Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

– Вот и хорошо, – кивнул он. – Главное – не двигайся.

– А если будет больно?

– Будет, – признал Илья, – но недолго.

– Замечательно, – криво усмехнулся Егор. – Как стоматология у черта.

Лев с трудом дотянулся до цилиндра, передал его Егору. Пальцы у него дрожали – от боли или от того, что всё это наконец действительно случается.

– Доктор... если получится – скажи им...

– Что? – спросил Егор, поднимая взгляд.

– Что я пытался.

– Конечно, – кивнул Егор. – Мы все тут старались. Каждый по-своему.

Цилиндр тяжёлым, неровным гудением отдавался в ладони – вибрация пробегала по костям, по нервам, по всей этой уставшей, вытянутой Москве. Металл дрожал, точно в нём засела целая фабрика забытых часов, и теперь их кто-то принудительно заводил заново, чтобы прокрутить хоть одну стрелку.

Радио на стене взвыло – то ли от боли, то ли от избытка энергии, то ли просто от тоски по живому голосу, который мог бы хоть что-то объяснить. Лампа мигнула, выдала короткую вспышку, и на стены легли тени: вытянутые, ломаные, то увеличивающиеся до потолка, то скукоживающиеся, будто хотели спрятаться в швах старой штукатурки.

Илья сделал шаг назад, скользнул вдоль стены, глядя на происходящее с выражением – то ли страха, то ли того самого мистического уважения, что бывает у людей, видевших больше, чем следовало бы.

А снаружи мир колотился в стену склада: топот множился эхом, сирены рвались в унисон с криками, за которыми не слышно ни смысла, ни спасения, и даже выстрелы – эти последние слова эпохи – казались уже не угрозой, а просто частью шума, как старый уличный оркестр.

Внутри остались только трое: каждый в своём углу, каждый на грани – или по ту сторону её. Запах керосина резал горло, плесень зудела в ноздрях, а над всем этим висел привкус чуда – не светлого и не радостного, а такого, которое приходит не вовремя, ломая привычный порядок и не спрашивая, кто тут вообще главный.

Город снаружи содрогался, как раненое животное – где-то трещали стены, где-то захлёбывались воями сирены, глухо бухали двери, и даже воздух будто стягивался вокруг здания, давил, не давал разойтись ни звуку, ни дыханию. Всё, что было «там», казалось, наступает: волной на бетон, эхом на стёкла, шагами на пол.

А внутри комната становилась всё меньше, уже, теснее. Стены стягивались к единственной лампе, к столу, к красным крестам на карте, к цилиндру в руке – к этим троим, которые теперь были и штабом, и операционной, и камерой хранения невысказанных желаний. Воздух внутри тянулся, как проволока – звенел, цеплял за кожу, пульсировал где-то у самых висков.

Егор вдруг понял: вот он, этот острый, невидимый момент, когда страх выгорел дотла, а время само скукожилось до одной точки. Дальше не будет привычного хода вещей – не останется ни страха, ни уверенности, ни даже привычных вопросов. Останется только шаг – один, нелепый, невозможный, без гарантий и объяснений.

И всё же, именно этот шаг что-то изменит. Не потому, что так надо, не потому что есть план, а потому что иначе они все так и останутся – просто трое, которые мечтали остаться живыми в городе, который каждый день умирает и просыпается заново.

Глава 42: Разоблачение Рудакова

Дверь разлетелась с треском, как будто в неё влетел не человек, а целый локомотив, полный кочегаров, приказов и холодной, бессмысленной решимости. Сразу в проёме появились люди – в серых шинелях, с автоматами наперевес, с лицами, на которых от человека осталась только усталость, замешанная на усталой, советской ярости. В глазах у них не было ни страха, ни сомнения, ни даже настоящей злобы – только долг, притуплённый десятилетием бессонных ночей.

Кто-то из них сбил лампу локтем, и она с коротким звоном полетела на пол. Керосин растёкся мгновенно, впитался в доски и уже через секунду пол загорелся жадным, быстрым пламенем – таким, каким в лаборатории загорается спирт, когда кто-то забыл про осторожность, а город вокруг забыл про время.

Огонь бросил по стенам скачущие тени – вытянутые, ломаные, словно по ним маршировали призраки всей Москвы сразу. Егор отступил, прижав цилиндр к груди, в голове застучало: «Сейчас – или никогда. Или мы – или город. Или просто никто».

Вой сирен перемешался с криками, автоматными очередями, запахом гари и горькой надежды на то, что у чуда сегодня есть хотя бы малейший шанс.

– Всем стоять! – заорал кто-то с порога, голос у него был сорванный, злой, словно он кричал не первый день подряд. – Руки за голову, морды в пол!

– Опоздали, – буркнул Илья и, не дожидаясь лишних инструкций, ловко юркнул под стол, словно делал так каждый раз, когда кто-то ломал дверь в этот век.

Егор отпрянул, ладонью стиснул цилиндр – металл мгновенно обжёг пальцы, шкура на костяшках вздулась, но отпускать не было ни сил, ни смысла. Половицы под ногами затрещали, и из щелей между ними вырвался сиреневый свет, густой, как чернила: он плыл прямо под ботинки солдат, под затылки, под лица, вытягивая тени вверх.

– Назад! – заорал Егор, голос сорвался. – Не подходите, тут всё… нестабильно!

– Что? – переспросил ближайший автоматчик, не понимая, куда смотреть: на людей, на стол, на свет.

– Везде! – прокричал Егор, – Особенно под вами!

Солдат инстинктивно посмотрел вниз – и тут же получил по ногам тяжёлым ящиком. Илья с удивительной сноровкой выкатил его из-под стола, будто тренировался этим всю жизнь. Автоматчик пошатнулся, рухнул, раздался злой, отчаянный мат.

Началось.

Выстрелы ударили почти в упор, впритык. Ящики летели в щепу, над столом закружились осколки карты, бумага вспыхивала, вонзалась в огонь, радио захлебнулось криком:

– Вражеский десант!

Полыхнула карта Москвы – кресты, стрелки, старые каракули вспыхнули разом, будто кто-то поджёг тортик на День Рождения конца света.

В комнате пахло порохом, гарью, ещё сильнее – сиреневым светом, который уже не просто вытекал, а лился, переливался по доскам, по пальцам, по голосам, по всему, что ещё оставалось настоящим.

– Егор! – крикнул Лев, голос у него срывался, в нём больше не было ни командирской злости, ни доктора – только человек, который очень не хочет, чтобы всё закончилось вот так. – Активируй!

Он попытался подняться, ухватился за край стола, но кровь пропитывала бинты уже лужей, тёмной, невозвратимой, и каждый его вдох был похож на царапанье стекла.

– Не могу! – взвизгнул Егор, пятясь к стене, зажав цилиндр так, что костяшки побелели. – Я не знаю, как!

– Нажми! – Лев едва дышал, а каждое слово будто резало горло. – Кнопка... сверху...

– Какая кнопка?! – Егор отчаянно вертел цилиндр, весь ладони в ожогах, металл дрожал, ныл, гудел, – У него тут всё кнопки! Я вообще психиатр, а не инженер!

– Нажми любую, – выдохнул Илья, вытаскивая из-за ящика металлическую трубку, подозрительно тяжёлую, похожую на трофейный «Маузер». – Главное – не сойди с ума раньше времени.

Егор уже хотел ответить – то ли проклятием, то ли последней шуткой, но тут в огненную какофонию, в треск выстрелов, визг лампы, запах керосина, вдруг ворвался новый звук. Тяжёлый, размеренный, уверенный, он будто принадлежал чему-то, что не спешит, что не боится, что вообще не нуждается в объяснениях.

Гул этот будто шёл из-под самой земли, из глубин города, перекрывая и автоматные очереди, и крики, и треск огня. Пол под ногами начал вибрировать. Доски ходили волнами, и сиреневый свет, похоже, уже был не просто светом, а чем-то гораздо большим – чем-то, что пришло забирать своё.

– Прекратить огонь, – произнёс кто-то у входа, и в этом голосе не было ни эмоции, ни напряжения – только привычная власть.

Всё в комнате застыло, будто на время кто-то нажал паузу. Пламя потрескивало в стороне, дым завивался к потолку, трещали доски, но люди замерли – автоматы вниз, глаза вверх, будто каждый вдруг вспомнил, что он всего лишь статист в чужой пьесе. В проёме стоял человек в форме майора. Лицо у него – вычерченное, как по лекалу: подбородок острый, скулы правильные, брови будто прочерчены тушью, только глаза серые, и в них не было ни усталости, ни страха, ни даже любопытства. Только стеклянное спокойствие.

Он снял фуражку – движение точное, почти ритуальное – стряхнул с неё невидимую пыль, словно показывал, что тут и хаосу должен быть порядок. Потом сделал шаг вперёд, будто входил не в горящую комнату, а на очередное совещание.

– Майор Рудаков, – произнёс он ровно, без тени напряжения. – Товарищи, опустите оружие.

– Майор, они… – начал один из бойцов, но Рудаков только поднял руку, и слова отрезались, как лента у старого телефона.

– Я сказал – опустить, – повторил он спокойно, и автоматы послушно упали вниз, а лица бойцов на секунду стали совсем юными, почти детскими.

Пламя отражалось в его глазу, как в стекле. Он медленно повернулся к Егору, не моргая, и шагнул ближе. Огонь трещал по углам, запах гари забивался в лёгкие, а комната сжалась ещё теснее, будто всё сузилось до одного взгляда, до одного цилиндра, до одного возможного исхода.

– Доктор Небесный, – произнёс он почти ласково, будто разговор шел не в горящем складе, а в гостиной на чаепитии, – наконец-то.

– Что значит «наконец-то»? – Егор отступил, плотнее прижав к себе цилиндр, будто тот мог защитить или хотя бы добавить веса. – Кто вы вообще?

– Мы знакомы, – ответил Рудаков, улыбаясь уголком губ так, что от улыбки захотелось спрятаться за первой же бочкой. – Очень давно.

– Сомневаюсь, – огрызнулся Егор. – Я бы запомнил лицо такого бюрократического шедевра.

Рудаков усмехнулся, лицо его на миг стало человечнее – но только на миг.

– А вот я вас помню прекрасно. Десятый отдел. Проект «Небесный».

– Что ещё за проект? – растерянно обернулся Егор на Илью, будто тот был последним свидетелем реальности.

– Только по слухам, – отозвался Илья, голос у него был странно пустой, – говорили, в НКВД завели программу по выращиванию людей из будущего. Я думал, байка.

– Не байка, – ровно сказал Рудаков, делая ещё шаг вперёд. Пламя плясало у его сапог, и ни одна искра, казалось, не смела коснуться ткани шинели. – Вы, доктор, из двадцать пятого года.

– Что?! – Егор фыркнул, злость и абсурдность боролись внутри. – Вы, простите, вообще в каком году живёте, чтоб такое нести?

– В любом, – невозмутимо произнёс Рудаков, и глаза его остались такими же стеклянными, бесстрастными. – Для нас это неважно.

– Ага, – усмехнулся Егор. – И я, значит, тоже неважен?

– Наоборот, – мягко сказал майор. – Вы – наш проект.

Сиреневый свет у его ног вздрогнул, будто мир сам напрягся в ожидании.

Он снял фуражку – и в этот момент Егор наконец понял, отчего с самого начала в майоре Рудакове было что-то неправильное. Под дрожащим светом лампы, сквозь завесу дыма и пляску огня, его лицо... потемнело, словно по нему растёкся чернилами чужой почерк. Глаза – две пустые чёрные впадины, провалы, в которых не отражалось ничего живого. Контуры лица растянулись, кожа будто пыталась вспомнить, что значит быть человеческой, но не справлялась – только дрожала, мерцала, съезжала вниз.

– Чёрт... – выдохнул Егор, голос у него стал тонким, как трещина на стекле. – Это... вы...

– Да, доктор, – ответил Рудаков, и голос его вдруг стал ниже, металлическим, с глухим эхом – будто говорил не человек, а сам Хранитель. – Человек в чёрном – это лишь оболочка. Как и вы.

– Ложь! – выкрикнул Егор, стискивая цилиндр так, что пальцы онемели. – Я... я просто врач!

– Просто врач, который пережил трещину времени, разговаривал с тенями и носит устройство, способное остановить век, – Рудаков подходил ближе, шагал через огонь, не глядя ни на пламя, ни на оружие в чужих руках. – Очень убедительно.

Лев попытался приподняться, ухватившись за край стола, рана проступала алой полосой на бинтах.

– Егор... активируй! – едва выдохнул он, из последних сил.

– Молчи, – бросил Рудаков, даже не посмотрев в его сторону. – Ты уже сделал своё.

Он вытащил пистолет одним небрежным, почти машинальным движением – и выстрелил. Грохот в узкой комнате, запах пороха, и Лев отлетел к стене, оставив на столе красную дугу.

– Нет! – сорвался Егор, но чья-то рука – сухая, как корень, – вцепилась ему в плечо.

– Спокойно, – прошептал Илья, голос его был едва слышен в реве огня. – Сейчас не время геройствовать.

– Он... он убил его! – задыхаясь, прошептал Егор, в груди всё оборвалось, в голове стучало только одно: «Поздно».

– Он всех убьёт, если не сделаешь то, что должен, – старик смотрел прямо в глаза, и в них вдруг была вся Москва – сгоревшая, выстоянная, усталая, но не сдающаяся.

Егор опустил взгляд на цилиндр. Металл дрожал, будто в нём билось сердце, внутри метались сиреневые вспышки – нетерпеливые, требовательные, готовые прорваться наружу. Всё вокруг замерло, но внутри цилиндра что-то нарастало, будто последний вопрос, на который нельзя больше отвечать тишиной.

– Отдай, – произнёс Рудаков, двигаясь так спокойно, будто речь шла о документе, забытом на подоконнике. – Мы закончим начатое.

– Не подходи! – Егор вскинул цилиндр, сжав его обеими руками, как гранату, как последнюю возможность на этом свете. – Я... я нажму!

– Ты не нажмёшь, – всё так же спокойно, без угрозы, без напряжения, как будто констатировал погоду, сказал Рудаков. – Это не в твоей природе.

– Ещё как нажму! – выкрикнул Егор, голос срывался, в груди что-то разламывалось на части. – Я вообще импульсивный человек!

– Ты не человек.

Три слова. Будто кто-то взял и провёл холодной линией посреди комнаты – и стало ясно: теперь никто не вернётся назад.

– Что ты сказал?.. – тихо переспросил Егор, пальцы сжались на цилиндре так, что побелели костяшки.

– Мы сделали тебя, доктор, – сказал Рудаков, медленно, с каким-то торжеством. – Ты – память будущего, вставленная в тело прошлого. Эксперимент по контролю над временем.

Егор моргнул, внутри всё поплыло – будто его вывернули наизнанку.

– Вы… вы больны, – выдавил он.

– А ты – результат болезни, – Рудаков подошёл ещё ближе, теперь его глаза светились сиреневым. – Цилиндр – ключ к тебе. Без него ты никто.

– Ложь! – заорал Егор, словно мог этим криком вернуть всему смысл, и нажал первую попавшуюся кнопку.

В ту же секунду, как удар током, в голове раздался тихий, отчаянный женский голос:

«Егор... проснись...

– Катя?.. – прошептал он.

Белый свет вырвался из цилиндра – не свет даже, а вспышка, нестерпимая, жгучая. Она шла через воздух, через стены, через людей, смывая всё – огонь, оружие, лица, крик Льва, стоны Ильи. Всё исчезло – ни звука, ни боли, ни даже мысли. Только в последний момент, на самой границе тишины, осталась короткая реплика, затухающая в пустоте:

– ...враг народа... враг... наро...

А потом – ничего. Только тишина и вспышка, похожая на новый рассвет, от которого всё в этом городе когда-то начиналось.

Часть 8: Клинок судьбы. Глава 43: Пробуждение в агонии города

Гул стоял такой, что казалось – весь город превратился в одну гигантскую трансформаторную будку, где коротнуло сразу по всем направлениям. Где-то искрило, где-то пахло озоном, где-то, кажется, уже разносило кирпичи по воздуху, а Москва вся – трещала, визжала и пахла жареным человечеством, как будто кто-то поставил её на гриль и забыл выключить.

Егор очнулся на куске черепицы, которая под ним с хрустом раскалывалась и уезжала вниз, в пыль, в пустоту. Первое, что он почувствовал – язык, прилипший к небу, будто там полгода не было дождя. Второе – запах. Богатый, как архивный подвал после пожара: формалин, горелая вата, перегретый спирт и явственный аромат человеческого барбекю. Дурманящий и совершенно непристойный.

Он попытался вдохнуть – и сразу пожалел: лёгкие наполнились болью, внутри будто кто-то устроил вечеринку, где вместо шариков – гвозди, вместо вина – ржавчина. Всё тело было чужим, тяжёлым, облепленным какой-то толстой, липкой коркой – смесь сажи, крови и того, что осталось от прежнего.

– Катя… – сипло выдохнул он. Голос был таким же чужим, как и тело. – Надя…

Ответа не было. Только где-то внизу раздался пронзительный вопль – будто кто-то кричал за целый квартал – и тут же затих, словно его выключили, как свет.

Он пошевелился, почувствовал, как кожа трескается на сгибах, как корочка хлеба под острым ножом, а сквозь эту трещиноватую поверхность заструилась сукровица – жгучая, настоящая, живая.

– Отлично, – прохрипел он, не зная, с кем делится этой новостью. – Жив. Хотя качество жизни вызывает вопросы.

Он с трудом повернул голову, и увидел под собой город. Вернее – то, что от него осталось. Фиолетовый купол нависал над Кремлём, пульсировал лениво и грозно, как сердцебиение огромной подземной рыбы. По улицам бежали волны искажения, дома скручивались и гнулись, шпили текли по воздуху, а реальность ломалась и тянулась, как пластилин, когда его жмёт в руке усталый ребёнок.

– Ну, – пробормотал Егор, лёжа на обломках, – зато красиво. Сюрреализм уровня "сталинский Дали". Если бы сам Сальвадор сюда попал, наверняка бы начал требовать партбилет.

Попробовал разжать правую руку. Без толку. Пальцы будто залили цементом – ни вперёд, ни назад. В них – цилиндр. Чёрный, холодный, без единого отблеска. На его поверхности скопилась гарь, кровь, пот и вся панорама последних минут.

– Вот ты где, гад, – выдавил Егор сквозь хрип. – Прототип-7. Или, если по-человечески, «пособие по самоуничтожению цивилизации». Можно даже в двух томах, с иллюстрациями.

Он попытался встать. Тело ответило на это попыткой хруста, как будто кто-то ломал мокрые спички прямо под кожей. Внутри всё захлюпало, заскрипело – но всё равно, с каким-то диким упрямством, он перевалился на бок.

– Прекрасно, – прохрипел он, чувствуя, как пустота внутри заполняется едкой злостью на всё, что ещё осталось живым. – Вот он, мой великий подвиг. Врачи будущего уничтожили Москву. С логикой у истории всё стабильно плохо.

Он замер, втянув воздух, будто ждал удара. Гул сферы был уже не снаружи – он пробирался под кожу, в кости, будто кто-то стучал молотком в рёбра. Каждые пятнадцать секунд мир как будто сжимался, воздух становился тяжёлым, плотным, потом отпускал, но не до конца – оставляя в груди ржавый осадок.

На седьмой секунде у него закладывало уши, как в самолёте перед падением. На одиннадцатой хотелось блевать, но сил не было даже на это.

«Это я сделал, – промелькнуло в голове. – Я. Своими руками. Хотя, может, это были чужие. Или Рудакова. Или вообще Госплана».

Он кашлянул. Из горла вышло нечто густое, почти как кофейная гуща с кусками. Егор посмотрел на это, вздохнул и решил: сегодня удивляться уже нечему.

– Прекрасно. Восемьсот герц в голове, трещина в пространстве, кровопускание без медицинского образования, – пробормотал Егор, морщась от гудящего в висках гула. – Осталось только, чтобы сверху спустился райком и объявил субботник среди выживших.

Из ближайшей вентиляционной шахты поднялся густой фиолетовый пар – пахло мокрым электромотором и ещё чем-то знакомым, из детства, когда перегоревший утюг валялся в коридоре. Пар пульсировал, как вторая рука сферы, и казалось, что скоро из него вылезет кто-то вполне заслуженный – председатель новой реальности или, на худой конец, электрик.

– Ну давай, – устало сказал Егор в темноту. – Добей меня, раз уж пошло весело.

Но из шахты никто не вылез. Только пар бился в такт гулу, как свет от старого холодильника – раз в пятнадцать секунд.

Он кое-как сел, ощущая, как кирпичи под ногами сминаются, а тело оставляет за собой дорожку – не след, а кровавую улитку. В голове крутились идиотские мысли про профессионализм и самоиронию, будто только это ещё держало его на плаву.

– Главное – не потерять самоиронию, – пробормотал он. – Когда мир рушится, а ты без брюк и с прибором из ада, надо сохранять профессионализм.

Он, покачиваясь, добрался до края пролома и заглянул вниз.

На Тверской царил абсолютный хаос: грузовики перевёрнуты, лошади без наездников бегают кругами, люди в шинелях мечутся между реальностями, кто-то исчезает на ходу, оставляя после себя только пустые сапоги и едкий запах жареного бекона. Всё это напоминало не конец света, а какой-то крайне неудачный эксперимент с коллективным бессознательным.

– Вот это, значит, социализм победил, – сказал Егор. – Поздравляю, товарищи. Достигли единения с энергией вселенной.

Он поднял цилиндр, протёр пальцем копоть и кровь, пытаясь разглядеть надпись – всё, что осталось от инструкции ко всему этому аду.

– "Прототип-7", – прочитал Егор вслух, поводя по буквам большим пальцем, словно так мог что-то поменять в судьбе. – А что, шесть предыдущих были хуже? Или просто все они уже сожгли по одному городу и ушли на покой?

Издалека, где-то между завалами, в просвете рухнувшей радиомачты, донёсся обрывок знакомого, до боли советского голоса:

– ...говорит Москва... граждане... сохраняйте спокойствие... —

– Да-да, – глухо отозвался Егор, глядя, как его ноги медленно поджариваются на раскалённой черепице. – Сейчас, пожалуй, самое время для спокойствия. Особенно когда над Кремлём пульсирует пузырь, который мог бы украсить только адская выставка достижений народного хозяйства.

Он засмеялся – коротко, глухо, без воздуха, будто и сам уже наполовину радио. Смех больше походил на ржавый кашель, который не столько веселит, сколько отрывает остатки внутренностей.

– Катя, – тихо сказал он в воздух, туда, где могла быть хоть какая-то связь с домом. – Если ты меня слышишь... спасибо, конечно, что позвала. Только, если есть возможность, в следующий раз выбирай эпоху поприличнее. Тут, понимаешь ли, повышенный радиационный фон и хроническая нехватка здравого смысла.

Он попытался подняться – упёрся руками, но колени тут же сдались, скрипнули, будто хотели официально выйти на пенсию. Остался сидеть, тяжело дыша, ощущая, как весь мир сжимается вокруг него.

– Ну же... – выдавил он, протягивая руку к пульсирующей сфере, словно мог достать её, выключить, прикрутить, как лампочку в подъезде. Металл цилиндра был по-прежнему ледяным, но вдруг – внутри, под кожей, что-то шевельнулось. Лёгкий ток, призрачная вспышка. Егор вздрогнул всем телом.

– Нет, нет, хватит! – рявкнул он – и со злостью швырнул цилиндр прочь.

Цилиндр катился по черепице, звякнул, отпрыгнул, ударился о ржавое перило. Мгновение он лежал, а потом – неуловимо, почти не слышно – загудел.

В ту же секунду город содрогнулся, будто прошла подземная волна: дома застонали, фиолетовый купол над Кремлём вспыхнул ярче, волны искажения пробежали по улицам с новой силой, как вода, если выпустить её из плотины. Всё стало чуть-чуть быстрее, тревожнее – будто кто-то резко прибавил темп разрушающейся симфонии.

– Прекрасно, – сказал Егор, почти ласково, словно сам себе, словно городу, который давно устал от всех этих катастроф. – Ещё один нажал не ту кнопку. Теперь меня точно переведут в академию наук, в отдел идиотизма. Им там как раз не хватало специалиста по самоуничтожению.

Он снова рухнул на бок, чувствуя, как в теле кончились запасы – сил, упрямства, даже банального страха. Глядел в небо: фиолетовая сфера над Кремлём дышала, росла, становилась всё ярче, и внутри, если всмотреться, будто кто-то шевелился. Огромная, страшная, родная – как сердце города, которое вот-вот разорвёт все артерии.

Егор моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Глаза щипало – то ли от гари, то ли от усталости, то ли от того, что в воздухе теперь вместо кислорода одни воспоминания.

– Если это Госплан внедряет план по дематериализации населения, – пробормотал он, – то поздравляю: у них получилось. Даже перевыполнили.

Он прикрыл глаза. В голове стоял белый шум – не радио, не вой сирен, а что-то другое, тёплое, старое. Под этим шумом вдруг прорезался женский голос, такой же далёкий и близкий, как кухня на другом конце города, где пахнет кофе и где всегда ждут:

«Держись, любимый... мы рядом...».

– Катя... – хрипло отозвался он, не открывая глаз. – Если рядом – принеси аспирин... и новое тело...

Он засмеялся, тихо, почти беззвучно – так смеются только те, кто уже всё понял. Смех получился слабым, но чистым, как последний звук в пустой квартире.

Потом медленно, осторожно, чтобы не разлететься на куски, опустил голову на раскалённую черепицу, прижал к груди цилиндр – как ребёнка, как последнюю свою ценность, как ключ ко всему, что ещё осталось настоящим, – и прошептал:

– Я это сделал, – выдохнул Егор, скалясь в улыбке, в которой больше было усталости, чем сожаления. – Я, психиатр без допуска. Ну и пусть. Хоть диагноз поставил верно: Москва – окончательная стадия коллективного безумия.

Сфера над Кремлём засияла сильнее, рванула светом так, что небо будто на секунду стало белым, как перегоревшая лампочка. В воздухе запахло озоном, металлом и чем-то ещё – будто время, наконец, расплавилось и теперь капало с облаков на крышу, где лежал человек, ничего не понимающий, но упрямо живой.

А Егор лежал, полуулыбаясь сквозь кровь, чувствуя, как изо рта уходит жар, а в голове – тишина. Он думал медленно, будто мысли проходили через трещины в черепе, просачивались на свет, как слабый луч среди бетонной пыли:

«Главное, чтобы история не посчитала это счастливым концом».

И Москва, казалось, тоже слушала эту мысль, не торопясь отвечать.