Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 7

Коридор вытягивался перед ними липкой кишкой, словно дом сам хотел их проглотить. Стены, облезлые, в разводах, были насквозь пропитаны запахом керосина, сырости, каких-то старых тряпок, что будто давно срослись с полом. Половицы стонали под каждым шагом, жалобно и упрямо, каждую секунду напоминая: здесь всё давно держится на честном слове. Свет под потолком был жалким – лампочка трепетала, как уставший мотылёк, раз за разом выстреливая по стенам длинные полосы, от которых лица, выглядывающие из дверных щелей, казались перекошенными, то вытянутыми, то плоскими, будто глиняные.

Феликс шёл за Борисом, старался наступать почти вплотную, пряча собственные шаги в его тяжёлой поступи. Куртка – слишком яркая, дерзкая, будто из другого времени – отливала синтетическим блеском, и даже мутное стекло облупленного окна не смогло приглушить этот холодный, чужой отблеск. В нём всё было лишним, выбивающимся из грязного, закопчённого коридора, из тяжёлого воздуха, насыщенного старостью.

– Не смотри по сторонам, – бросил Борис, не поворачиваясь, голос глухой, внятный только здесь, между стен. – А то решат, что ты счётчик пришёл проверять, или ещё кто похуже.

– Я… не смотрю, – тихо, неуверенно сказал Феликс, но взгляд всё равно ускользнул – на женщину в халате, застывшую у раковины с ржавым ведром. Она медленно выжимала тряпку, вода стекала по её рукам, но глаза не отрывались от Феликса, изучали, как рентген.

«Они чувствуют чужака, – подумал он. – Даже запах другой».

– Тут, – сказал Борис, останавливаясь и резко толкая плечом облупленную дверь. Петли взвыли, будто проснулись после долгой зимней спячки, и дверь нехотя отступила в сторону. За ней пахло холодом, керосином и чем-то ещё – заплесневелой пылью, чужими снами. – Комнатка маленькая, но с окном. Прежний жилец… ну, сам понимаешь.

– Арестовали? – спросил Феликс, слишком быстро, даже не подумав, как это прозвучит. Слово сорвалось само.

Борис посмотрел на него с прищуром, в глазах мелькнула тень – настороженная, короткая.

– Не спрашивай так, – глухо произнёс он. – Тут не спрашивают. Просто «нет его». Вот и всё.

Он шагнул первым в темноту, чиркнул спичкой. Короткая вспышка осветила ладонь, подоконник, и тут же затухла, уступая место дрожащему, жёлтому свету керосиновой лампы. Лампа осветила пространство: узкая кровать с провисшей железной сеткой, тень скользнула по покрывалу, стол у стены, накренённый, словно неуверенный в себе. На табуретке – стопка смятых, потемневших газет, буквы на них смешались с пятнами времени.

– Вот и вся обстановка, – сказал Борис, поставив лампу на подоконник. – Матрас чистый… ну, относительно. Стол держится, хоть и шатается. Печка общая – в коридоре, если захочешь погреться.

Феликс только кивнул, шагнул к окну, где ледяная корка вырастила на стекле целую карту замысловатых дорог и рек. За стеклом лежал двор, заваленный серым, тяжелым снегом, от которого пахло ржавчиной, тишиной и забытыми криками. Под стеной валялись ржавые санки, за забором торчали огрызки досок – всё казалось вымершим, как после долгой бури.

Феликс скользнул ладонью по стеклу, поймал себя на мысли: если бы не это всё, он бы сейчас сидел где-нибудь в теплом кабинете. Голограмма, схема импланта, ровный свет, тихий гул фильтров, кофе из автоматов – всё исчезло, будто никогда и не было.

«А теперь – тут. Ленинград. Тридцать восьмой год. Коммуналка и керосин».

– Ты чего, замер? – спросил Борис, ставя лампу на стол. Пламя дрогнуло, осветило его лицо снизу, выделив складки у губ и усталый блеск в глазах. – Устал, понятно. День у тебя, похоже, не из лёгких. Для врача, наверное, и вовсе суматошный.

– Немного... да, – тихо ответил Феликс. – Просто всё… непривычно. – Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась слабо. – И запах этот…

– Керосин? Привыкнешь, – махнул рукой Борис. – Через пару дней и не заметишь. Тут все так живут. – Он достал из кармана помятую пачку махорки. – Куришь?

– Нет. – Феликс покачал головой. – Спасибо.

– Ну и правильно. Деньги сбережёшь. Махорка нынче дороже хлеба, – сказал Борис, закуривая. Сизый дым лениво пополз под потолок, расплываясь под светом лампы. Потом он сел на табурет, откинулся и кивнул на окно. – Смотри, не высовывайся. Соседи тут… разные. Есть молчуны, а есть такие, что слухом живут. Вон, тётка через стенку – всё про всех знает. Кто пришёл, кто ушёл, кто кашлянул ночью. Если ей покажешься странным, через день в управе будут спрашивать, кто ты такой.

– Ясно, – ответил Феликс, стараясь держать голос ровным. – Я ведь не из тех, кто шумит. Я просто... врач. По зубам.

– Ага, помню, – кивнул Борис, прищурившись. – Стоматолог, значит. Это, брат, нужное дело. У нас тут без зуба полдома ходит. Только вот не болтай об этом кому попало. А то станут к тебе ночью ломиться – каждый со своей челюстью.

Феликс чуть улыбнулся.

– Я понял. Спасибо… за всё. И за жильё тоже.

– Помог, ага, – хмыкнул Борис. – Только не думай, что просто так. Тут всё на доверии держится. Я за тебя поручился, понял? Так что если что – и мне влетит.

– Я не подведу, – сказал Феликс тихо, глядя в лампу.

– Надеюсь, – отозвался Борис. Он встал, поправил кепку, зевнул. – Завтра я тебя к управдому сведу, надо расписаться в журнале жильцов. Не волнуйся, я скажу, что ты из другого цеха, по переводу. Главное – держи язык за зубами и не улыбайся без повода.

– Почему? – спросил Феликс.

– Потому что тут никто не улыбается просто так, – сказал Борис и усмехнулся уголком рта. – Ладно, устраивайся. Лампу не гаси полностью – проводка дрянь, если фитиль сгорит, до утра без света останешься. А примус на кухне общий, но ночью туда не суйся – баба Шура за порядком следит. С половником.

– Понял, – кивнул Феликс.

Борис уже вышел в коридор, шагнул в полумрак, где лампочка под потолком едва жила своим тусклым светом, но вдруг остановился, обернулся.

– Слушай, – сказал он, глядя на Феликса с лёгкой тенью заботы, которую прятал под привычной суровостью, – куртку бы ты сменил. Слишком... ну, не наша. Сразу видно, что не отсюда. Я попробую что-то достать. Ладно?

– Хорошо, – кивнул Феликс, голос прозвучал тихо. – Я... благодарен.

– Не благодари, – буркнул Борис. – Просто не выделяйся. – Он коротко кивнул, втянул голову в воротник и ушёл, дверь оставил приоткрытой – на ладонь, будто сам не заметил.

Феликс подошёл, прикрыл её медленно, стараясь, чтобы защёлка вошла в паз без звука. В коридоре слышались чужие шаги, чей-то хриплый голос, отдалённый смех, потом журчание воды из крана, словно кто-то мыл руки бесконечно долго. Деревянный потолок тихо простонал – где-то наверху скрипнула кровать. Воздух в комнате стоял вязкий, тяжёлый, с привкусом пыли и керосина.

Он снял куртку, повесил на спинку железной кровати. Матрас чуть прогнулся, заскрипела сетка, отозвалась слабым дребезгом, будто в комнате кто-то вздохнул. Сел, уронив ладони на колени, смотрел в свет лампы. Пламя дрожало, нервно, как живое.

«Не выделяться, – повторил про себя. – Не смотреть, не говорить лишнего, не улыбаться. Дышать ровно. Просто переждать».

За стеной кто-то закашлялся – хрипло, с надрывом, будто выталкивал из груди не воздух, а саму жизнь. Кашель шёл волной, длинной, отчаянной, потом оборвался внезапно, как будто дыхание просто кончилось. Тишина легла тяжёлым пластом, и комната будто стала ещё меньше.

Лампочка на подоконнике дрогнула, мигнула – один раз, потом другой, медленнее, с каждым разом слабее, словно боролась с чем-то невидимым. Свет прыгал по стенам, делая их живыми: трещины превращались в тени, а тени – в лица, мелькнувшие и исчезнувшие. Казалось, комната дышала вместе с ним – медленно, неровно, настороженно.

Феликс поднял глаза на стекло. Там, за инеем, темнота двора переливалась тускло – будто под снегом кто-то шевелился. Тонкий треск фитиля вернул его в реальность. Он протянул руку, чуть повернул лампу, чтобы та не погасла, и долго сидел, глядя, как дрожит её маленькое сердце огня – последнее живое в этой комнате.

Глава 8

Кухня дышала глухо и чуть тревожно, словно корабль на якоре во влажном тумане. Сквозь мутное оконное стекло просачивался рассветный свет, мягко стелился по затёртому полу. У плиты копошился седой человек, шумно размешивал ложкой мутный суп, примус пыхтел и сипел, выдувая сизые струйки дыма. В дальнем углу кто-то ворочал старый табурет, нога его скрипела по полу. Чей-то сдержанный кашель гулко отзывался в потолочных балках.

В воздухе клубился густой запах: тёплая, тяжёлая картошка, примусный керосин, немного мыла, слабо – тленое дерево старых стен. От всего этого кружилась голова, как после долгой дороги по ночному морю.

Феликс, тонкий и светловолосый, стоял на пороге, словно на палубе, куда выходишь впервые после долгого шторма. Холодок пробежал по ладоням, он крепче сжал в руках жестяную кружку – пустую, забытую на подоконнике. Было неловко: пальцы не знали, куда себя деть, взгляд не мог уцепиться ни за что привычное. Три пары глаз, настороженных, цепких, повернулись к нему сразу, чуть блеснули в полумраке – словно в сумерках кто-то поднёс к лицу лампу.

Борис, широкоплечий, с тяжёлой поступью, подошёл к нему и хлопнул по плечу.

– Ну вот, знакомьтесь, товарищи. Это Феликс, новый жилец. Врач, зубной, – сказал Борис, голос его прозвучал в кухне уверенно, с чуть заметной добротой. Ладонь его по-прежнему лежала на плече Феликса – тяжёлая, будто якорь.

Марья Петровна, невысокая женщина в выцветшем переднике, оторвалась от плиты. В её лице застыли усталость и суровая забота, но в глазах вспыхнула заинтересованность – яркая, живая. Она прищурилась, всматриваясь сквозь клубы пара, словно пыталась разглядеть в Феликсе что-то своё, знакомое.

– Зубной, значит? – голос у неё был хрипловатый, с хрупкой улыбкой в уголках губ. – А то у нас Василий всё обещал к кому-то сходить, да некогда, всё на заводе да на заводе, – она качнула головой, поправила косынку.

От окна отозвался сам Василий. Он стоял почти в тени, рядом с запотевшим стеклом, из которого лился скупой, сероватый свет. Его плечи были сутулыми, на висках темнели полоски небритой щетины. Василий не смотрел ни на кого, взгляд его блуждал где-то вдали, будто и не здесь вовсе.

– Да некогда и правда, – буркнул он негромко, почти сквозь зубы. Кружка в руке чуть дрожала, тонкие пальцы привычно скользили по металлу. – На заводе смены по двенадцать часов, не до зубов, – голос его был хриплым, словно зажатым тяжёлым железом.

Борис улыбнулся косо, уголки губ заиграли, в глазах мелькнула смешинка. Он бросил взгляд на Феликса, будто хотел приободрить или поддразнить.

– Ну вот, повезло тебе, Феликс. Клиент сразу нашёлся.

Феликс попытался улыбнуться в ответ, но губы не слушались, казались чужими и неуклюжими. Он почувствовал, как внутри поднимается смущение, покалывает в животе. Хотелось стать невидимым, раствориться в тёплом кухонном полумраке, но вместо этого он стоял и смотрел на свои пальцы, белые от напряжения.

– Я… пока не работаю. Только обустраиваюсь, – Феликс выговорил это неуверенно, будто оправдывался за сам факт своего присутствия, и покосился на тёмное пятно возле порога.

– Правильно, – коротко кивнула Марья Петровна, скользнув ладонью по краю стола. Она медленно опустилась на стул, шумно вздохнула, поправила подол передника. В её движениях была усталость, какая бывает только у людей, давно привыкших к постоянным прощаниям. – Без спешки. Тут у нас… люди приходят, уходят. Не всегда надолго.

Феликс моргнул – не сразу разобрал смысл, не уловил, о чём на самом деле речь. Комната будто бы слегка качнулась, стены приблизились.

– В смысле – съезжают? – спросил он, запнувшись, глядя в тёплый пар, поднимающийся из кастрюли.

– Ну, бывает и так, – Марья Петровна подняла глаза. Взгляд у неё был прямой, твёрдый, почти каменный, ни следа прежней мягкости. – А бывает – просто уходят, и всё. Потом вещи увозят.

Борис, нахмурившись, тихо постучал по столешнице толстым указательным пальцем. Звук получился глухой, будто сердце под ребром.

– Марья Петровна, не начинайте, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, но в нём скользнуло что-то сдержанное. – Человек только приехал, ему и так всего хватает.

– Да я ж ничего, – пожала плечами она, откинулась на спинку, чуть улыбнулась, как будто самой себе. – Просто рассказываю. Тут ведь все как родня, всё про всех знаем. Вот ты в комнату-то чью попал, Феликс, знаешь?

– Нет, – сказал Феликс, попытался звучать ровно, но голос его выдал, сорвался на полуслове. – Борис только сказал, что комната свободная.

– Ага, свободная, – с каким-то сухим удовлетворением протянул Василий из своего угла, не глядя. Тень от его плеча падала на пол, кружка стучала о стекло. – Сразу после того, как увезли того, что там жил.

Лицо Марьи Петровны слегка потемнело, на лбу пролегли жёсткие морщины.

– Тише, Вась, – негромко сказала она.

– Чего тише? Все и так знают, – Василий пожал плечами, отхлебнул глоток. – Ночью за ним пришли. Стук – и всё.

– Тебе бы язык прикусить, – сказала Марья Петровна, без раздражения, привычно, как говорят старшим детям. – Молодой ещё.

Борис усмехнулся уголком рта, смотрел теперь куда-то мимо.

– Вот такие у нас разговоры за ужином. Весело, да?

Феликс кивнул, пробормотал что-то похожее на «да» и тут же опустил глаза. Казалось, что кожа его стала тонкой, прозрачной – все слова, взгляды, даже случайные вздохи проходили сквозь неё до самого нутра. В груди холодело, а ладони вдруг стали липкими.

– А ты откуда, Феликс? – спросила Марья Петровна, протягивая ему кружку. Чай в ней был крепкий, почти чёрный, с маслянистыми кругами на поверхности. Пар поднимался вверх, растворяясь в плотном кухонном воздухе. Она ловко переставила сахарницу поближе, прищурилась: лицо выдало привычку всё замечать – жесты, паузы, взгляды.

– По тебе видно – не местный. Не питерский точно, – продолжила она, наклоняя голову чуть вбок, словно рассматривала портрет, пытаясь угадать в нём знакомые черты.

– Из… из-под Москвы, – выпалил Феликс, даже не подумав, на автомате, как реплику, которую учат на случай проверки. Голос прозвучал слишком резко.

– Из-под Москвы, – повторила она, пробуя слово на вкус. Звучание чужое, далёкое, будто из другого времени. – А конкретно?

Феликс ощутил, как в горле пересохло, а ладони стали ещё горячее. Сглотнул, неуверенно улыбнулся – на губах солоновато, будто только что прошёл дождь.

– Маленький городок… – он запнулся, вытащил из памяти первое, что пришло. – Клин. Да, Клин.

Борис кивнул, улыбнулся – в голосе у него прозвучала какая-то простая, человеческая одобрительность, будто в этом слове он нащупал опору:

– Ага, хороший город. Там фабрика музыкальных инструментов, кажется, была.

– Есть, – ответил Феликс, чуть сжав кружку, чувствуя, как металл жжёт кожу. Он не был уверен, стоит ли соглашаться, но не мог придумать, что добавить. – Да.

Марья Петровна наклонилась ближе, ловя его интонацию, в глазах заиграли игривые искры:

– А говор у тебя странный. Не московский, не питерский. Какой-то… ровный, будто радио диктор, – она поджала губы, чуть заметно.

– Устал просто, – вставил Борис, перебивая тонкую нить допроса. – День тяжёлый был, человек с дороги.

– С дороги, да, – согласилась она, но взгляд её остался цепким, изучающим, будто из-под бровей выстреливала тонкими, острыми лучами. – Ты чай-то пей, пока не остыл.

Феликс послушно взял кружку обеими руками. Металл был горячий, но пальцы продолжали дрожать – он сжал её крепче, чтобы не заметили.

«Главное – не врать лишнего. Коротко. Просто. Без деталей».

Он сделал глоток, и язык сразу же обожгло горечью. Чай оказался намного крепче, чем он привык, горло свело, дыхание сбилось, и едва не поперхнулся, – пришлось прикрыть рот, чтобы не выдать растерянность.

– Горячо? – по-своему добродушно спросил Василий, не поднимая глаз от кружки. В его голосе была хрипотца, привычная, как старая, долго нечищеная медь. – Тут кипяток – это редкость, держись за него.

– Да, спасибо, – тихо, почти шёпотом ответил Феликс, стараясь не встретиться взглядом ни с кем. На мгновение ему показалось, что голоса становятся глуше, а кухонные стены уходят куда-то вдаль.

Пауза, почти настоящая, невидимая, повисла над столом. Только печка продолжала трещать, где-то в уголке под плитой время от времени вспыхивал синий огонёк. За стеной хлопнула дверь – звук короткий, отрывистый, будто кто-то наспех захлопнул старый ящик.

– А тот, кто раньше в комнате жил, – вдруг сказала Марья Петровна, подаваясь вперёд, голос стал ниже, будто для себя, – хороший был человек. Тоже тихий. Газеты любил читать, всё вырезки какие-то клеил, записывал в тетрадь. Потом раз – и нет. Только пальто осталось висеть.

Феликс замер с кружкой у самых губ, не отваживаясь сделать новый глоток. В висках стучало: «Зачем она это говорит? Проверяет меня? Или просто… не может удержаться?».

Он уловил в её интонации что-то почти заботливое, будто бы она хотела предупредить – или наоборот, насторожить.

Борис тяжело вздохнул, склонил голову, пальцами постучал по столу.

– Опять ты за своё, – сказал он, в голосе – натянутая усталость, будто эту сцену они уже разыгрывали много раз.

– А что, – не смутилась Марья Петровна, – надо же знать, где живёшь. Всё равно ведь узнаешь, лучше уж сразу.

– А ты бы не пугала человека, – буркнул Борис, глядя в сторону, словно ждал, что разговор сейчас уйдёт в другую тему.

– Да не пугаю я, – ответила она, и голос её чуть потеплел, стала заметна почти материнская мягкость. – Просто, понимаешь, тут ведь сейчас как? Все друг про друга знают, но молчат. А потом – оп! – и письмецо куда надо. Так спокойнее людям живётся. Никто не суетится, никто не выделяется, всё ровно, тихо.

Феликс посмотрел на свои руки – чай в кружке дрожал, как пруд на ветру. Всё внутри сжалось, и воздух вдруг показался густым, как суп в кастрюле, – его будто пришлось вдыхать с усилием, медленно, через силу.

– Какие письма? – осторожно спросил Феликс, будто щупая ногой зыбкое дно, не зная, насколько оно крепкое.

– Да обычные, – пожала плечами Марья Петровна, её голос стал ровным, будничным, как будто речь о чём-то совершенно привычном. – Кто-то где-то не так сказал, кто-то не того пригласил – вот и пишут. Кто в домком, кто повыше. Говорят, письма до самой Москвы доходят, – она чуть склонила голову, словно вспоминая чей-то рассказ.

Василий тихо усмехнулся, уголки его губ задрожали – то ли от холода, то ли от собственных мыслей:

– Доходят. Ещё как доходят, – он коротко глянул на Феликса, и тут же отвернулся.

Борис покачал головой, даже руки развёл, будто хотел развеять в воздухе эти разговоры:

– Да бросьте вы, ну. Люди чай пьют, а вы опять за политику, – в голосе его слышалась усталость, едва заметная, как след на песке после дождя.

– Не политика, – спокойно ответила Марья Петровна, глаза её остались твёрдыми. – Просто жизнь такая сейчас, что уж поделать.

Феликс опустил взгляд, уставился на старую клеёнку с узором вишен – вытертая, с уголками, подогнутыми внутрь, она казалась ему вдруг очень важной.

Вдруг Василий, не отрываясь от своей кружки, спросил почти небрежно:

– А ты, Феликс, в каком цеху был? Ну, раньше-то.

– В медчасти, – быстро выпалил Феликс, слишком торопливо, и сам почувствовал, как сердце ухнуло вниз. – Там, где… зубы.

– А документы у тебя? – хмыкнул Василий, бросив взгляд искоса, с какой-то ленивой настойчивостью. – Покажешь потом, а?

В горле у Феликса всё пересохло. Он хотел сказать что-то ещё, оправдаться, но язык словно прилип к нёбу, а пальцы крепче вцепились в кружку, будто от неё зависела вся его прежняя, настоящая и будущая жизнь.

– Да, конечно. Как устроюсь… – слова дались Феликсу с трудом, голос прозвучал глухо, будто вырвался не из груди, а с самого дна пустой кружки.

Борис вдруг поднялся, встал за его спиной. Тёплая ладонь шумно хлопнула по лопатке – не сильно, но так, что весь воздух в лёгких коротко сжался.

– Ну всё, хватит допроса. Человек не на службу пришёл, – сказал Борис, нарочито бодро, словно разгоняя тяжёлый, липкий воздух в кухне. – Дайте привыкнуть.

– Да ладно, – пробормотал Василий, пожимая плечами, будто оправдываясь. – Я ж просто спросил, – но в голосе уже не было ни настойчивости, ни любопытства, только усталость.

Марья Петровна неспешно поднялась, прошла мимо стола, чуть шурша подолом. У печки она на минуту замерла, поправила заслонку, отчего в углу на мгновение вспыхнул оранжевый свет, танцуя по закопчённой стене.

– Ладно, мальчики, хватит, – сказала она, в голосе снова появилась забота. – Пусть человек чай допьёт, потом в комнату идёт. Всё равно завтра снова встретимся – кухня-то у нас общая.

Феликс кивнул благодарно, попытался улыбнуться, но губы едва дрогнули. Он медленно поднялся, поблагодарил вполголоса. Пол под ногами будто ожил – каждое движение отзывалось в досках мелкой, едва слышимой дрожью. Всё внутри – от языка до кончиков пальцев – казалось чужим, ненадёжным.

Он двинулся к двери, стараясь не смотреть ни на кого, чувствуя, как за спиной остаётся тёплый свет лампы, шелест голосов, даже запах картошки. Всё это вдруг показалось почти родным, безопасным, но он не осмелился обернуться.

– Эй, – позвал его Борис с той же небрежной добротой, – не забудь кружку потом вернуть. У нас тут посуда по счёту.

– Верну, – сказал Феликс, голос едва долетел до слуха, уже растворяясь в коридорной тишине.

Он вышел в тёмный, узкий коридор. Половицы скрипнули – длинно, глухо, словно жалуясь на поздний час. Сзади хлопнула дверь, где-то за стеной вновь послышался кашель – приглушённый, будто с другого конца мира. Вперёд тянулась серая полоса тусклого света, вырывая из мрака угол шкафа, ступеньки и размытый силуэт чужих ботинок.

Тепло и шум кухни остались за спиной. Здесь, в коридоре, пахло сыростью, чуть гнилым деревом, а за каждым поворотом, казалось, могла стоять тень – просто так, без причины.

«Письма… кто-то пишет письма…», – подумал Феликс, опуская голову, стараясь не оглядываться назад.