никаких «вроде бы». Если хочешь или должен (что одно и то же, только не все это понимают) работать, то будешь работать в любых условиях. Хоть зимой в сыром полуподвале, хоть летом в частном отеле рядом с морем. Тут главное с самого начала не жалеть себя, настроиться на труд и соблюдать жесткий график. Я на второй же день установил следующий: подъем, завтрак, пляж и море – до 11 часов. Затем, с перерывом на обед, работа до восемнадцати тридцати. В семь вечера – ужин. А там, как получится. Можно посидеть со стаканом хорошего вина в кресле-качалке, можно побродить по живописным окрестностям: я люблю обследовать местность, в которой прежде не бывал, – никогда не знаешь на какие красоты и неожиданности наткнешься.

Вот на четвёртый день, вечером после ужина, я ее и встретил. В заброшенной воинской части, расположенной у подножия холма, за виноградниками, километрах в полутора от «Приюта Диониса».

На часть наткнулся случайно, гуляя. Обогнул невеликое озерцо, смотрю – грунтовка, по которой явно ездят не чаще раза в месяц, травой почти заросла. Вдоль виноградника идет, в горку, потом явно вниз, но уже не видно, куда именно. Захотелось посмотреть. Пошел. На гребень поднялся и – вот они, железные ворота наполовину открыты, левая створка на одной петле болтается, чуть не падает, а на правой – пятиконечная звезда, вся в лохмотьях от облезшей, некогда красной краски. И КПП с заколоченным крест-накрест досками оконным проёмом.

Девушка стояла спиной ко мне, сразу за воротами. Неподвижно, чуть склонив набок голову, словно прислушиваясь к чему-то. Лёгкое светлое платье, черные волосы и большая холщовая сумка через правое плечо.

Я подошёл ближе и шагнул за ворота.

– Здравствуйте.

Она спокойно обернулась. Припухлые губы, тёмные брови, карие прозрачные глаза. Про такие говорят – орехового цвета. Двадцать два-двадцать три, вряд ли больше.

– Здравствуйте.

– Какое забавное место, – я огляделся. С нарочитым интересом, потому что смотреть мне хотелось на неё.

– Что ж здесь забавного? Это очень печальное место.

– Извините, старая и дурацкая привычка.

– Говорить не то, что думаешь?

– И это тоже. Экая вы… прямая.

– Какая есть. А я вас знаю.

– ?

– Вы – писатель. Живете в отеле у Марианны. И еще вы разговаривали с моим отцом. Он вас водой поил. Из колодца.

Ага. Девичье лицо, мелькнувшее в окне второго этажа.

– Понятно. Значит, это вас я видел в окне?

Она покраснела. В сочетании с крепким загаром это выглядело прелестно. И волнующе. Тысячу лет не видел краснеющих девушек.

– Меня зовут Дмитрий, – сказал я. – Можно Дима.

– А Митя? – она улыбнулась. Черт возьми, и как это у некоторых получаются такие улыбки, от которых сразу как будто глупеешь? Загадка. Тайна веков, я бы сказал.

– Извольте.

Тьфу, блин. Подсознание шалит, не иначе.

– А я – Ксения, – ее рукопожатие оказалось неожиданно сильным. – Если осмелитесь, можете звать Ксюшей.

– Я похож на труса?

– Не похожи. Иначе вы бы здесь не оказались.

– Э… вы о чем? Тут водятся призраки?

– Не всегда. Только в это новолуние, которое уже сегодня. Да и не призраки вовсе, они живые. Только… – Ксения вздохнула и взяла меня за руку. – Пойдёмте к морю. Там ждать удобнее. А папа скоро подойдёт.

Живые призраки?! Папа?! Кажется, я попал. Куда не знаю, но точно попал. Однако попробуй упрись, когда такая девушка берёт тебя за руку и невообразимо чудесным летним вечером ведет на берег моря. Через заброшенную воинскую часть. Где, между прочим, ни огонька. Да и откуда бы? А солнце-то вот-вот скроется за горами. Уже скрылось. Не знаю, что там в сумке у Ксюши, но хорошо, что в моей есть фонарик, бутылка вина, пластмассовый стакан и швейцарский перочинный нож. Скоротаем вечерок. Вот только папа…

Сквозь трещины в асфальте там и сям пробивалась трава, а кое-где и целые кусты. Мы миновали двухэтажный остов здания без крыши, и в накатывающих с запада густых южных сумерках я успел разглядеть у дверного провала табличку с надписью: «Штаб войсковой части…». Далее неразборчиво. Следом за штабом высился уже трёхэтажный остов. Казарма, не иначе. Интересно, что за часть тут располагалась, и куда делась. Расформировали?

– Отдельный батальон морской пехоты, – сообщила Ксюша. – Их не расформировали. Передислоцировали десять лет назад.

Передислоцировали, надо же какие слова. И она что же, мысли читает? Да ну, ерунда. Дикобразу ясно было, что я думаю об этом. Хотя откуда бы взялся и где нынче тот дикобраз?

Я мог думать о чем угодно. Например, о ней. И даже в первую очередь о ней.

Хорошо. Она просто заметила, как ты повернул голову и прочел табличку. И сделала выводы. Элементарно, Ватсон. Дедукция. Хм. Мало, что красива так ещё и умна?

– То есть, вот так вот все бросили и уехали? – я решил временно оставить вопрос о чтении мыслей.

– Ну почему же? Все, что нужно, с собой забрали. А здания эти, – она махнула рукой, – и так старые уже были. Дряхлые. Еще до войны построены.

– До какой?

Идиотский вопрос. Точно глупею.

– Великой Отечественной. Что здесь было в Гражданскую, я не знаю.

Надо же, она и в истории худо-бедно разбирается. Умеет отличить Великую Отечественную войну от Гражданской. Редкий случай по нашим временам.

На берег моря мы попали через здоровенную прореху в ржавой колючей проволоке, которая опоясывала часть по периметру. Спустились с пригорочка, уселись прямо на теплый, вобравший в себя все солнце прошедшего дня, крупный песок. Я огляделся. Ни людей, ни мусора, который обычно присутствие людей обозначает. Даже пустой пластиковой бутылки – этой неизменной спутницы цивилизации последних десятилетий, не видать. Прямо идеальное место. Там, куда я хожу сейчас, людей не слишком много, это верно, но всё равно раздражает. Люблю безлюдные пляжи. Искупаться, что ли, раз такое дело? Вон какое море – тихое, спокойное, прибой еле шепчет. Сказка.

– Купаться будете? – Ксюша уже стягивала через голову платье.

Ох.

Платье упало на песок, и под ним оказался купальник. Но все равно – ох. Какие бедра, судари мои, а также господа-товарищи, какие бедра! Не говоря уже о груди и всем прочем. Как раз хватило угасающего вечернего света, чтобы успеть рассмотреть. Н-да, а плавки-то я не захватил. Ладно, сойдут и трусы. Благо, они чистые, темно-синие и весьма на плавки похожи. И живота у меня пока, слава богу, даже не намечается. Спасибо гимнастике и долгим пешим прогулкам.

Мы в охотку наплавались в ласковой воде и выбрались на берег, когда на небе зажглась уже далеко не первая звезда. Летом вечера на юге коротки, словно деловой разговор со старым другом, – поздоровались, узнали как жизнь, договорились о встрече, отключились. Но что радует – ночи теплые. Хочешь, ложись спать прямо на песке. Не замерзнешь. И звёзды. Господи, какие же тут звёзды! Доставляют по полной.