Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 44: Баррикада выживших

Егор сползал по стене, оставляя за собой на серой штукатурке узкую, дрожащую кровавую дорожку – будто кто-то из детства размазывал малиновое варенье рукавом, только варенье было горячим и шло изнутри. В ушах стоял звон, стучал гулко, словно в голове поселился литаврщик из Большого театра, у которого не осталось ни партитуры, ни жалости. Ноги не слушались совсем – они тянулись куда-то в пол, где-то терялись, но рука… Рука, сжимавшая цилиндр, цеплялась за жизнь, как энтузиаст, который приходит на субботник после закрытия страны.

Внизу – в жаркой, трещащей утробе улицы – всё было полно огня. Пахло резиной, горелым маслом, и ещё чем-то особым, безошибочно человеческим – страхом. Теперь Егор знал: у страха есть свой запах, и он не забывается. Где-то впереди чернела баррикада – три перевёрнутых грузовика, между ними ящики, шинели, мешки с мукой, в которые давно забрался пепел. Всё это дымилось, шипело, трещало, словно вся улица собралась варить суп из отчаяния и безнадёжности.

– Помогите… – выдохнул он сипло, и сам не поверил, что это его голос. – Воды… хоть глоток…

Никто не ответил. Только за баррикадой, хрипя и булькая, взвыло радио: «Вражеское вторжение! Всем гражданам – к оружию!», и тут же эфир рванулся в треск, в свист, в нескончаемые помехи – будто кто-то вгрызался зубами в сам воздух.

Егор продолжал ползти. За ним тянулась кровавая полоса – длинная, красная, как след улитки, которая решила уползти из этого мира, не спросив разрешения. На полпути его пальцы наткнулись на что-то твёрдое – ящик с патронами. Он вцепился, попытался подтянуться, но сил не хватило: всё кончилось в один миг. Егор рухнул лицом в лужу масла и крови – и мир на секунду стал тёплым, липким и абсолютно чужим.

– Отлично, – прохрипел он в масляную лужу, – доктор Небесный добрался до дна. Теперь бы ещё с этого дна выгрести… да хотя бы не утонуть.

В тот же миг щёлкнул затвор. Из-за ящика, глухо, резко, будто по команде, донёсся женский голос – хриплый, но звонкий:

– Руки не дёргай, стрелять буду!

Егор попытался поднять голову, увидел только стальной ствол, выныривающий из щели, и тень, отбрасываемую на мешки.

– Можно не надо? – сипло, с отчаянной вежливостью попросил он. – Я, между прочим, пацифист. И пациент одновременно.

В узкой прорези между ящиками на долю секунды мелькнуло лицо – жёсткое, измазанное копотью, через щёку резан шрам, а глаза такие, что даже прожектору пришлось бы уступить.

– Небесный? – от удивления она выругалась коротко, по-шахтёрски. – Чёрт! Лев успел!

Егор моргнул. Всё это уже напоминало дурную пьесу, где роли раздавали пьяным призракам.

– Простите, кто успел? И куда? – выдавил Егор, вцепившись в ящик так, будто он был последним пунктом назначения.

– Молчи! – рявкнула женщина, и тут же выстрелила куда-то поверх его головы. Из-за дымящегося грузовика кто-то коротко вскрикнул, скрылся из виду, и всё вокруг на секунду притихло.

– Лев передал, что ты идёшь! – бросила она, и в голосе её прозвучала смесь раздражения и чего-то похожего на облегчение.

– «Идёшь» – это громко сказано, – пробормотал Егор, отплёвываясь кровью. – Ползу, да и то с перебоями.

Женщина, похоже, его не слушала. Она проскользнула через баррикаду, одним рывком ухватила Егора за рукав, попыталась дернуть вверх – ткань тут же треснула, оставив в её руке кусок обмотки.

– Да ты вся развалина, – буркнула она, осматривая его. – Как ты вообще дышишь?

– По старой памяти, – выдавил Егор.

– Держись! – Она схватила его за плечо, рванула – и тут же по мостовой осталась ещё одна красная полоса: очень личная, очень человеческая.

– Аккуратней! – прохрипел он, едва не лишившись сознания. – У меня каждая кость на учёте, и все со стажем!

– Молчи и ползи! – рявкнула она, в голосе не было ни сантимента, ни времени на жалость.

Она тащила его через мешки с мукой. Один из них лопнул – белое облако осело на плечах, волосы, залепило щеки, и теперь они оба, измазанные кровью, сажей и мукой, были похожи на пару недопечённых хлебцев, решивших сбежать с витрины в самый худший день в истории города.

– Тамара, – сказала она вдруг, будто отрезала лишние детали вместе с остатками его рубашки. – Археолог.

– Приятно познакомиться, – выдохнул Егор, пытаясь не показать, насколько ему сейчас не до светских бесед. – Я – Небесный, психиатр. Временно не практикующий.

– Сразу видно, – хмыкнула Тамара, даже не пытаясь скрыть иронию.

Она схватила его за воротник, одним движением втянула внутрь подвала, и с силой захлопнула люк. Снаружи тут же заорали – свист, выстрелы, какой-то вой, кто-то прокричал «Держать!» и растворился в облаке пара, как призрак в сюжете плохой радиопьесы.

В подвале пахло мукой, керосином и безысходностью. Стены были облуплены, где-то наверху подрагивали лампы, качаясь в такт новым взрывам. На столе лежала карта Москвы, вся изрешечённая крестами, стрелками, пометками. Радиоприёмник сипел из угла, как старый кот: «…Москва… не покидать… сохраняйте спокойствие…».

– Спокойствие, – процедил Егор, оглядываясь, – гениально. Пусть ещё предложат заняться физкультурой.

Тамара наконец опустила наган, вытерла лоб тыльной стороной ладони и пристально, по-деловому глянула ему в глаза, как смотрят на найденную под землёй кость: не то ли это, за чем всю жизнь охотились, или просто очередной исторический мусор.

– Цилиндр при тебе? – голос её прозвучал не как вопрос, а как приказ на обыск.

– Ага, – Егор показал окровавленную ладонь, в которой всё ещё прятался этот кусок тёмного металла. – Всегда с собой. Хотите – могу даже в рассрочку, только проценты не спрашивайте.

– Отдай, – коротко сказала Тамара.

– А может, сперва объясните, что это вообще было там наверху? – хрипло возмутился Егор. – Потому что, если честно, с моей точки зрения мир слегка перегрелся. Не помню, чтобы так было прописано в уставе психиатров.

– Сфера над Кремлём, – не теряя ни секунды, начала она, затягивая ремень на кобуре, словно готовилась к новой войне. – Сердце эпох. Древний механизм.

– Древний? – переспросил он, чуть ухмыляясь сквозь боль. – Это что, допетровский Wi-Fi?

– Не язви, – бросила Тамара. – НКВД нашли его в тридцать шестом. Думали – энергетический проект, нашли в старых туннелях под городом. Активировали. Получили это.

– Ну да, классика жанра: включили – а выключать уже некому, – буркнул Егор, затянувшись сарказмом вместо воздуха.

Она шагнула к нему, глаза горели – и тут же резко схватила его за грудки, будто вытаскивала на свет не человека, а самую главную улику в истории этого бардака.

– Слушай внимательно, доктор, – сказала Тамара, и голос её был таким жёстким, что от одного тона можно было бы зашить рану. – Хранитель проснулся. Сфера пожирает город. Единственное, что может остановить это – твой цилиндр.

– Серьёзно? – устало усмехнулся Егор, ощущая, как снова наливается болью ладонь. – А я-то думал, это просто зажигалка с сюрпризом. Психиатрическая, с огоньком паранойи.

– Это ключ, – отрезала она, будто вырезала лишние слова ножом. – Ключ в Сердце.

– И вы, конечно, хотите, чтобы я туда пошёл, – с легкой обречённой иронией выдавил он.

– А кто, по-твоему, пойдёт? – Тамара вскинула брови. – Я? Я археолог, а не лунатик.

– Ну, знаете, – выдохнул Егор, улыбаясь сквозь хрип, – в моём положении «лунатик» уже звучит как научное звание. Может, даже с премией.

Она вдруг отпустила его, тяжело выдохнула, посмотрела вниз – сначала на его истёртые ладони, на обожжённые, перепачканные пальцы, на цилиндр, который теперь казался единственной осью всего города. А потом, словно решая что-то в себе, медленно подняла взгляд – и впервые в ней мелькнула не злость, а что-то вроде сочувствия.

– Лев верил, что ты выдержишь, – сказала Тамара, не отводя взгляда, и в этом взгляде было больше испытаний, чем сочувствия.

– Лев вообще много во что верил, – фыркнул Егор. – Он ещё верил, что мир можно починить молотком. И людей, и время, и этот ваш чертов цилиндр.

– Может, он был прав, – коротко бросила она.

Радио снова ожило, зашипело, выплюнуло голос – исковерканный, умирающий: «Граждане… эвакуация… Кремль… не приближаться…». За каждым словом – не страх, а усталость. Ирония судьбы: советская власть всё ещё просила не подходить к Кремлю, когда сам Кремль полз к людям, как нарыв.

– Поздно, – тихо сказала Тамара. – Всё уже приближено. Только никто не успел отойти.

Снаружи грохнул взрыв. Подвал дрогнул, мука посыпалась с потолка, накрыв их обоих слоем белого пепла. В этот миг все разговоры, все страхи, все смыслы будто рассыпались в мелкую пыль. Егор закашлялся, с трудом выдохнул:

– Потрясающе. Конец света и аллергия.

Тамара шагнула ближе, её шрам поблёскивал остро, как холодная сталь на рассвете.

– Слушай, доктор, – голос стал ещё ниже, – если не дашь цилиндр – сдохнем все.

– А если дам? – слабо усмехнулся Егор.

– Тогда, может быть, сдохнешь только ты.

– Прекрасная альтернатива, – выдохнул он, ирония вязла в горле, как кровь. – Советский гуманизм в действии. Вперёд, к персональному апокалипсису.

Тамара посмотрела ему прямо в глаза. Никакой жалости, никакой растерянности – только сталь, только готовность пойти до конца.

– Отдавай ключ в Сердце, Небесный. Но выживешь ли ты там – другой вопрос, – сказала Тамара, и голос её был таким ровным, что от него хотелось прятаться за бетонными стенами.

Он долго молчал. Слышно было только, как за стеной басит сфера, как гудит сердце города, раз в раз посылая волну искажений, от которой мука на столе дрожит, словно кто-то гигантский дышит прямо в эту комнату. Всё внутри сжималось, как перед прыжком: не страх – нечто другое, когда просто некуда больше отступать.

– Знаете, – наконец выдохнул Егор, всматриваясь в цилиндр, – я всегда хотел попасть в историю. Но, честно говоря, не в виде анатомического экспоната.

– Поздно шутить, доктор, – Тамара хмыкнула, по-своему уважительно.

– Я не шучу, – он посмотрел на цилиндр, на собственные пальцы, ставшие вдруг чужими. – Я просто пытаюсь понять: почему в любой эпохе, в любой стране психиатра непременно просят решать проблемы мироздания? Это, что ли, новая статья в должностной инструкции?

Тамара улыбнулась коротко, будто себя пожалела:

– Потому что инженеры всё сломали, а священники сбежали.

– Логично, – кивнул Егор. – Значит, снова я.

Он с трудом поднялся, шатаясь, опёрся обеими руками на стол, чтобы не рассыпаться прямо тут, среди муки и схем. Сфера за стеной дышала всё чаще, и, казалось, вся Москва ждёт – сделает ли доктор шаг.

– Хорошо, археолог, – выдохнул Егор, сглотнув боль и привычный страх. – Показывай дорогу к твоему Сердцу эпох. Только сразу предупреждаю: если там опять окажется кнопка – я её не трону. Пусть хоть Ленин лично попросит, с печатью и подписью.

Тамара впервые за всё время чуть улыбнулась – не по-настоящему, но так, будто вспомнила, что когда-то умела это делать.

– Ленин давно молчит, – отозвалась она, застёгивая кобуру. – А Сердце – не кнопка. Это дверь.

– Ну, – сказал Егор, опуская взгляд на цилиндр, – двери я хотя бы умею открывать. По крайней мере, пока ещё помню, как это делается.

В этот момент снаружи снова грохнуло, так что стекло в лампе задребезжало, радио взвыло, в щель под потолком ворвался фиолетовый свет – полоснул по карте, будто кто-то огромный чертил маршрут прямо поверх улиц.

Москва тяжело дышала, как раненый зверь на последнем издыхании, и весь её голос теперь был в этих ударах, в пульсации света, в каждой крупинке оседающей на стол муки.

А Егор стоял посреди подвала, сжимал в ладони цилиндр, и в этом странном, полубезумном, совершенно невозможном свете впервые выглядел по-настоящему живым – будто все страхи, сомнения, боль наконец уступили место чистому, почти детскому упрямству: если дверь есть, значит, через неё можно пройти.

– Ну что, археолог, – сказал он, оглядываясь на Тамару. – Пошли искать ключ к истории. Пока Москва ещё держится.

Глава 45: Откровения Тамары

Подвал «Красного луча» дрожал всё сильнее, как будто кто-то снаружи с завидной настойчивостью бился о стены, требуя впустить его в самое сердце этого мятежного убежища. Керосиновые лампы болтались, и их дрожащий свет вытягивал по стенам тени, которые не спешили соглашаться с геометрией: вытягивались в длину, перегибались, переглядывались друг с другом – точно в камере ожидания перед приговором.

Егор сидел, сгорбившись, на ящике из-под патронов, сжимал цилиндр обеими руками так, будто тот мог выскользнуть и исчезнуть, если ослабить хватку хоть на секунду. Его трясло мелко, прерывисто, как старого моторчика, в котором всё давно на износе.

– Надя… – хрипел он, губы едва двигались. – Сергей… я их… я…

– Замолчи, – оборвала Тамара, не поворачивая головы. Голос резкий, как трещина в стекле. – Слушай внимательно, времени нет.

Она развернула перед ним карту – старый, потемневший от жира и пыли пергамент, на котором пятна крови и кофе путались, создавая свой древний, тревожный узор. По карте тянулись красные линии, нервно, густо – будто это не улицы, а разветвления неизвестной нервной системы, чьи импульсы вот-вот прорвутся наружу.

– Что это? – спросил Егор, вытирая лоб, в горле саднило от усталости и страха. – Метро до апокалипсиса?

– Подземные ходы, – ответила Тамара, не теряя терпения. – Допетровские. Всё, что сейчас держит этот город на плаву. – Она ткнула пальцем в центр, где все линии сходились в одной точке. – Вот тут. Сердце эпох.

– Звучит как бюрократическое учреждение, – выдохнул он. – «Добро пожаловать в Сердце эпох, третий этаж, приём жертв по четвергам». Вам выдать номерок?

Тамара не улыбнулась, даже не дрогнула. В её глазах скользнула тень – не то страха, не то решимости.

– Цилиндр – ключ. Эти таблички, – Тамара указала на кривые, обожжённые дощечки с отпечатками странных знаков и царапин, – говорят об этом. Писали те, кто знал, как остановить Хранителя.

– Хранителя чего? – Егор кашлянул, и с губ капнула кровь, разбежалась на карте неровным пятном. – Разума? Порядка? Министерства культуры?

– Времени, – глухо отозвалась она. В её голосе стало что-то густое, тяжёлое, как сырая земля в дождь. – Сущности, что питается моментами. Для неё секунды – мясо, а годы – вино. Всё, что мы копим, переживаем, надеемся – для неё просто очередная закуска. Вот почему каждый раз история повторяется.

– Отлично, – выдохнул Егор, чувствуя, как внутри что-то сдаётся, но снаружи держится. – Я попал во Вселенную, где даже апокалипсис – диетический. Всё без сахара, без соли, только пустые калории из мгновений.

Тамара будто не услышала – или просто не сочла нужным реагировать. Она перекладывала таблички, аккуратно, с каким-то древним почтением, как профессор, который собирается защищать не свою диссертацию, а саму возможность будущего. Щёлкали глиняные края, старые символы ложились в ровную линию, и между ними тянулся невидимый смысл – тот самый, который, может быть, знал ещё первый человек, испугавшийся времени.

– Вот эти символы… – Она ткнула грязным, с обломанным краем ногтем в глиняную плитку, где по спирали тянулась какая-то резьба. Пальцы у неё были в пыли, запястье тонкое, нервное. – Видишь, совпадает с твоей железякой? С гравировкой на цилиндре.

Егор, размазывая кровавое пятно у виска, глянул внимательнее, прищурился, как старый контролёр в трясущемся трамвае.

– Вижу, – пробурчал он. – И что? Древний флеш-накопитель, что ли?

– Кровь, – деловито ответила она, чуть вскинув подбородок. – Всё это держится на крови.

Егор быстро моргнул, брови его чуть поползли вверх. Глина похрустывала под каблуками, где-то пахло гарью и влажным камнем.

– Простите уж, я психиатр, не мясник, – сказал он, стараясь отшутиться, но вышло неловко, как-то по-гоголевски.

– В 1612-м, – спокойно заговорила она, щурясь на окно, где копошились ранние сумерки, – монахи нашли под Кремлём механизм. Алтарь, понимаете? Он просыпался раз в триста лет, как железнодорожная линия после ремонта. Работал – на человеческой крови.

Егор фыркнул, поправляя лямку потрёпанной сумки:

– Да у нас, извините, на человеческой крови весь Советский Союз проработал – и то ничего… Почему этот аппарат должен быть исключением?

Она резко вскинула голову, и на миг в её глазах мелькнул какой-то электрический свет.

– Перестань шутить. – Она нахмурилась, губы сжались тонко и решительно. – Рудаков уже активировал Сердце. Использовал кровь Надежды Калининой и Сергея.

Егор замер, будто его кто-то окликнул по фамилии в безлюдном зале ожидания.

– Что ты сказала? – Голос его прозвучал неожиданно хрипло.

– Они были частью ритуала пробуждения, – ответила она и вдруг стала какой-то официальной, как музейный экскурсовод при группе школьников. – Хранитель не просыпается просто так. Нужна энергия. Души.

В коридоре повеяло холодком. Егор сжал кулаки, бледный, вжавшись плечом в стол, словно тот мог провалиться под ним.

– Чушь какая-то, – выдавил он, глядя мимо неё. – Это… Это безумие.

– Я археолог, – отчеканила она, невесело усмехнувшись. – Разница лишь в том, что мои безумия оформлены с подписями и печатями.

Он облокотился на стол, костяшки пальцев побелели. Мимо пронеслась тень – белый коридор, пустота, и мальчишка в больничной пижаме мелькнул перед глазами: бледный, затерянный, с огромными глазами, как у лунатика.

«Папа, где ты?».

– Нет, – Егор выдохнул, не то шепча, не то умоляя. – Нет… нет, нет…

– Егор! – Тамара вдруг стукнула кулаком по столу – по этому облезлому, с линялой клеёнкой, который всегда стоял под окном, – и пластиковые таблички затряслись, чуть не рассыпавшись по полу. – Слушай меня внимательно! Рудаков – это не человек! Он сосуд. В нём сидит Хранитель. Он будет пить время, пока всё не исчезнет, понимаешь?

У Егора вдруг всё внутри оборвалось, будто кто-то резко рванул стоп-кран. Он вскочил, отчего под ним жалобно треснул и покосился деревянный ящик.

– Я должен вернуться к сыну! Он меня ждёт! – Голос у него сорвался, разбившись на крик, хриплый, почти животный. – Ты ничего не понимаешь! Я должен!

Тамара шагнула к нему, быстро, с каким-то упрямством, и сжала его плечи так крепко, что ногти впились в кожу через рубашку, а по телу будто прокатилось электричество.

– Сын твой уже не здесь! Не в этом времени! – гаркнула она, лицо её исказилось, глаза блестели, как кусочки льда в луже после ночного заморозка. – Ты – разрыв! Понимаешь? Разрыв между эпохами!

– Пусти! – он попытался вырваться, неуклюже, плечо соскользнуло из-под её руки, но она держала цепко.

– Нет! – Она встряхнула его, вся злость, тревога, усталость вырвались в этом движении. – Цилиндр – он откроет путь к Сердцу! Но чтобы закрыть этот путь – нужна кровь!

– Какая ещё кровь?! – задыхаясь, срывающимся голосом выдавил он.

– Твоя, – вдруг очень тихо, почти шёпотом, ответила она. – Лев успел передать: «Доктор – ключ. Но цена – его кровь».

Он резко оттолкнул её, на грани рывка, как будто отталкивал не человека, а всю ту правду, что свалилась ему на плечи за эти нескончаемые сутки.

– Прекрасно, – протянул Егор, устало вытирая губы ладонью. – Я, значит, ключ, а Рудаков – замок. Вот и чудно. Какое из нас двоих счастье для человечества, а? Ты уж объясни, а то я, может, сразу начну ликовать.

Тамара резко повернулась к стене, где под лампой желтела карта. Вцепилась в края, будто хотела не просто её вырвать, а задушить на месте всю эту нарисованную Москву, этот холодный лабиринт улиц.

– Смотри! – выкрикнула она, и голос её чуть сорвался. – Эти линии – это не просто тоннели! Это сосуды! Город – это живое тело! А Сердце под Кремлём качает время, как кровь, понимаешь? Ты понимаешь вообще, что творится?!

Он глядел на неё молча, а в её лице, закопчённом, поцарапанном, с длинным шрамом через щёку, вдруг увидел кого-то, кто перестал бояться ещё тогда, когда все остальные только начинали дрожать. Шрам бился тонкой пульсацией, как вена, и в каждом её движении было что-то из звериного терпения.

– Знаешь, – выдохнул он, медленно, будто с трудом подбирая слова, – я думал, у вас тут всё строго: планы, отчёты, ну, расстрелы – расписание, чай, перерыв. А выходит, под всем этим – чёртов бог живёт.

– Да, – тихо сказала она, отступая на шаг и снова берясь за карту. – Только бог этот советский: бюрократичный и кровавый.

– Ну, не удивительно тогда, что с чувством юмора у него как-то… – Он махнул рукой, слов не хватило. Только голова глухо заболела, будто изнутри стучали пальцами.

Егор сел обратно, тяжело, как будто всё в нём трещало по швам. Словно только сейчас до него стало доходить, что он не просто в каком-то безумном музее, а в самой гуще чего-то, что давно не прощает ошибок. Кровь тонкой дорожкой стекала по подбородку, падала на пластиковые таблички, оставляя тёмные, похожие на следы губной помады пятна. Символы на них вдруг вспыхнули блеклым блеском, словно на секунду ожили.

– Вот, – с горькой торжественностью сказала Тамара, показывая пальцем. – Видишь? Цилиндр уже чувствует твою кровь.

– Спасибо большое, но я вроде бы не подписывал договор донорства для космических артефактов, – пробормотал он, но усмешка не вышла: губы дрожали.

В этот момент радио, засыпанное пылью и облезшее по краям, зашипело, хриплый и искажённый голос с трудом пробился сквозь рой помех:

– …оно идёт… помогите… – донеслось из радио, голос в помехах, словно кто-то задыхался под водой.

– Кто идёт? – Егор подался вперёд, вглядываясь в чёрную пасть динамика.

– Он, – без тени сомнения ответила Тамара. – Рудаков.

Потолок вздрогнул, как будто его кто-то подпёр снизу ломом. Штукатурка зашелестела дождём, врезалась в карту, на секунду засыпав линию Садового кольца. Керосиновая лампа рухнула набок, стекло с треском разошлось по швам, жёлто-красное пламя лизнуло угол карты, и по стене заползла полоса чёрного копчёного дыма.

– Прекрасно, – сказал Егор, уже не стараясь шутить, просто для порядка. – У нас гости. Хоть бы кто чай принёс…

Тамара стояла, опустив руки, как будто этот гул шёл не снаружи, а откуда-то изнутри неё самой.

– Время пришло, – сказала она глухо, сквозь шум, – Сфера рвёт Москву изнутри…

– Да хватит про вашу сферу, – нервно попытался съязвить Егор. – Может, просто проводку замкнуло, или крысы…

Но он не успел договорить. Где-то сверху – невообразимый треск, будто кто-то великанской рукой ударил по потолку. Слепящий фиолетовый свет полоснул через щели, одним махом вырвал всё, что было в тени: карту, пол, пыль в воздухе.

Дверь с жутким скрежетом вырвало с петель, ударная волна обожгла лица. В этот раз воздух разрезал крик, такой, что у Егора на секунду остановилось сердце:

– Время пришло!

В дверном проёме стоял Рудаков. Лицо – как будто только что отпечатали на глине, а потом прожгли лампой: что-то человеческое, что-то жутко не то, как фотография, выцветенная электричеством, где контуры расползлись, а глаза смотрят так, будто за ними всё время стоит кто-то другой.

– Ну вот, – бросил Егор, даже не оборачиваясь на грохот за спиной. – Сессия по истории окончена, начинается практическая часть.

Тамара в один прыжок оказалась рядом, пальцы – крепкие, холодные – вцепились ему в руку так, что кольнуло до локтя.

– Егор… – Она почти не дышала, губы дрожали. – Если кровь – это цена, плати быстро. Иначе нас всех выкинут, как испорченный архив – в утиль времени.

Он уставился на цилиндр, на свои пальцы, неловко топорщащиеся, трясущиеся, с ожогами и засохшей кровью. Всё, что было его телом – теперь казалось чужим, как старая, севшая одежда.

– Прекрасно, – пробормотал он, голос сел, будто он только что сутки спорил на партийном собрании. – Вот это у вас, я смотрю, научный метод…

Сфера за стеной пела низко, не переставая, будто там кто-то запускал огромный трансформатор. По стенам бежали трещины, как чернильные змеи, лампы мигали, выхватывая из темноты то карту, то лицо Тамары, то его окровавленные пальцы. В углу, где валялись пыльные папки, радио сипело – упрямо, безнадежно, повторяя один и тот же, всё более отчаянный голос:

– Помогите… помогите…

И вдруг что-то внутри оборвалось. Вместо страха, как после долгой бессонной ночи, наступила усталая ясность. Егор вдруг улыбнулся, не радостно – скорее как человек, который наконец понял правила безумной игры.

– Ну что ж, – сказал он, поднимая цилиндр, тяжёлый, тёплый от его собственной крови. – Попробуем лечить время шоком.