Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 9

Феликс стоял у стола, рукава закатаны до локтей – кожа бледная, испачканная разводами серого мыла. От клеёнки тянуло приторной липкостью, руки всё время цеплялись за эти скользкие, чуть липкие цветы на потёртом пластике. Воздух вокруг вибрировал запахом керосина – густым, острым, который словно въедался в волосы, в каждую складку ткани. Всё казалось простым, почти детским: вода в старом оцинкованном ведре, замызганная тряпка, обломок хозяйственного мыла, – и вот уже кружки, тарелки, ложки ложатся друг на друга, покачиваются.

Но даже в этой, вроде бы знакомой, рутинной работе у него выходило всё как-то не так. Мыло выскальзывало из пальцев, едва стоило чуть крепче сжать его – вылетало и прыгало по клеёнке, оставляя за собой мокрый след. Вода мутнела почти сразу, серая пена таяла, словно кто-то специально подливал грязи. Тряпка, грубая, истёртая, вдруг рвалась в самом неожиданном месте, и приходилось снова ловить кусок, выжимать, разглаживать.

– Ой, глядите-ка, – раздалось от плиты, где Марья Петровна возилась с кастрюлей, – у нас новый хозяйственник объявился. – Она повернулась, лицо её светилось усталой насмешкой, голос был чуть громче, чем обычно. – Ты, Феликс, не переборщи с мылом, а то потом неделю жира не дождёмся.

– Да я… аккуратно, – торопливо ответил он, вытирая мыльные руки о фартук, который взял с вешалки, даже не подумав спросить. Ткань была влажная, пахла чуть кисло, и в этом запахе было что-то странно домашнее. – Просто вода холодная, не пенится совсем, – пробормотал он, словно извиняясь перед всеми сразу.

– Так кипяток бери, вон в самоваре, – сказала она. – А не то не отмоешь, только разводов будет больше, – и, кинув взгляд через плечо, опять занялась кастрюлей.

Феликс шагнул к самовару, глядя на него, будто впервые видит такой предмет в жизни. Огромный, пузатый, с тускло отсвечивающими боками. Где-то еще держался блеск, там, где пальцы не забывали протереть тряпкой, а остальное – в пятнах, разводах, будто самовар весь из чужих воспоминаний. Наверху крышка с тяжёлой ручкой, сбоку – странный медный кран, который казался капризным механизмом из старой сказки, и совсем не хотелось в нём разбираться на глазах у всех.

Он почувствовал себя неудобно – чужим, выдернутым из знакомого мира, будто только что проснулся не у себя дома, а на какой-то пароходной палубе, среди людей, для которых всё привычно, всё понятно без слов.

«Кран, значит. Как у кулера, только без кнопки. Наверное, просто повернуть».

Он ухватил ручку и дёрнул – самовар качнулся, завалился на бок, и вся вода из него плеснулась на пол.

– Ох ты ж, батюшки, – вскрикнула Марья Петровна, отпрыгивая. – Что ж ты делаешь-то, милок?!

– Я… я думал, тут зафиксировано… – пробормотал Феликс, пытаясь поднять его обратно, но ручка отвалилась прямо у него в руке.

– Эй, ты что, – рявкнул Василий от стола, – с луны свалился? Самовар не тронь, понял?!

Феликс застыл с этой железной ручкой в руке, чувствуя, как краснеет.

– Простите, я… я хотел помочь.

– Помощник, – буркнул Василий, не глядя на него и продолжая чистить картошку. – У нас уже один такой был. Помог. Потом его, говорят, тоже увезли.

Марья Петровна нахмурилась.

– Василий, язык придержи. Чего ты к человеку прицепился. Не со зла же.

– А чего? Пусть учится. Тут не буржуанская посуда, всё своими руками.

Феликс поставил самовар на место, слыша, как из него капает остаток воды.

– Я… наверное, лучше не буду трогать.

– Вот и правильно, – отозвался Василий. – А то ещё примус уронишь – сгорим к чёртовой матери.

Марья Петровна подошла ближе, поправила платок.

– Не слушай его, у нас Василий ворчит больше, чем делает. Ну-ка, иди сюда. Я покажу, как примус разжигать. Только аккуратно.

Она поставила его рядом с примусом, который пыхтел и шипел, как злое животное.

– Вот, видишь, в бачке керосин, – сказала она. – А сюда фитиль, потом качаешь, чтобы воздух был. Не перепутай.

– А, это как насос, – кивнул Феликс. – Принцип давления, да?

– Какого ещё давления? – нахмурилась она. – Тут всё просто: качай, пока не шипит громче.

Феликс взял насос, но слишком резко – и струя керосина брызнула на рукав. Он отшатнулся.

– Осторожнее! – вскрикнула Марья. – Ты что, зажечь хочешь себя?!

– Извините, я... не привык, у нас... ну, я имел в виду, у нас... – он запутался, язык не слушался. – Я имел в виду, у нас дома не такими пользуются.

– А какими? – прищурилась она. – У тебя дома где?

– В... Клину. Я же говорил, – ответил он быстро, – просто у нас электричество... то есть, было.

Василий хмыкнул, бросив в ведро кожуру.

– Было. А теперь вот нет. Сказочник.

– Ты, Василий, не груби, – сказала Марья, но глаза от Феликса не отводила. – Электричество, значит… странно. У нас в Клину свет только по праздникам бывает, если не вырубят.

Феликс почувствовал, как у него в горле пересохло.

– Может, я... путаю, – сказал он. – Я плохо помню, там недавно… переезд.

– Переезд, – повторила она тихо, как будто взвешивая это слово. – Время, знаешь, иногда шутки играет. Люди вдруг появляются, как из ниоткуда.

Феликс поднял взгляд – и встретился с её глазами. Она смотрела спокойно, чуть улыбаясь, но в этой улыбке было что-то слишком внимательное.

«Она знает. Или догадывается. Или просто хочет проверить».

– Ну, вот, – Марья отломила маленький кусочек серого мыла и протянула ему. – На, держи. У нас дефицит, но тебе пригодится. Мыло – это как паспорт. Если есть, значит, живой человек.

– Спасибо, – сказал он.

– Только не теряй. Тут и за мыло могут спросить, если что.

Он кивнул, чувствуя, как мыло скользит в пальцах, как будто живое.

Василий отодвинул миску с картошкой.

– Ты бы, доктор, лучше руки себе починил, чем самовары калечить. А то больно уж трясутся.

– Не трясутся, – выдавил Феликс. – Просто холодно.

– Ага, – протянул Василий. – Холодно ему.

В этот момент дверь скрипнула, и в кухню вошёл Борис. На нём была куртка, от которой пахло машинным маслом.

– Ну что, живы? – спросил он весело. – Я уж думал, тут пожар.

– Почти, – сказала Марья. – Твой друг самовару ручку оторвал.

Борис рассмеялся.

– Вот и правильно. Всё равно она давно шатается. Надо будет прибить. Ну что, Феликс, привыкаешь?

– Да, стараюсь, – ответил тот, пытаясь улыбнуться.

– Молодец. А то наши тут любят проверять новичков, – сказал Борис, глядя на Василия. – Правда ведь?

– Проверять – не преступление, – буркнул тот. – Бывает, лучше проверить, чем потом жалеть.

– Ага, – усмехнулся Борис. – Только не всех проверяй. А то скоро писать начнёшь.

Марья Петровна тихо рассмеялась, но смех её был какой-то усталый.

– Писать не надо, – сказала она. – Всё само напишется, если надо.

Феликс не понял, шутка это или нет.

Он стоял посреди кухни, чувствуя, как мигает лампа и как снег снаружи липнет к стеклу. Примус шипел, Василий молча чистил картошку, Марья поправляла платок, а Борис наливал всем чай. Всё выглядело почти по-домашнему, почти уютно – если не считать, что каждая фраза звучала как намёк, каждая улыбка – как проверка.

«Главное – не выделяться. Не смотреть слишком прямо. Не задавать вопросов».

Он опустил глаза. Пальцы ухватили тряпку, и он принялся медленно протирать стол – влажное полотно оставляло за собой мутные, неровные следы. На тёмном дереве проступали пятна, словно мокрые островки среди суши. Склонившись ближе, он чувствовал, как вокруг сгущается невидимое – люди в зале почти не разговаривали, их присутствие ощущалось кожей. Чьи-то шаги позади, слабый запах чая и промокшей ткани, а в отражении лака мелькнул чей-то силуэт. Шорох одежды, лёгкий стук стакана. Стол был прохладным на ощупь, и пальцы зябко дрожали, стирая воду вместе с чьими-то взглядами.

Глава 10

Комната, куда Феликс вернулся после кухни, показалась тесной до невозможности. Стены сдвинулись, как в плохом сне, потолок стал ниже. Воздух тут почти не двигался – он был плотный, тяжёлый, с запахом керосина, чуть горьким привкусом влажной древесины, который лип к коже, просачивался в подушку и одеяло. Лампа на столе дрожала, будто её кто-то едва заметно толкал изнутри – желтоватый свет прыгал, крошил стены длинными ломанными тенями, которые ползли по щелям, цеплялись за пол.

Он сидел на самом краю кровати, сжав ладони между коленями. Пальцы были холодные, тёплый чай уже не согревал. После кухни, переполненной чужими голосами, вдруг захотелось абсолютной тишины, но её не было – дом жил своей жизнью, и даже в одиночестве не оставлял в покое. Где-то наверху, у самого потолка, тянулся долгий, упругий скрип. За стеной кто-то небрежно зевнул, хрипло кашлянул. Издалека, с первого этажа, донёсся тонкий детский плач, который вскоре затих, будто его унесли по длинному коридору. Всё это звучало так, словно вокруг всегда кто-то есть, даже если кажется, что ты один.

Он медленно поднялся, чувствуя, как доски пола пружинят под ступнями, подошёл к окну. За мутным, застарелым стеклом снег валил крупными хлопьями – они падали на подоконник, тут же слипались в сероватые островки. Из тонкой, тёмной щели тянуло холодом, почти ледяным, и по коже тут же пробежал озноб. Феликс провёл пальцем по ободранной раме – под ногтем осталась грязная пыль и тонкая щепка от облупленной краски. Хотел было отойти, когда заметил: одна из досок у самого окна приподнята, будто кто-то недавно ковырялся, искал что-то или прятал.

Он присел на корточки, постучал по дереву. Звук был глухой, не такой, как у остальных досок. Поддел ногтем – та не сдвинулась. Тогда достал из кармана маленький складной нож, тяжёлый и тёплый, который всегда был с ним, ещё с тех пор, как всё началось. Остриём прошёлся вдоль края – доска поддалась, скрипнула, хрустнула, как зуб под пломбой.

Там, в темноте под подоконником, что-то блеснуло, отразив дрожащий свет лампы.

Феликс медленно, с опаской, вытащил находку: жестяная коробка, ржавая, с вмятинами по бокам. Крышка болталась на одной петле, держалась едва-едва. Пыль легла на пальцы, как тальк – он сдул её, и сердце, кажется, сдвинулось выше, к самому горлу. В комнате стало ещё тише, даже шум дома куда-то ушёл.

– Что же ты такое… – прошептал он.

Внутри – несколько пожелтевших фотографий, сложенных пополам, и обрывок бумаги, словно вырванный из тетради. Он достал первую фотографию и сразу застыл. На ней стоял мужчина – у ворот того самого дома, в котором сейчас жил Феликс. Тот же фасад, тот же облупленный карниз. Только одежда – старомодный костюм начала века. И лицо. Лицо было его.

«Это не может быть... это... чёрт возьми, нет».

Вторая фотография чуть прилипла к его пальцам – уголок был надорван, под ногтем остался крошечный клочок бумаги. На снимке всё тот же человек: высокий, худой, тёмные волосы прилизаны, взгляд какой-то рассеянный. Только теперь рядом с ним – группа в халатах, лица расплывчато-бледные, фон какой-то невнятный, словно это вовсе не город, а декорация в театре. В самом углу – выцветшая надпись чернилами, угловатыми, почти детскими буквами: «Ленинград, 1934».

Феликс отложил фото, вынул из коробки скомканный обрывок бумаги. Он дрожал, будто дул сквозняк, но на самом деле руки Феликса были ледяные, ладони взмокли, даже пальцы будто цеплялись за этот листок, не желая выпускать.

Почерк – мелкий, сжатый, торопливый. Чернила местами расплылись, кое-где буквы будто выдавлены ногтем.

“…сон повторился. В зеркале – не я. Оно врёт. Не смотреть долго.”

Последние строки резко выведены, чернилами толще, почти вдавлены в бумагу:

“если читаешь – не ищи”.

Он долго смотрел на этот клочок, не понимая, дышит ли вообще – будто воздух вдруг стал вязким, липким, как смола. Горло сжалось, и сердце билось слишком громко.

«Это бред. Просто бред. Кто-то похож, может, родственник. Или двойник. Или… совпадение. Совпадение. Только совпадение», – мысленно повторял он, но слова звучали фальшиво, отдалённо.

Он опустился прямо на пол, скрестив ноги, и уставился на жестяную коробку, будто она была живым существом, дышащим и наблюдающим за ним. Свет лампы над столом дрогнул, мигнул – резкая тень прыгнула по стене, а потом свет стал тусклее, как будто кто-то медленно прикрывал его ладонью.

И тут, на обшарпанной стене чуть выше окна, Феликс вдруг увидел: едва заметная надпись, вырезанная чем-то острым – три буквы, а может, странный символ, спутанные линии, не разобрать, всё как-то неровно, будто делалось наспех или в темноте.

Он поднялся, подошёл ближе. Подушечкой пальца медленно провёл по этим царапинам – дерево шероховатое, острые края цепляют кожу, будто спрашивают: «Зачем?» Тишина вокруг стала почти звенящей, напряжённой, и вдруг захотелось уйти, не смотреть, не помнить, не знать, чьи это были руки и кто здесь был до него.

– Похоже на... – он не договорил. Из коридора послышался скрип половиц.

Феликс поспешно сунул коробку обратно под доску, прижал её ногой, поправил половицу. Лампа снова мигнула, и в этот момент дверь чуть приоткрылась.

На пороге стоял Василий.

– Чего ты там копаешься? – голос хриплый, недоверчивый.

Феликс резко выпрямился.

– Я… да ничего. Пол проваливается, вот смотрел. Сквозняк, наверное.

Василий прищурился, шагнул внутрь, глянул на пол.

– Сквозняк, говоришь? А то я слышал, будто железо звякнуло.

– Это... кружка, – сказал Феликс, стараясь говорить спокойно. – Уронил.

– Ага, кружка. – Василий провёл взглядом по комнате, остановился на лампе. – Ты чего не спишь? Уже ночь почти.

– Не спится.

– А мне кажется, ты что-то прячешь, – сказал Василий негромко, но с каким-то неприятным нажимом. – У тебя вид… как у того, кто боится.

Феликс сжал кулаки, но ответил тихо:

– Просто устал. День тяжёлый.

– Усталые по ночам не шастают, – Василий сделал шаг ближе. – Ты ведь не местный, да? Всё на что-то глядишь, записываешь в голове.

– Я врач. Мне надо помнить.

– Врач... – Василий скривился. – А у нас в доме уже один «врач» был. Тоже любил по ночам скрипеть. Потом его, правда, увезли.

– Я не он, – сказал Феликс.

– Может, и не он. А может... – Василий наклонился, словно хотел понюхать воздух. – Пахнет керосином. Или ржавчиной?

– Просто лампа, – сказал Феликс, чувствуя, как дрожит голос. – Лампа старая.

Василий постоял, потом вдруг спросил.

– А слово это... ты сказал – как? Артефакт? Что это такое?

Феликс замер.

– Артефакт? А, ну... вещь старая. Так у нас... говорят иногда. По-учёному.

– По-учёному, – повторил Василий, глядя прямо в него. – Значит, учёный.

– Нет, – быстро сказал Феликс. – Я просто читал.

Василий усмехнулся, но глаза не смягчились.

– Ты поосторожней с такими словами. У нас тут за "учёных" спрашивают. Да и вообще, много знаешь – плохо спишь.

Он отвернулся, уже выходя, но добавил, не оборачиваясь:

– Я, если что, всё слышу. Стены тонкие.

Дверь захлопнулась, оставив в тишине короткий, почти неслышный щелчок.

Феликс застыл, словно внезапно потерял дорогу. Воздух в комнате стал плотным, чуть влажным, как на берегу в ранние зори. Лампа на столе едва заметно потрескивала, огонёк её дрожал, будто боялся коснуться мрака за стеклом. Свет тонко разливался по обоям, выхватывал цветные пятна на полу, скользил по старой скатерти, ловил затертые страницы книги, открытой наугад.

Феликс осторожно присел на корточки. Его ладонь медленно легла на половицу. Доска была холодная, гладкая, на ней едва заметные трещины, словно тонкие жилки времени. От её поверхности веяло лёгким запахом лака и пыли. Он провёл пальцами по древесине, следя за каждым изгибом, будто читал невидимые письмена. Всё было аккуратно, ровно, точно в ожидании чего-то нового.

«Не ищи», – всплыло в голове.

Он погасил лампу, лёг, натянул одеяло до подбородка. Смотрел в потолок, где тени плясали в темноте, и думал: «Если это не совпадение, тогда кто я для них – человек, который здесь впервые, или тот, кто уже был?».

Глава 11

Кухня тонула в полумраке, всё пространство было забито мягкой, вязкой тенью, от которой лампа под потолком защищалась с натугой. Её свет трещал, плясал по стенам, отбрасывал странные углы и длинные пятна на полу. В углу дремала печка – глухо вздыхала, иногда вдруг выплёвывала искру, которая тут же исчезала где-то под табуретом. Тёплый, усталый свет почти не доходил до дальнего края комнаты – там оставались только намёки на формы, полутени, углы.

Марья Петровна сидела одна у стола, в потёртом халате, плечи её чуть опущены, как у человека, который умеет долго ждать. В руке ложка – она равномерно, медленно помешивала чай, не спеша, будто считала время по кругам на дне стакана. Рядом стояла банка с сушёной мятой – эти тонкие стебли и блеклые листочки выглядели, как маленькие сухие корабли. От банки тянуло запахом – горьковатым, резким, но почему-то успокаивающим, напоминающим то ли лето на даче, то ли аптеку, где всегда чуть прохладно и никто не спешит.

Феликс вошёл так тихо, что даже петли не скрипнули – шагнул на цыпочках, стараясь не задеть ничего взглядом. Воздух был густым, в нём стояла тревожная, чуть вязкая тишина, словно вся комната слушала, кто войдёт и зачем. Он остановился у самого порога, не решаясь пройти дальше, будто боялся нарушить ту хрупкую границу между покоем и остаточным светом. Каждый вдох здесь был осторожен, каждый шаг выверен – чтобы не вспугнуть даже лампу, спорящую с ночной тьмой.

– О, – сказала она, не оборачиваясь, – не спится тебе, Феликс?

– Нет, – ответил он, подходя ближе. – После… – он запнулся, не зная, стоит ли говорить, что после разговора с Василием. – После всего дня как-то… не идёт.

– Садись, – кивнула она. – Чай горячий ещё. Хотя какой там горячий, тепловатый уже.

Он сел напротив, обхватил кружку ладонями. Чай был почти холодный, но тепло металла приятно щекотало пальцы.

– Спасибо, – сказал он. – Не ожидал, что кто-то ещё не спит.

– Старые люди мало спят, – усмехнулась она. – Да и тишина ночью не такая уж тихая, верно? Всё слышно, как будто дом дышит.

– Да, – сказал Феликс. – Особенно эти шаги в коридоре… Иногда кажется, будто кто-то просто стоит за дверью.

Она посмотрела на него внимательно, но спокойно.

– Привыкнешь. Тут все так сначала говорят. Дом старый, с историей. В нём… много кто жил.

Он чуть подался вперёд.

– Вы давно здесь?

– С тридцать первого, – ответила она, наливая себе ещё чаю. – После больницы сюда перевелась. Тогда места давали быстро, если нужный человек. Я ведь медсестра была, операционная.

– В госпитале?

– Да не совсем. Тогда всё называлось как попало: то госпиталь, то институт. Доктора у нас были чудные. Один особенно. До сих пор помню. – Она сделала паузу, будто прислушиваясь к собственным воспоминаниям. – Не похож был ни на кого. Всё говорил странно, с какими-то терминами. Глаза – умные, но будто издалека смотрят.

Феликс почувствовал, как сжимается живот.

– Как его звали?

– Ой, фамилия сложная, я уж не вспомню точно. На "С" вроде. Серебров… Серебрянский, что ли? – сказала она, глядя прямо на него.

Он чуть не выронил кружку.

– Серебрянский? – переспросил, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы уверены?

– Да кто ж сейчас уверенно скажет, – усмехнулась она. – В тридцать четвёртом это было. Или в пятом. Всё слилось. Он недолго там пробыл. Исчез потом. Говорили – уехал. А потом, вроде, кто-то говорил – забрали.

– За что?

– А кто знает, за что тогда забирали, – ответила она, пожав плечами. – Но про него потом странное ходило. Будто он вещи какие-то видел… наперёд. Или во сне.

– Сны? – повторил Феликс тихо.

– Да. Всё про сны твердил. Записывал, вроде. Бумаги какие-то оставил. Один врач говорил, что он видел – как будто время не прямо идёт, а кругами. А другой сказал, что просто нервное расстройство. А потом, – она подняла глаза, – как отрезало. Ни бумаг, ни его. Только слухи.

Феликс молчал.

«Это не может быть совпадение. Нет. Это не просто фамилия. Это он. Или я. Или...».

– А вы его видели лично? – спросил он.

– Один раз, – кивнула она. – Я тогда ещё девчонка была, бегала за бинтами. Он шёл по коридору, не замечая никого. Глаза – будто сквозь стену. Потом остановился, посмотрел на меня и сказал: “Будь осторожна, время любит шутить”. А я подумала – дурак, наверно. А потом… – она вздохнула. – Потом часто вспоминала. Особенно когда людей начали забирать.

– И вы думаете… – начал Феликс, – он... знал?

– Думаю, – она сделала паузу, – он знал больше, чем стоило. Знаешь, Феликс, есть люди, которым нельзя слишком далеко заглядывать. У нас за это не благодарят.

– А что… с ним потом?

Марья улыбнулась, но без радости.

– Время таких забирает. Само. Даже если никто не приходит.

Феликс сжал кружку крепче.

– Забирает…

– Угу. Только след остаётся. Мелкий, как царапина. Кто заметит – тот не забудет.

Он смотрел на неё, не отводя взгляда.

– А вы… откуда знаете такие вещи?

Она усмехнулась, подняла ложку, тихо звякнув о край кружки.

– Старость – это не годы, милок, это когда помнишь слишком много.

Он хотел спросить ещё – про бумаги, про больницу, про сны – но не успел. В коридоре послышался лёгкий скрип, будто кто-то наступил на старую доску. Оба обернулись.

Марья медленно поставила кружку.

– Опять кто-то подслушивает, – сказала она тихо. – Тут у нас всё слышно. Особенно когда не надо.

Феликс встал, глянул на дверь – никого. Только тень мелькнула за косяком, будто кто-то отпрянул.

– Василий? – позвал он.

Тишина.

– Вот, – сказала Марья спокойно, – видишь? Дом живёт. Всё запоминает.

– Кто это был? – спросил он.

– Да какая разница, – ответила она. – Главное – не говорить громко то, что думаешь.

Она поднялась, поправила платок и добавила, уже уходя:

– Ты, Феликс, будь осторожен. Время, оно, знаешь, как зеркало – если слишком долго смотреть, начнёт смотреть в ответ.

Марья Петровна поднялась – тихо, почти не шелохнув воздух, – и вышла, закрыв за собой дверь. Осталась только полоска света на полу, да слабый шорох шагов за стеной.

Феликс остался за столом один. Он сидел, согнувшись, как будто ждал, что сейчас кто-нибудь войдёт или крикнет с другого конца кухни, но тишина была крепкой, вязкой, как старое варенье.

Перед ним, в тусклом свете, темнела кружка – чай уже почти не пах, только слабый аромат мяты тянулся, растворяясь в воздухе. Феликс медленно провёл пальцем по ободку, слушая, как горячее стекло остывает и становится обычным, ничем не примечательным предметом, в котором всё растворилось: и тепло, и запах, и недосказанные слова.

Лампа над столом по-прежнему трещала – порой чуть громче, будто перебирала внутри себя напряжённые провода, а потом стихала, и на миг казалось, что кухня проваливается в темноту.

За окном, за мутым стеклом, снег падал так медленно, что его почти не было видно – только редкие, крупные хлопья, в которых ловился жёлтый свет фонаря. Каждый такой хлопок казался чем-то важным – несказанной мыслью, шагом вглубь ночи, тенью, зависшей между тогда и сейчас. Всё вокруг будто стало прозрачнее, хрупкое: чай, лампа, снег и сам Феликс, сидящий за этим столом, как временный гость в доме, где всё знает о нём, даже если никто больше не спросит.