Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 298 (всего у книги 351 страниц)

Глава 9: Исследование Лубянки

Коридор Лубянки растянулся вдаль, как привычная очередь за колбасой, только здесь даже намёка на колбасу не было – и уж точно никакой надежды. Стены уныло-зелёного цвета, покрытые облупившейся краской, явно имели свою память: складывалось впечатление, что они хранят все разговоры, шёпоты и упрёки за последние пару десятков лет, поэтому любой звук отзывался в них подозрительно живо, сразу заставляя нервничать.

Егор двигался неспешно, с профессиональной осторожностью, хотя каждый его шаг почему-то раздавался в коридоре так, будто по полу катали артиллерию.

– Просторненько у вас тут, – тихо пробормотал он. – Прямо место для медитаций.

Он притормозил возле мигающей лампы – та неуверенно подрагивала, словно сама нервничала за компанию со всеми.

«Если бы у этой штуковины была психика, я бы непременно прописал ей недельный отпуск и хорошие антидепрессанты», – подумал Егор с некоторым профессиональным сочувствием.

Вдоль стены вдруг мелькнула тёмная тень. Егор вздрогнул – и мысленно отметил, что даже электричество в этом заведении умеет нагонять тревогу.

– Эй... – сказал он в пространство. – Есть тут кто живой?

Ответа не было. Лампа лишь мигнула – к слову, вполне в такт его сердцу, будто между ними установилось особое электрическое родство.

Он сделал ещё пару осторожных шагов и тут заметил: тень вдоль стены действительно движется, причём с каким-то своим расписанием, никак не согласованным с его собственными передвижениями.

– Прекрасно, – выдохнул он. – Началась галлюцинаторная фаза адаптации. Дальше – коллективное бессознательное и бесплатный санаторий.

Он осторожно подошёл поближе. Тень, словно недовольная такой настойчивостью, поспешила отступить и юркнула в угол. Егор замер, выждал, сделал ещё шаг – и тень, не выдержав конкуренции, попросту исчезла.

На полу остался клочок бумаги.

Он нагнулся, внимательно изучая находку. Бумага оказалась влажной, с неровным, как после неудачной размолвки, краем – явно кто-то торопился и не слишком заботился об эстетике. На ней карандашом было старательно, хоть и не слишком разборчиво, написано: «Ищи тех, кто знает».

– Ага, спасибо за уточнение, – пробормотал он. – Очень конкретно. Можно ещё – кто именно, где живут и чем питаются.

Он уже было собрался вернуть бумажку на прежнее место – но привычка к собирательству взяла верх, и листок отправился в карман.

«В моё время это бы сошло за очередной квест, – подумал он, – а здесь – вполне годится на статью и повод для ареста».

Позади послышался осторожный шорох. Егор тут же выпрямился, изобразив на лице выражение человека, который просто глубоко интересуется особенностями внутренней архитектуры Лубянки.

Из-за угла появился дежурный – мужчина с лицом, заметно напоминающим старый резиновый сапог: помятый, видавший многое, и явно не склонный к лишним вопросам.

– Товарищ врач, – сказал он подозрительно. – Вы чего тут делаете?

– Проверяю вентиляцию, – быстро ответил Егор. – Влияет на психику, знаете ли. Воздух спертый – начинается раздражительность, галлюцинации... революции.

– Вентиляцию? – Дежурный почесал затылок. – А чего без разрешения?

– Так я же врач, – пожал плечами Егор. – У меня разрешение от самого здравого смысла.

Тот нахмурился, явно переваривая это выражение.

– Ладно, – сказал он наконец. – Только не шастайте. Здесь у нас... места нервные.

– Заметно, – кивнул Егор. – Даже стены потеют от напряжения.

Дежурный метнул на него взгляд – короткий, но выразительный – и, бурча себе под нос что-то не слишком лестное о «чужих интеллигентах», удалился восстанавливать рабочий порядок.

Егор облегчённо выдохнул и перевёл взгляд на дверь в конце коридора. Она была чуть приоткрыта, и из щели тянуло холодом, вполне сопоставимым с добротным холодильником из бухгалтерии, – только без продуктов и с куда большими намёками на неприятности.

– Ага, и вот сейчас, конечно, самый умный пойдёт туда, – пробормотал он. – Чтобы подтвердить диагноз “дурак с повышенным любопытством”.

Он осторожно двинулся к двери. Пол под ногами едва заметно подрагивал – не столько от волнения, сколько от ощущения, что где-то в недрах здания неутомимо трудится какой-то старинный механизм, которого по всем нормам уже не должно быть.

«Интересно, что тут может так гудеть в 1938-м? – мелькнуло у него. – Разве что совесть. Но в этих стенах с ней давно распрощались».

Он осторожно приоткрыл дверь пошире. За ней обнаружилась узкая лестница, ведущая вниз. Воздух был тяжёлый, насыщенный ароматами плесени и машинного масла – смесь, достойная самого уважаемого подвала учреждения.

– Ну да, спускайся, Егор, – шепнул он сам себе. – В фильмах это всегда отличная идея.

Он уже занёс ногу на первую ступеньку, как вдруг за спиной снова что-то тёмное промелькнуло.

В этот раз тень вела себя образцово-невозмутимо: не двигалась, не делала попыток исчезнуть, а просто стояла на стене – совершенно без всякого видимого источника света, словно решила подчеркнуть свою независимость от общепринятых физических законов.

– ...Вы это серьёзно? – тихо сказал он, глядя на неё. – Прямо вот сейчас?

Тень чуть заметно дрогнула, будто раздумывая, не переместиться ли на другую стену. Егор инстинктивно попятился назад, одновременно лихорадочно шаря в кармане в поисках злополучной записки.

Бумага, к его удивлению, оказалась холодной – как свежий металлический рубль, забытый на подоконнике зимой.

– Ладно, – прошептал он. – Вы ищите тех, кто знает – а я найду тех, кто не лезет куда не надо.

Он без лишних церемоний отступил назад и свернул в боковой коридор – тот оказался узким, пыльным, с низким потолком, который явно не был рассчитан на людей выше среднего роста. В конце коридора тускло мигала лампа, как будто категорически не хотела иметь никакого отношения к событиям в этом здании.

Егор прислонился к стене и выдохнул – так, как выдыхает человек, только что избежавший встречи с начальством без галстука.

– Спокойно, – пробормотал он. – Это просто игра теней. Лампочки старые, психика усталая. Всё логично.

За стеной что-то негромко гудело, с такой деликатностью, как будто старались не мешать рабочему процессу.

«Если это вентиляция – я тогда, выходит, инженер, – мелькнуло у него. – А если человек – ну, значит, уже покойник».

Он вынул из кармана записку. Слова «Ищи тех, кто знает» на влажной бумаге чуть поплыли – казалось, бумага тоже не выдержала напряжённого ожидания и слегка вспотела.

– Прекрасно, теперь у меня и документы нервничают, – сказал он себе. – Полный комплект – пациент, врач и бумажный посредник.

Шаги. Где-то за углом, тяжёлые и основательные, как будто кто-то решил пройтись с полной серьёзностью и ответственностью за порученное дело.

Егор быстро засунул записку в нагрудный карман и выпрямился – старательно принимая вид человека, у которого есть чёткий план, хотя бы на ближайшие пять секунд.

Из-за угла появился молодой сержант в форме. Лицо – подозрительное, взгляд цепкий и изучающий, будто он уже мысленно определил: перед ним, безусловно, шпион, диверсант, а если приглядеться – возможно, и скрипач.

– Товарищ врач? – спросил он, глядя поверх Егора.

– Он самый, – ответил Егор. – Только без инструментария.

– Что вы тут делаете? Это служебный коридор.

– Медицинская инспекция. Проверка санитарного состояния стен.

– Стен?

– Именно. Стены – основной носитель инфекций. И, судя по запаху, здесь эпидемия с двадцать пятого года.

Сержант сморщился.

– У вас распоряжение?

– Конечно, – сказал Егор, показывая на лоб. – Всё тут. Психиатрия ведь. Мы работаем по внутреннему приказу мозга.

Тот нахмурился, но, кажется, не понял, злиться ли или испугаться.

– Ладно, – пробормотал он. – Только без глупостей.

– Обещаю, – сказал Егор. – Я уже наделал достаточно глупостей на этой неделе.

Сержант, постукивая каблуками, ушёл, оставив после себя короткую маршевую мелодию. Егор подождал, пока шаги окончательно растворились в коридорных недрах, и осторожно двинулся дальше – к всё той же приоткрытой двери.

Дверь не изменила своей позиции: была открыта ровно настолько, чтобы вызывать подозрение. Егор толкнул её – она отозвалась скрипом, явно намекая на хроническую усталость от жизни. За дверью оказалась узкая комната, где пыль лежала слоями, аккуратными и внушительными, словно пирог для особых случаев в архиве.

На стене висели старые схемы, какие-то расчёты, изрядно выцветшие от времени и советской действительности. На одном из листов крупно и без особых изысков было написано: «Проект Х.».

– Ага, началось, – прошептал Егор. – Вот теперь всё по-настоящему.

Он провёл пальцем по схеме: тут и линии, и стрелки, и слова вроде «временная петля», «контактный импульс», «дезориентация субъекта» – всё, как положено в хорошем государственном эксперименте.

«Поздравляю, доктор, – мелькнуло у него. – Теперь ты, кажется, официально участник советского эксперимента по растягиванию реальности. Не хватает только, чтобы сейчас сюда заглянул Эйнштейн с повесткой из НКВД».

В этот момент за спиной что-то осторожно зашуршало.

Он резко обернулся – и вновь увидел ту самую тень. Только теперь она не торопилась вдоль стены, а стояла прямо у двери, будто ждала своей очереди войти.

– Слушай, – сказал он негромко, – если ты тут для драматического эффекта – эффект достигнут. Можешь не утруждаться.

Тень по-прежнему не подавала никаких признаков энтузиазма.

Егор сделал шаг к двери, но тут же почувствовал, как воздух вокруг него стал гуще и холоднее, словно кто-то наспех открыл холодильник для особо важных бумаг. На полу, аккурат возле его ботинок, вдруг материализовалась ещё одна записка.

Он поднял её.

На этот раз послание было коротким и без лишних сантиментов: «Твоё время здесь – ошибка».

Егор застыл на месте, в полной уверенности, что такое ему ещё никто не писал – ни дома, ни на работе, ни даже в студенческой деканате.

– Ну спасибо, – произнёс он наконец. – Очень обнадёживающая оценка.

Он быстро засунул записку в карман и, делая вид, что очень спокоен и чрезвычайно занят своими мыслями, вышел из комнаты – исключительно медленно, чтобы не дай бог не принять это за побег.

Когда он дошёл до первого поворота, позади вдруг мигнула и тут же погасла лампа. На стене, где ещё минуту назад красовалась только потрёпанная краска, теперь вполне определённо вырисовывался силуэт человека.

Силуэт медленно поднял руку и уверенно показал в его сторону – жест, не терпящий двусмысленностей.

Егор не обернулся. У него нашлись и другие, более насущные задачи.

– Да, да, понял, – сказал он, ускоряя шаг. – Иду, ищу тех, кто знает. Только пусть они живут, ладно?

Он почти добежал до лестницы, когда услышал, как позади тихо хлопнула дверь.

«Отлично. Лубянка, десять утра, доктор Небесный исследует внутренний психоз государственного масштаба. Если выживу – подам отчёт в два экземпляра и себе на память».

Он достал из кармана обе записки, посмотрел на них и фыркнул:

– Ищи тех, кто знает... Начну с того, кто ещё не сошёл с ума.

Он сунул бумаги обратно и пошёл вверх по лестнице – навстречу свету, который в этой части Лубянки, казалось, давно уволился.

Глава 10: Допрос Рудакова

Двор Лубянки выглядел так, будто даже воздух здесь обязан пройти личный досмотр перед тем, как проникнуть внутрь. Серые каменные стены были гладкие, молчаливые и настолько безупречно немые, что становилось не по себе. Холодный ветер гонял пыль по двору с таким рвением, словно лично отвечал за поддержание дисциплины и бодрости духа.

Егор стоял напротив Рудакова, стараясь одновременно не мёрзнуть и не выглядеть подозрительным – задачи, как он уже понял, практически несовместимые.

Рудаков сидел на скамейке с таким спокойным лицом, что от этого хотелось взять отпуск за свой счёт. Он жестом пригласил Егора присесть рядом – не суетясь и без лишних слов, как человек, которому скрывать уже особо нечего.

– Присаживайтесь, доктор, – сказал он. – Погода располагает к беседе.

– Конечно, – ответил Егор, садясь. – Я всегда мечтал поговорить о погоде... на территории тюрьмы.

– Это не тюрьма, – ровно сказал Рудаков. – Это орган.

– Да уж, орган, – буркнул Егор. – Судя по акустике, духовой.

Майор не улыбнулся.

– Вы шутите. Это хорошо. Люди, которые шутят, обычно хотят жить.

– А что, есть альтернативы?

– Есть, – ответил Рудаков, – но о них обычно узнают те, кто перестаёт шутить.

Рудаков достал из кармана блокнот и не спеша что-то записал – словно проверял, все ли участники процесса на месте и не заблудились ли по пути.

Егор крепко сжал в кармане злополучную записку. Бумага шуршала предательски громко, будто сама напросилась в свидетели – и явно не собиралась держать нейтралитет.

– Так вот, доктор, – продолжил Рудаков, – вчера вы уже беседовали с товарищем Ежовым.

– Беседовали, – кивнул Егор. – Очень душевно.

– Душевно, – повторил Рудаков. – Интересное слово. Обычно люди после таких бесед выглядят по-другому.

– Я быстро восстанавливаюсь, – сказал Егор. – У меня крепкий внутренний мир.

– Проверим, – сказал Рудаков. – Откуда вы приехали?

– Из Ленинграда.

– Из какой части?

– Из... западной.

– Там сейчас строительные работы. Назовите улицу.

Егор замер.

«Ну всё, приехали. Сейчас вытащит карту и линейку».

– Э-э, улица... Гор... что-то там. Горького, наверное. У вас ведь всё Горького, – выдавил он.

Рудаков прищурился.

– Странно. В Ленинграде улицы Горького нет.

– Уже нет? – быстро спросил Егор. – А, ну вот! Значит, я прав. Она же была.

Майор снова записал что-то в блокнот.

– У вас странная манера отвечать, доктор.

– Профессиональная деформация. Отвечаю вопросом на вопрос. Чтобы расширить диалог.

– Вы говорите как иностранный профессор.

– Хотел бы я им быть. Там хотя бы кофе нормальный.

Рудаков закрыл блокнот.

– Вы необычный человек, Небесный. Появились будто ниоткуда. Документов почти нет. Одежда странная. Речь тоже.

– Просто современный стиль.

– Современный... – повторил Рудаков, как будто пробуя слово на зуб. – Вы уверены, что из тридцать восьмого?

– А вы уверены, что мы в нём?

На секунду Рудаков посмотрел на него так, будто хотел вскрыть череп и поискать доказательства.

– Вы с Ежовым говорили о его видениях?

– Немного, – сказал Егор. – Ничего необычного. Классические симптомы.

– Какие именно?

– Бредовые восприятия, тревожный аффект, ну... типичный случай управленческого невроза.

– Управленческого?

– Да. Когда человек руководит слишком многими, но доверяет никому.

Рудаков усмехнулся.

– У нас таких много.

– Я уже заметил.

Ветер усилился неожиданно, как будто кто-то резко открыл вентиляцию другого измерения. Он пронёсся по двору узкой, решительной струёй, подняв пыль – сухую, мелкую, ту самую, что скапливается в углах давно забытых пространств. Она закружилась в воздухе, как насмешка над порядком, в спиралях, будто кто-то пытался нарисовать вихрь, но передумал на середине.

На этот краткий миг Егор увидел то, чего, возможно, не должен был видеть.

Тени от стен – угловатые, надломленные, как будто и сами не были уверены в своих границах – дрогнули, потянулись, вытянулись, расползлись. Они соединились между собой, аккуратно, без вспышек и театра, но с пугающей согласованностью. Из лоскутов, трещин и углов получилась одна – длинная, бесформенная, как чернильное пятно, расползающееся по старой бумаге.

Она не шла, не ползла, не скользила – она просто была, проходя через двор, как по воде: без звука, без сопротивления, как отражение того, что не отбрасывает свет.

И исчезла.

Без следа, без финального жеста. Только лёгкая дрожь в пыли, которую ветер забрал с собой, и ощущение, что что-то завершилось, хотя никто ещё не понял – что именно.

– Что вы видите? – тихо спросил Рудаков, не поворачиваясь.

– Просто тень, – ответил Егор. – Ветер.

– Тут нет ветра, – сказал майор.

Они замолчали.

– Вы боитесь меня, доктор? – спросил Рудаков спокойно.

– Я вообще человек тревожный, – ответил Егор. – Даже собственный будильник боюсь.

– А записки боитесь?

Егор напрягся.

– Какие записки?

– Те, что люди иногда находят, когда не надо искать.

– А-а, – сказал Егор, стараясь не моргнуть. – Я не коллекционер.

Рудаков посмотрел на него долго и спокойно.

– Знаете, доктор, у нас тут недавно один инженер тоже говорил, что не коллекционер. А потом у него нашли целую коробку странных бумаг. С формулами, которые даже академики не поняли.

– Потрясающе, – сказал Егор. – Вот бы на конференцию с такими бумагами.

– Он не успел, – сказал Рудаков. – Конференция была короткая.

Егор почувствовал, как ладонь становится влажной.

– Я не инженер, – сказал он. – У меня максимум – блокнот и больная фантазия.

– Фантазия – опасное оружие, доктор. Особенно в руках умного человека.

Рудаков встал. Его тень легла поверх Егора – длинная, нереально вытянутая.

– Будьте осторожны, – сказал он. – Иногда то, что вы лечите, начинает лечить вас.

Егор кивнул, не глядя ему в глаза.

Рудаков прошёл мимо.

– И ещё, – бросил он через плечо. – Не ищите тех, кто знает. Не стоит.

Егор остался стоять один, чувствуя, как бумажка в кармане будто нагрелась.

«Ага, значит, всё-таки знают», – подумал он. – «Ну что, доктор, похоже, ты официально стал частью советского сюрреализма».

Он медленно перевёл взгляд на стены – осторожно, будто подозревал, что они могут ответить.

Тени вернулись. Стояли, как и положено теням: вдоль кирпичной кладки, в проёмах, под подоконниками. На первый взгляд – всё на месте. Они лежали там, где свет велел, не шевелились, не сопротивлялись. Послушные, обычные.

Почти.

Потому что-то в них не совпадало. Не по форме – углы те же, длина правдоподобная. Но в положении, в характере их присутствия что-то сбилось. Как если бы их слегка сместили – на полшага вбок. Или забыли про перспективу. Или сделали копию не с того оригинала.

Некоторые из них будто запаздывали – не в движении, а во времени. Чуть расплывчатые по краям, как фотография, проявленная при дрожащем свете. Иные – наоборот, слишком чёткие, чересчур уверенные, как если бы хотели доказать, что они здесь и никуда не уходили. Только доказывать это теням не полагается.

Егор продолжал смотреть. И у него появилось странное ощущение, что тени тоже смотрят на него. Тихо. Вслепую. Но вполне осознанно.

Глава 11: Тайна металлической коробки

Комната встретила Егора стандартным ассортиментом запахов: керосин, устойчивая старая пыль и тонкая, почти деликатная нотка безысходности. Он опустился на колени и откинул половицу – та отозвалась таким выразительным скрипом, будто хотела предупредить: «не лезь, дурак».

Под доской обнаружилась небольшая металлическая коробка – ржавая, но держалась из последних сил, как опытный хранитель чужих секретов.

– Ну хоть не змея, – пробормотал Егор, подцепляя крышку перочинным ножом, который он украл у охранника «для медицинских нужд».

Крышка поддалась не сразу, а с коротким, возмущённым стоном – будто ей не платили за сверхурочную работу хранителем тайн. Внутри лежал сложенный лист бумаги, пожелтевший, с фирменным запахом времени и архивного ожидания. На листе обнаружился чертёж – весьма подозрительно напоминающий ту самую USB-лампу, которую Егор не так давно прятал под матрасом.

Внизу аккуратная подпись: «Проект Пульс». Ещё ниже, дрожащими буквами, дописано: «Они следят. Найди Льва». Бумага, похоже, не только знала секреты, но и явно нервничала по этому поводу.

– Конечно, – сказал Егор. – Найди Льва. Замечательно. В тридцать восьмом году в Москве, где на каждом углу агент в шляпе. Ещё бы написали «купи батон без очереди».

Он перевернул листок. На обороте кто-то не слишком уверенной рукой приписал карандашом: «Не верь зеркалам». Почерк был такой, что сразу становилось ясно: автор либо сильно спешил, либо уже давно не верил никому – особенно отражениям.

– Это уже какая-то корпоративная шизофрения, – пробормотал он. – Осталось только, чтобы лампа запела.

Он сложил бумагу, собираясь вернуть её в коробку, когда за спиной раздалось:

– Что вы нашли, доктор Небесный?

Егор чуть не ударился головой о край пола.

– Боже, Надежда! – выдохнул он. – Вы как тень. Без звука.

– Простите, – улыбнулась она, входя. – У вас не было ответа на стук. Я решила, что вы... заснули.

– Да, обычно я сплю с открытым полом, – буркнул Егор. – Очень полезно для осанки.

Она наклонилась, разглядывая коробку.

– Что это?

– Это? – Егор поднял её. – Антиквариат. Местного значения. Возможно, сувенир с прошлой чистки.

– Вы шутите, – сказала она, но улыбка не исчезла. – Мне сказали, вы... необычный человек.

– Это в каком смысле?

– В смысле, вы не похожи на других врачей, которых сюда приводили. Те обычно... не спорят с охраной.

– Я гуманист, – сказал Егор. – Даже к охранникам отношусь бережно.

Она рассмеялась. Смех был лёгкий, но в нём звенело что-то фальшивое.

– У вас интересная находка. Я видела подобные схемы в архиве.

– Серьёзно?

– Да. Там хранятся документы по техническим экспериментам НКВД. Только... доступ к ним ограничен.

– И вы, конечно, можете его устроить, – осторожно сказал Егор.

– Возможно, – ответила она, проходя к окну. – Если вы скажете мне, откуда у вас эта коробка.

– С потолка упала, – сказал он, не моргнув. – Очень активная штука, прыгучая.

Надежда посмотрела на него так, как смотрят на пациента, который утверждает, что у него в ухе живёт Ленин.

– Доктор, вы странный человек.

– Спасибо, я стараюсь.

Она подошла ближе, почти вплотную.

– Я могу вам помочь. Доступ к архиву – редкость. Вы же хотите разобраться, верно?

Егор замялся.

«Если она агент, я влип. Если не агент – я влип вдвойне».

– Разобраться хочу, – сказал он. – Но обычно я начинаю с кофе и обследования пациента, а не с тайн государственной важности.

– А может, это одно и то же, – тихо сказала она. – Здесь все немного пациенты.

Егор усмехнулся.

– Отлично. Значит, я наконец дома.

Она выпрямилась и направилась к двери.

– Подумайте над моим предложением. Я приду завтра.

– Вы уверены, что стоит? – спросил он. – Тут, знаете ли, комната с повышенной паранойей.

– Мне кажется, вы ей подходите, – ответила Надежда, не оборачиваясь. – И ещё... не держите вещи под полом. Это плохая примета.

Она закрыла дверь.

Егор остался один – в компании подозрительно молчаливой комнаты.

Он посмотрел сначала на коробку, потом на лампу. Лампа коротко мигнула – вполне по-человечески, как будто решила ему подмигнуть: мол, держись, дальше интереснее.

– Прекрасно, – сказал он. – Осталось только, чтобы радио заговорило голосом Ежова.

Он сел на кровать, держа коробку на коленях.

«Проект Пульс. Найди Льва. Не верь зеркалам. Спасибо, неизвестный сумасшедший, за квест».

Он сунул коробку обратно под половицу.

– Всё, – произнёс он. – Ни с кем я ничего не ищу. Максимум – тапок под кроватью.

Она закрыла дверь.

Егор остался один – в компании подозрительно молчаливой комнаты. Пол, будто в насмешку, снова скрипнул, напоминая о своём участии в происходящем.

Из-под доски донёсся тихий металлический щелчок, такой тонкий, что его можно было принять за каприз воображения, если бы не аккуратная ржавчина, всегда готовая вступить в заговор.

Ночь в комнате сгущалась, становилась плотной, как одеяло, которым задушили воздух – дышать можно, но с усилием и без особого удовольствия. Лампа мигала неровно, явно стараясь попасть в такт его сердцу, и иногда у неё это почти получалось.

Егор лежал на кровати, не спал, просто считал треск фитиля. Каждые десять секунд – короткий всплеск света, за ним следовала темнота. Пол под ним тихо вибрировал, но не от поезда и не от ветра – ощущение было, что дом внутри живёт собственной жизнью и не очень рад гостям.

Он приподнялся, сел на край кровати и потёр глаза – на случай, если в темноте остались лишние сны.

– Ну что, психиатр, – пробормотал он, – вот и пошло веселье без пациента.

Свет лампы вдруг вспыхнул ярче, чем следовало по инструкции, – и в тот же миг у Егора в ушах зазвенело так, что он невольно схватился за голову, словно пытался утрамбовать в себе звуковую бурю. Всё внутри будто вывернулось наизнанку – ощущения напоминали недолгий, но решительный визит к зубному врачу.

Воздух в комнате стал густым, вязким, как желе или, скорее, как густой кисель после второго дня на солнце. Дышать стало сложно – казалось, ещё немного, и за вдох придётся платить по ведомости.

– Не... не сейчас... – выдохнул он, чувствуя, как руки дрожат.

Перед глазами у него вдруг вспыхнуло – не столько свет, сколько готовая картинка, как в старом киноаппарате. Кухня. Современная, белая, вся такая родная и даже слегка стерильная. Его кухня, которую он уже почти успел забыть, пока выяснял отношения с реальностью.

Он смотрел – точнее, наблюдал через кого-то другого. Вера. Жена. Волосы растрёпаны, глаза усталые – всё, как бывает по утрам или после сложных переговоров с жизнью. Вера держала телефон, будто надеялась, что именно в этот момент на том конце ответит не только абонент, но и сама судьба.

– Егор... – прошептала она. – Егор, ты слышишь?

– Слышу! – крикнул он, хотя понимал, что рот не слушается. – Вера, я здесь!

Из-за её спины в коридоре что-то двинулось. Медленно, как тень, которой стало тесно на полу.

– Вера, уходи, – прошептал он. – Не поворачивайся...

Вера обернулась.

Тень за её спиной будто решила воспользоваться моментом: выросла, сгустилась, стала плотнее. Ни лица, ни привычной формы – только два тёмных провала, очень похожих на глаза, но куда менее приветливых. Эти глаза были живыми – настолько, что становилось не по себе даже на расстоянии, через чужую кухню и полстраны воспоминаний.

– Кто ты... – начал Егор, но слова растворились в жужжании.

Всё заколебалось. Воздух прорезал свист – короткий, резкий, как разлом стекла.

– Егор... – сказала Вера. – Они нашли...

Вот этот фрагмент в стиле Ильфа и Петров – с их лаконичной иронией, деталями и бытовой наблюдательностью:

Вспышка – и всё исчезло.

Он очнулся на кровати: в голове шум, пот льётся ручьём, из носа идёт кровь, а пальцы трясутся, как у новичка за рулём. Лампа между тем горела совершенно спокойно, будто только что не происходило ничего необычного – обычный вечер, никаких спецэффектов.

Егор сел, нащупал край стола и ухватился за него обеими руками – на всякий случай, если вдруг реальность решит ещё раз пошатнуться.

– Так, спокойно, – пробормотал он. – Галлюцинация. Посттравматический феномен. Обострение шизоидного спектра... в тридцать восьмом году. Прекрасно.

Он достал носовой платок, вытер кровь, посмотрел на него. На белой ткани проступали две расплывшиеся точки – как глаза из видения.

– Спасибо, – сказал он в пространство. – Отличная работа, товарищи тени. Эффектно, убедительно.

Ответом ему был глухой гул – такой, будто всё здание вдруг решило глубоко вздохнуть, разом напомнив о своём возрасте и хронической усталости.

Пол снова дрогнул, словно хотел поддержать разговор или хотя бы заявить о себе в этот напряжённый вечер.

– Ну, началось, – сказал он и посмотрел на лампу. – Даже не смей!

Лампа моргнула.

– Предупреждаю, – тихо сказал он, указывая пальцем. – Если ты сейчас загоришься синим – я выброшу тебя вместе с кроватью.

Но лампа заупрямилась – загораться не спешила. Вместо этого вдруг издала тихое жужжание, тот самый тон, который больше ощущается где-то в зубах, чем слышится ушами. Как назло, самый неприятный из всех возможных звуков.

Егор вскочил, метнулся к столу и выдернул фитиль. Свет моментально погас, оставив после себя только запах гари и недовольства.

В наступившей темноте кто-то тихо прошептал:

– Найди Льва.

Егор замер.

– Нет, спасибо, – сказал он, хрипло. – Я уже нашёл себе неприятности.

Он медленно опустился на пол, осторожно прислонившись спиной к стене – на всякий случай, если реальность снова решит покачнуться.

«Если это сон, – подумал он, – пусть уж кто-нибудь позвонит и разбудит. Хотя бы Берия, раз уж других вариантов не осталось».

Он зажмурился, но темнота не спешила уступать – в ней тут же вспыхнул короткий отблеск: белая кухня, лицо Веры, искажённое страхом, словно вырезанное из чужого воспоминания.

– Подожди... – выдохнул он. – Я найду...

Пол скрипнул в ответ – без энтузиазма, но вполне по делу.

Он открыл глаза. В комнате воцарилась тишина, настороженная и даже слегка обиженная. Только керосиновая лампа, уже потухшая, упрямо пахла гарью и, казалось, следила за ним – так, как смотрят строгие родственники на семейных собраниях.

– Ладно, – сказал он, вставая. – Если завтра придёт Рудаков – скажу ему, что у меня ночные визиты из будущего. Пусть попробует оформить.

Он вытер губы, глянул на кровать.

– Всё. Спать. Психиатру нужен режим.

Он улёгся, натянул одеяло до самого подбородка и повернулся лицом к стене – как будто она могла что-то посоветовать в сложившейся ситуации.

Из темноты тихо донеслось:

– Егор...

– Отстань, – пробормотал он. – У нас приём по талонам.

Егор проснулся от странного ощущения: будто у окна кто-то стоит. Не было ни стука, ни шагов – только присутствие, плотное, как хороший осенний туман. Он приподнялся на локте и, решив не тянуть с выяснением отношений, сказал в темноту:

– Если это ты опять, товарищ тень, то, может, вежливо постучишься?

Ответа не последовало. За шторой уличный фонарь мигнул, как бы подмигнув для конспирации, и тут же пол под кроватью тихо скрипнул, напоминая о своём существовании.

Егор неторопливо поднялся, подошёл к окну и осторожно отодвинул тяжёлую штору. На улице Горького фонари светили тускло, будто кто-то сверху решил экономить не только электричество, но и нервы всех москвичей одновременно.

Редкие прохожие двигались неспешно, кутаясь в шинели, а их тени ложились на мокрый асфальт длинными полосами – подозрительно длинными, как если бы кто-то нарочно потянул их до самого рассвета.

– Нет, ну вы посмотрите, – прошептал он, – законы геометрии здесь вообще по талонам.

Он прищурился. В самом конце улицы стоял человек – не двигался, не пытался слиться с толпой, просто стоял и смотрел куда-то вверх. Причём направление этого взгляда явно совпадало с окнами Егора.

Егор машинально поправил воротник – жест, одинаково полезный и для согрева, и для конспирации.

– Ага, прекрасно. Ночной дозор имени паранойи. Сейчас подмигнёт.

Прохожий действительно слегка наклонил голову, будто решил подтвердить, что следит за происходящим по всем правилам. Луч фонаря скользнул по его фигуре, но лицо упрямо оставалось в тени – словно сам свет решил не связываться с лишними подробностями.

– Вот только не говори, что ты из этих... проектных, – пробормотал Егор. – У меня уже достаточно друзей из 1938-го.

Он осторожно отступил от окна. Фонарь на улице в этот момент дрогнул, будто решил поддержать общее настроение. Тени вытянулись, зашевелились – и на секунду Егору показалось, что они поднимаются по стене, как чернила, растекающиеся по влажной бумаге, только гораздо менее безобидно.