Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 330 (всего у книги 351 страниц)

Глава 28

Граммофон молчал уже давно, как будто забыл свою былую роль, но игла по-прежнему скреблась по пластинке, раздаваясь по комнате редкими потрескиваниями. Эти звуки – слабые, почти стыдливые – походили на чей-то тайный сигнал, как будто кто-то невидимый продолжал стучать пальцем по деревянному столу, проверяя: здесь ли ещё все, не исчезли ли. Свет керосиновой лампы угасал, становился всё желтее, мрачнее – жухлый, тяжёлый, болезненный. Тени от предметов разрослись, поползли по стенам, а на оконном стекле расползалась запотевшая мгла. Снаружи медленно, с ленивой неотвратимостью, таяли снежинки, оставляя мокрые, извилистые дорожки, будто кто-то плакал тихо и незаметно, лицом к ночи.

Екатерина сидела неподвижно, подпирая ладонью щёку, словно старалась не замечать, как всё вокруг становится чужим и неуютным. Её губы были прижаты друг к другу, морщинка на лбу казалась глубже обычного.

– Опять стреляет… – выдохнула она сквозь зубы, едва слышно. – Третий день уже. Спать не могу, сил никаких.

Феликс обвёл взглядом тесную, знакомую до мелочей комнату: стол с неровными ножками, миска с сухарями, тряпка, застиранная до прозрачности, болтается на гвозде вместо полотенца. Керосиновый запах стал таким густым, что хотелось заслониться рукой, отодвинуться, сделать шаг к окну, где холод свежее и чище.

– В поликлинику не ходили? – спросил он негромко, стараясь говорить так, будто этот вопрос – пустяк.

– Вы смеётесь? – Екатерина подняла на него уставший, воспалённый взгляд, в котором дрожала усталость и что-то похожее на страх. – Сейчас? Куда я пойду, к кому? Там на каждого смотрят, как на врага. Скажешь не то слово – и всё.

– Ну… может, всё-таки… – начал Феликс, но она сразу его перебила, и голос её стал глуже, твёрже.

– Нет. Вы же врач, – произнесла она, будто ставила точку, – Помогите вы. У вас руки… правильные.

Он опустил глаза, не зная, как на это ответить. На полу, возле его ноги, стояла старая кожаная сумка – потрёпанная, но надёжная, внутри лежали инструменты: аккуратно завернутые, самодельный антисептик в пузырьке, шприц, который он собрал сам, ещё в прошлом году, из найденных где-то в подвале деталей.

«Сумасшествие, – мелькнуло у него в голове, как вспышка. – Лечить кого-то здесь – значит подписать себе приговор».

– Я не стоматолог, – сказал он, чувствуя, как слова звучат неуверенно, будто пытается отгородиться стеной от происходящего. – Я по другой части.

– Какая разница, – усмехнулась Екатерина сквозь боль, голос её хрипел, но в глазах мелькнула искра иронии. – Там всё одно – щипцы да спирт.

Он выдохнул, поднял на секунду взгляд к потолку, будто ища там ответа, а потом молча открыл свою старую сумку, достал небольшой пузырёк мутного стекла.

– Это не спирт, – сказал он, осторожно, чуть сдавленно, словно опасался, что кто-то подслушивает. – Сам делал.

– Сам? – удивление мелькнуло на её лице, будто вспышка, и тут же исчезло, растворилось в боли. – А из чего?

– Из… ну, из трав. И спирта, конечно.

– А пахнет как будто керосином.

– Похож, – признал он. – Но убивает заразу лучше, чем боль снимает.

– Ладно, давайте уж, – сказала она, выпрямив спину. – Хуже не будет.

Он подошёл ближе, поставил лампу так, чтобы жёлтый свет падал прямо ей на лицо, выделяя каждую складку, каждую морщинку возле глаз. Екатерина послушно открыла рот, и только лёгкая дрожь в глазах выдавала напряжение. На секунду в комнате стало совсем тихо, даже потрескивание граммофона теперь звучало будто издалека.

– Вот тут, – показала она пальцем, – второй справа.

Он склонился, осмотрел. Зуб был надломлен, опухоль расползалась к десне, гной уже светился у самого основания. Запах был острым, неприятным, но он не морщился.

– Надо чистить, – произнёс Феликс, пытаясь говорить твёрдо. – Иначе хуже будет.

– Делайте, – сказала Екатерина, не глядя ему в глаза.

– Больно будет.

– Уже больно.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов, вынул пинцет, осторожно смочил его антисептиком. Воздух сразу наполнился крепким, резким запахом, будто в комнате загорелась маленькая лампада. Начал аккуратно прочищать воспалённое место, стараясь не зацепить лишнего. Екатерина вздрогнула, но не вскрикнула – только крепче вцепилась пальцами в шершавый край стола.

– Потерпите, – сказал он тихо, почти шёпотом.

– Терплю, – выдохнула она, зубы её царапали собственное дыхание, а пальцы побелели от усилия. – Господи, и зачем я только родилась с зубами.

Он едва улыбнулся, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, по-дружески:

– Без зубов хуже, поверьте.

– А вы что, без них жили?

– Почти, – отозвался Феликс машинально, и только потом понял, что выболтал лишнее.

– В смысле – почти?

– Да… ну… было время, – пробормотал он, склонившись ещё ниже, чтобы её глаза не встретились с его взглядом. – На службе.

Екатерина не стала спрашивать дальше. Просто сидела, тихо, дышала носом, не отрываясь от собственной боли.

Через пару минут он закончил – аккуратно промыл ранку, наложил на воспалённое место крошечный ватный комочек, который пах антисептиком и чем-то знакомым из детства, когда всё ещё казалось возможным исправить.

– Всё, – сказал он, выпрямляясь и вытирая руки о чистую тряпку. – Теперь пусть поболит немного, потом отпустит.

Екатерина осторожно потрогала щёку, словно не верила, что боль может отступить хотя бы на время. Села ровнее, плечи чуть расправились, и в глазах появилась слабая, но настоящая благодарность.

– Вы как колдун, честное слово.

– Нет, – тихо отозвался он, – просто знаю, где болит.

Она улыбнулась, устало, уголками губ, но в этой улыбке было тепло – то самое, человеческое, что встречаешь нечасто.

– Спасибо вам, Феликс Антонович.

– Не стоит, – он качнул головой. – Только… не говорите никому.

– Думаете, я глупая? – Екатерина чуть вскинула бровь, в голосе её прозвучала горькая ирония. – Тут за «спасибо» уже могут спросить – за что именно.

Они замолчали. Лампа снова мигнула, мягко, как будто поддерживала паузу, а где-то за стеной тянулся скрип пола – медленный, осторожный.

– Можно я вас ещё кое о чём попрошу? – вдруг тихо спросила Екатерина, не глядя ему в глаза.

– Если смогу.

– У меня подруга… – она замялась, собирая слова, – не совсем здорова. Не ходит в больницы. Вы бы глянули?

– Что с ней?

– Ну… сама не скажет. Вы просто посмотрите.

Он устало вздохнул, провёл ладонью по щеке.

– Хорошо. Только без лишних людей.

– Конечно, – Екатерина сразу закивала, уже на ходу, направляясь к двери. – Минутку.

В коридоре послышались её быстрые шаги, потом глухой, почти неразличимый шёпот. Вернулась она не одна: за ней вошла женщина – худая, тонкая, почти прозрачная в старом пальто, с тёмным платком, туго повязанным на голове. Лицо усталое, глаза будто потухли, под ними залегли глубокие тени.

– Это Надежда, – сказала Екатерина, едва слышно. – Надя, вот товарищ Серебрянский, он поможет.

– Да не надо мне, – прошептала Надежда, едва слышно, будто сама боялась своих слов. – Не стоит.

– Надя, не спорь, – коротко, по-домашнему строго сказала Екатерина.

Феликс встал, придвинул стул поближе.

– Что беспокоит?

– Да пустяки, – отозвалась она, отводя взгляд. – Голова болит. Иногда сильно.

– Сколько времени?

– Дня три, может, четыре…

Он подошёл ближе, наклонился, и тут заметил, что Надежда всё время держит руку на шее – не просто так, а будто что-то прикрывает, прячет. Рука лежит напряжённо, пальцы чуть побелели от усилия.

– Можно посмотреть? – спросил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как у любого врача.

Надежда замерла, задумчиво потёрла край платка, потом решилась – отдёрнула ткань от шеи, и на секунду оголила бледную кожу, где обычно прячут ожоги, шрамы, случайные следы.

То, что он увидел, мгновенно перевернуло внутри что-то старое, забытое. Чуть выше ключицы на коже был набит маленький, чёткий знак: спираль, аккуратно пересечённая короткой прямой. Тот самый символ, который он уже встречал сегодня – на листке, вынутом из-под скатерти, и на чертеже под занавеской, среди выцветших линий.

Феликс не позволил себе ни дрогнуть, ни удивиться – только коротко кивнул, будто ничего необычного не заметил.

– Всё в порядке, – произнёс он спокойно, даже слегка ободряюще. – Просто воспаление лимфоузла. От холода бывает.

– Значит, не страшно? – спросила Екатерина, всматриваясь в его лицо, словно пыталась понять, врёт он или нет.

– Нет. Компресс поставлю, – подтвердил Феликс.

Он вынул из сумки свежий бинт, смочил в растворе, ловко наложил на шею Надежде. Она не смотрела на него, только сжала губы и вдруг тихо, едва слышно сказала:

– Вы… не спрашивайте, ладно?

– Не спрашиваю, – тихо ответил он, чувствуя, как всё в комнате стало вдруг очень хрупким, опасно прозрачным.

Екатерина стояла рядом, не двигаясь, но глаза её были настороженными, следили за каждым его движением.

Когда он закончил, Надежда торопливо поправила платок, снова прикрыв шею, и, не сказав больше ни слова, быстро вышла из комнаты, растворяясь за дверью.

Феликс остался стоять с тряпкой в руках, чувствуя на пальцах слабый запах антисептика и что-то ещё – тревогу, расползающуюся по комнате, как холод по полу.

– Спасибо вам, – тихо сказала Екатерина, её голос был сдержан, но в нём звенела настоящая благодарность. – Вы помогли ей.

– Там нужно наблюдать, – сказал он. – Если станет хуже – скажите мне.

– Скажу, – кивнула она. – Только, пожалуйста… никому, что она тут была.

– Я понимаю.

Екатерина подошла ближе, заглянула ему в глаза – пристально, не мигая, как будто хотела рассмотреть всё, что было спрятано за обычной усталой улыбкой.

– Вы ведь не просто врач, да?

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы всё время будто чего-то ждёте. Слушаете не ушами, а… будто сразу всем собой.

Феликс не сразу нашёл, что ответить, в груди ощутился пустой, тяжёлый ком.

– Просто… осторожный, – выдавил он наконец.

Она чуть улыбнулась, уголки губ дрогнули.

– Осторожные долго живут.

– Не всегда, – пробормотал он, отворачиваясь.

Она прошла к лампе, коснулась фитиля – свет чуть затрепетал, мигнул, и снова проявился тот странный ритм, словно где-то в темноте, за стеной, кто-то снова подавал сигнал.

Феликс поднял взгляд на окно – за мутным стеклом снег ложился медленно, как в замедленном кино, и в каждом сугробе отражались три маленьких, настойчивых огонька, будто кто-то смотрел на них с улицы, не мигая.

«Если это риск, то я уже в нём по уши», – подумал он.

Глава 29

В комнате стояла густая, нездоровая тишина, словно всё вокруг заболело простудой. Лампа продолжала тихо потрескивать, раз за разом выбрасывая в воздух порции копоти – фитиль чернел, свет рассыпался по стенам неустойчивыми пятнами, плясал, будто на дне мутной воды. В горле у Феликса першило от керосинового духа, глаза слезились, а за окнами снег всё падал и падал, делая вечер бесконечно длинным.

Он, не торопясь, снял пальто, повесил его на кривой гвоздь у двери. Почувствовал, как из окна по полу тянет ледяной тяжестью – словно кто-то приоткрыл форточку в чужую, чужую ночь. Левой рукой машинально проверил карманы. В одном из них что-то тихо, едва слышно звякнуло.

Он замер, опустил руку, нащупал между подкладкой и плащом металлический край – холодный, гладкий, тяжёлый, как будто нашёлся кусок чужого, невидимого пазла.

– Что за… – пробормотал он, вытаскивая находку.

В ладони оказался медальон – круглый, побитый временем, весь в мелких вмятинах, будто кто-то носил его десятилетиями, не снимая. На крышке гравировка – простая, сухая: «1945». Цифры выгрызены неуверенно, но прочно, металл тускло поблёскивал, отражая огонь лампы.

Феликс поднёс медальон ближе к свету, повертел, изучая каждую царапину, каждый скол. И вдруг – под датой, почти незаметно – проступил тот самый знак, крошечный, но точный: спираль, пересечённая короткой чертой.

Он выдохнул, дрожь в пальцах не унималась.

«Опять он…» – пронеслось в голове, словно кто-то вложил эти слова ему в уста.

Он медленно опустился на узкую кровать, так и не выпуская медальон из ладони, уставился на него в жёлтом, мигающем свете. Керосин вдруг загудел громче, тень на стене качнулась, сдвинулась в сторону – будто кто-то прошёл за его спиной, не торопясь, осторожно.

Он резко обернулся – на секунду сердце забилось чаще, но за спиной была только пустота. Тишина, скрип кровати, и его пальто, которое медленно колыхнулось, будто от сквозняка.

– Спокойно, – шепнул он себе, почти не двигая губами. – Просто ветер. Просто ветер.

Он положил медальон на стол, прислушался – ни звука, кроме собственного дыхания и редкого потрескивания лампы. Взял нож, поддел лезвием край крышки, стараясь не спешить, хотя внутри всё сжималось, как перед прыжком. Металл отозвался сухим щелчком, крышка послушно откинулась.

Внутри оказался маленький свёрнутый клочок бумаги – едва живой, промокший, местами пожелтевший. Бумага словно слиплась с металлом, и, когда он развернул её, чуть не развалилась в пальцах. Почерком, будто написанным дрожащей рукой, было выведено: «Не верь теням».

Феликс уставился на слова, долго, не мигая. Тонкие линии чернил, будто испачканные дождём, смотрели на него из глубины лет и ничего не объясняли – только напоминали о чем-то, что давно забылось.

– Не верь теням… – пробормотал он, ощупывая фразу языком, как больной зуб. – Это что, шутка?

Стук за стеной – резкий, чужой – заставил его вздрогнуть, оторваться от стола. Кто-то в соседней комнате кашлянул, потом по коридору зашаркали чьи-то шаги. Феликс быстро свернул бумажку, засунул её обратно в медальон, защёлкнул крышку так, что в пальцах отозвалась боль.

– Так, – выдохнул он, чувствуя, как дрожит голос, – кто-то подкинул. Или я нет. Нет, я бы запомнил.

Он раскрыл пальто, нащупал карман – тот был сухой, чистый, ни следа пыли или ниток, как будто медальон всегда был тут, с самого начала, хотя он бы точно запомнил такой вес, такой звук при ходьбе.

«Если Екатерина… – подумал он, – нет. Или тот парень… как его, Витя? Но зачем?».

Он снова взял медальон, перекатил в ладони. На ощупь металл был странный – ни чистое железо, ни медь, что-то среднее, отдающее слабым, едва ощутимым теплом, словно хранил в себе кусочек чужого дыхания или памяти.

– Господи, ну хоть бы латунь… – пробормотал Феликс, крутя медальон между пальцами. – Или алюминий. Только не…

Он поднял вещицу к лампе, подержал у самого стекла – металл остался холодным, словно не поддавался ни свету, ни времени.

– Отлично. Теплопроводность нулевая, – нервно усмехнулся он, – может, из будущего, ага. Сам же и притащил.

Он сел обратно, сжал виски руками, прикрыл глаза. Память – быстрая, как выстрел, – вырвала из темноты короткую, болезненную вспышку. Лавка. Запах воска, тёмная Сенная – но уже не эта, не нынешняя, а та, его Ленинград, чуть сдвинутый в сторону от настоящего. Антикварный прилавок, блёклые часы под стеклом, и продавец с руками, жёлтыми от табака, и стеклянным глазом, который смотрел будто сразу насквозь.

– Этот… – выдохнул Феликс, едва шевеля губами. – Этот самый медальон…

Он вспомнил, как видел его тогда, в двадцать пятом. Продавец сказал: «Редкая вещь, товарищ. Принадлежала человеку, который знал слишком много».

– Слишком много… – повторил он почти шёпотом, будто пробуя слова на вкус.

Половица под ногами хрустнула. Он вскинулся – на мгновение явственно почувствовал чьё-то присутствие у двери, напряжённое, тяжёлое. Поднял голову, прислушался – только какофония старого дома: шорох, вздохи в стенах, зябкий ток воздуха.

Он медленно поднялся, подошёл к двери и осторожно задвинул засов. Вернулся к лампе, сел – медальон лежал на столе, тускло поблёскивал, будто жил своей жизнью.

– Тени, значит… – сказал он вслух. – Не верить. Ну и кому тогда верить?

– Себе, – тихо отозвалось из-за двери, не громко, но так ясно, будто сказали это в самой комнате.

Он замер. Сердце сжалось, затрепетало.

– Кто там? – позвал он.

В ответ – ничего. Тишина. Ни шороха, ни вздоха.

– Есть кто? – спросил он уже громче, но коридор молчал, только вдалеке, у кухни, потрескивал уголь в печке.

Он, стараясь не показывать тревоги, приоткрыл дверь, выглянул. Коридор был пуст – только дрожащий свет лампочки, полоска тряпки на батарее, запах пыли и щей.

Он закрыл дверь, опёрся спиной, постоял, прислушиваясь к собственному дыханию.

«Нервишки сдают, – подумал он, – вот и слышу голоса. Отлично».

Вернувшись к столу, Феликс достал из-под кровати жестяную коробку. Внутри – старые, зачитанные бумаги, пара рублёвых купюр, бинт, несколько металлических обломков от приборов, которые он когда-то нашёл в больничном кабинете.

Он положил медальон внутрь, к этим скудным остаткам, аккуратно прикрыл крышкой.

– Всё. Сиди здесь, – пробормотал он медальону, словно говорил не с предметом, а с живым существом, которое может услышать и обидеться. – Мне своих проблем хватает.

Он щёлкнул крышкой жестянки, прижал её ладонью. Половица под ногой отозвалась коротким, нервным скрипом.

И тут снова – шаги. Не воображаемые, а настоящие, отчётливые, тяжёлые, медленные, будто кто-то специально давал ему время прислушаться. Они остановились у самой двери. Воздух в комнате стал плотным, как простыня, только что вынутая из стирки.

Феликс погасил лампу одним точным движением, сел на кровать, замер, не позволяя себе даже вдохнуть полной грудью. Сидел в темноте, в которой каждое биение сердца казалось слишком громким. Шаги остановились. Затем.

– Феликс Антонович.

Он выдохнул – медленно, стараясь не выдать облегчения.

– Что вы… что случилось?

– Свет у вас моргал. Я подумала… мало ли.

– Всё в порядке, – быстро сказал он, чувствуя, как застывает в каждом движении. – Лампа просто коптит.

– Можно?

– Нет… – он хотел добавить ещё что-то, но осёкся, споткнулся на полуслове. – То есть… ночь ведь уже. Давайте завтра.

За дверью повисло молчание. Потом – её голос, совсем тихий, как если бы она говорила не для него, а для стены, для самого дома:

– Будьте осторожны, Феликс Антонович. У нас в доме стены слушают.

Он не ответил. Только ждал, пока её шаги стихнут в коридоре, растворятся в шорохе досок и далёком, чужом кашле.

Свет за окном дрогнул, в иней на стекле что-то едва заметно мелькнуло. Он взглянул – и увидел собственное лицо. Но не то, к которому привык: старше, с морщинами, седыми висками, глубоко запавшими глазами. На секунду отражение задержалось, потом исчезло, как только он моргнул.

«Не верь теням», – вспомнил он, слова остались в голове как застрявший гвоздь.

И сразу понял – спать этой ночью он не сможет.

Глава 30

Феликс сидел на постели, сгорбившись, плечи его тонули в просторной рубашке, будто подгибались под тяжестью невидимых мыслей. Он глядел вниз, на стол, где в кружеве теней угрюмо коптила керосиновая лампа. Пламя трепетало, отбрасывая призрачные тени на затёртую скатерть, будто само колебалось от неровного дыхания старого, измождённого дома, проснувшегося в эту ночь.

В пальцах Феликса вертелась спичка – он перебирал её кончик за кончиком, то и дело сжимая, словно надеясь разогнать липкую тишину, но не решался поджечь, опасаясь, что воздуха станет ещё меньше, что пламя лампы тут же задохнётся, как и он сам.

За дверью что-то едва слышно скрипнуло, как будто половица вздохнула, и в следующее мгновение послышался приглушённый голос:

– Не спишь?

Феликс вздрогнул, поднимая голову. В полумраке дверного проёма возник Борис. Он стоял, опираясь плечом о косяк, в своей рабочей куртке – та была распахнута, а из уголка рта привычно торчала папироса. В янтарном свете лампы казалось, что и Борис только что вынырнул из сна или долгой задумчивости.

– Нет, не получается, – пробормотал Феликс, чувствуя, как голос цепляется за комок в горле.

– А я думал, ты из тех, кто спит без задних ног, – усмехнулся Борис, и дым лениво стлался к потолку. – Вон, после смены хоть из пушки греми.

Борис шагнул в комнату уверенно, по-хозяйски, не дожидаясь приглашения. Он захлопнул дверь за собой – от этого хлопка стены будто вздрогнули – и щёлкнул ногтем по папиросе, стряхнув пепел прямо в жестяную кружку, стоящую на подоконнике.

– Можно?

– Что?

– Посижу, – пояснил Борис, чуть улыбнувшись.

– Конечно, – кивнул Феликс, сдвигаясь, освобождая место.

Борис опустился на край кровати, пружина под ним жалобно протянула свой скрип, и лампа качнулась, бросая по стенам новые неровные тени.

– Ты, Федя, как-то смурной стал, – сказал Борис, пристально всматриваясь в лицо Феликса, словно пытался разглядеть, что там за тенью скрыто. – Всё думаешь, всё щуришься, будто сквозь туман что-то ищешь. Нехорошо это. Тут такие мысли долго не живут – вытесняются другими, попроще, полегче.

Феликс вздохнул, чуть опустив голову, чувствуя, как к горлу подступает усталость, с которой не поспоришь.

– Просто устал, – глухо выдохнул он, словно объяснялся не столько Борису, сколько самому себе.

– Устал он… – хмыкнул Борис, вытянув губы в усмешке, и папироса затлела ярче. – От чего? От чаёвничанья с дамочками или от возни с бумажками в больнице?

Феликс не ответил, пальцы его легли на колени, сжались в кулак, потом вновь разжались – никуда не денешься от этого взгляда, внимательного, чуть насмешливого, но без злости.

– Ладно, не дуйся, – голос Бориса стал мягче, в нём прозвучало что-то почти родственное, доброе. – Я ж с добром. Просто видно, что ты не свой в последнее время. Как будто в другую сторону глядишь, не туда, куда все.

Феликс поднял глаза, и в этот миг лицо его осветилось чем-то зыбким, ускользающим, будто там внутри – своя буря, своё море.

– В какую – другую?

– Не знаю, – пожал плечами Борис, стряхивая пепел. – Но точно не в ту, куда обычно смотрят. Не в общую линию, так сказать.

Молчание простёрлось между ними, густое, пропитанное запахом керосина и табачного дыма. Лампа на столе шипела, как будто что-то ворчала про себя, Борис медленно потянулся, задел рукавом край стола и подкрутил фитиль. Свет стал резче, словно обнажил все трещины на стенах и вытащил из углов застывшие тени.

– У тебя тут, – заметил он, кивнув подбородком в сторону угла, где стоял аккуратный стопкой пустой чемодан и сложенные книги, – как в каптерке. Всё аккуратно, до сантиметра, только дышать нечем.

– Зато тепло, – попытался пошутить Феликс, но голос прозвучал глухо, без особой уверенности.

– От страха тепло, – тихо усмехнулся Борис. – Ладно, не сердись. Я ведь, собственно, по делу пришёл. Завтра мой знакомый в управе дежурит. Можем попробовать с твоими бумагами что-нибудь порешать. Чтобы твоя легенда... как ты там теперь – Серебряков, да?

– Да, – выдохнул Феликс, чувствуя, как невидимая пружина внутри скручивается ещё туже.

– Вот, – Борис одобрительно кивнул, – чтобы выглядело приличней, по-настоящему. А то твоя справка – ну, ты не обижайся – странная. Бумага не та, да и шрифт, между нами говоря, не нашенский.

Феликс напрягся, взгляд его стал цепким, чуть испуганным, будто он услышал что-то, чего очень не хотел услышать.

– В смысле – не местный? – голос Феликса дрогнул, будто бы он попытался ухватиться за что-то привычное, но рука соскользнула по мокрому перилу.

– Да не кипятись, – Борис поднял ладонь, его голос стал мягче, как будто он усмехнулся про себя. – Я же не в укор. Просто глаз у меня такой – привычный. Но ведь и другие, знаешь ли, могут заметить.

– Вы думаете… – Феликс сжал спичку, будто хотел разломать её пополам, – кто-то станет проверять?

– Думаю, проверят, – невозмутимо сказал Борис, с какой-то странной уверенностью. – У нас теперь всё проверяют. Особенно таких, кто недавно объявился. Пронюхают обязательно, тут нюх у всех острый.

Он докурил молча, потушил папиросу в ржавой крышке от банки, на секунду задумался, смотря на выцветшую этикетку, и, словно между делом, бросил:

– Ещё одно, – голос его чуть дрогнул, – Екатерина твоя… с ней осторожней.

– Почему – «моя»? – Феликс нахмурился, почувствовав, как в груди шевельнулось что-то недовольное.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Борис. – Все видят, как она на тебя смотрит. И как ты на неё. Тут не скроешь. Только вот, – он щурился, будто прицеливался, – вокруг неё люди крутятся… не из наших. Не те, что на виду.

– В каком смысле? – спросил Феликс осторожно, ощущая, как холодок прокрадывается по позвоночнику.

– В том, что потом можешь пожалеть, – тихо проговорил Борис, почти не глядя в глаза. – Может, и хорошая женщина, но хвост у неё длинный. И подруга её – та вообще не простая. Не связывайся, Федя.

Феликс нахмурился ещё больше, морщинка легла на переносицу.

– Вы хотите сказать, они…

– Я ничего не хочу сказать, – резко оборвал Борис, взглянув с такой усталостью, будто сам устал бояться. – Просто не лезь. В эти дела лучше не соваться, особенно тебе. У тебя и без того лёд под ногами тонкий, почти прозрачный.

Феликс невольно сжал пальцы так, что побелели костяшки.

– Я и не лезу, – упрямо сказал он, будто оправдывался не только перед Борисом, но и перед самим собой.

– Ну и хорошо, – просто кивнул тот.

Он встал, прошёлся по комнате, чуть шаркая подошвами. Заглянул в окно. За мутным стеклом висела сизая ночь, с хлопьями снега, редкими пятнами фонарей, размытых инеем. Свет был блеклый, жёлтый, чужой.

– Тихо у вас, – бросил Борис, не оборачиваясь. – Даже слишком.

– Дом старый, – откликнулся Феликс, глядя на перекошенную раму. – Все спят.

– Ага, – Борис чуть улыбнулся, уголок губ дрогнул. – Вот только в таких домах, где все спят, всегда кто-то один не спит. И слушает.

Феликс опустил взгляд, не сразу ответил.

– Мне уже кажется, что за мной следят, – выдохнул он почти беззвучно.

Борис медленно повернулся.

– Не кажется, – отозвался он серьёзно, и глаза у него стали чёрными, как мокрый асфальт. – В больнице надзиратель есть, Гринько. Ты его видел?

– Да, – коротко ответил Феликс, вспомнив круглое лицо и тяжёлый взгляд.

– Вот он – стукач, – тихо сказал Борис. – Слушает, записывает. За новенькими особо следит. Особенно если человек с головой, а ты – уж прости – слишком умный.

Феликс ответил почти шёпотом:

– Я просто стараюсь быть полезным.

– Вот и будь, – сказал Борис, – только без самодеятельности. А то «полезных» потом долго ищут.

Феликс улыбнулся, но улыбка вышла кривой, невесёлой.

– Вы пугаете меня, Борис.

– Я спасаю тебе жизнь, – отрезал тот, усаживаясь обратно. Пружина кровати затрещала, как сухая ветка. – Был тут один врач. Я тебе рассказывал. Тихий, аккуратный, смотрел на всех с таким же вопросом в глазах. А потом пропал.

– Пропал? – переспросил Феликс, и в комнате стало вдруг холоднее.

– Ага, – Борис потёр ладони. – А Гринько его бумаги потом листал, будто что-то искал. Потом сказал, что врач уехал по распределению. Только вот никто его с тех пор не видел.

– Что он… делал?

– Да кто ж знает, – пожал плечами Борис. – Только говорят, нашёл в больнице что-то странное. Какую-то железку.

По спине Феликса скользнуло ледяное чувство.

– Железку?

– Ага. Вроде как часть прибора или протеза, не разберёшь. Только потом его и не стало.

Феликс молчал. В голове крутились тёмные мысли, словно мокрый песок под ногами.

– Ладно, – вдруг сказал Борис, встряхнувшись. – Хватит тебе страшилок.

Он вытащил из кармана ещё одну папиросу, ловко чиркнул спичкой. В комнате потянуло горечью табака.

– Был тут, кстати, жилец до тебя. Старик, с бородкой. Всё про сны свои рассказывал. Будто видел машины – не железные, а из света. И говорил, что в подвале коробку оставил. Никто не открывал.

– Почему? – спросил Феликс, едва слышно.

– Потому что все боятся, – с усмешкой ответил Борис. – Мол, кто откроет, тот исчезнет. Суеверия, а всё равно никто не тронул. Вот она и стоит там до сих пор.

– И коробка там?

Борис пожал плечами, бросая взгляд в тёмный угол.

– Может быть. Под лестницей, где плесень на стенах.

Феликс пробормотал, едва двигая губами:

– Интересно.

– Осторожней с интересом, Серебряков, – мягко, почти устало сказал Борис. – У нас за интерес тоже спрашивают.

Он медленно встал, стряхнул пепел с папиросы в ладонь.

– Ладно, я пойду. А ты… постарайся поспать. Утром пригодится свежая голова, поверь.

Он уже дошёл до двери, взялся за ручку, но на секунду замер, оглянулся через плечо:

– Только, Федя… если вдруг найдёшь что-то – никому не показывай. Ни Екатерине, ни – особенно – Гринько.

– Почему? – спросил Феликс, в голосе было что-то почти детское, доверчивое.

– Потому что слишком любопытные доктора у нас долго не живут.

Борис усмехнулся, будто в шутку, но глаза оставались тяжёлыми и серьёзными.

Дверь закрылась за ним глухо, почти неслышно.

Феликс остался сидеть в полутьме, ощущая, как комната стала чуть больше, как будто тени расширились, а лампа по-прежнему коптила, разбрасывая по потолку дрожащие круги света. Из-под пола тянуло холодом, как будто внизу под домом кто-то вздохнул.

«Под лестницей… коробка», – пронеслось у него в голове.

Он взглянул на половицы у окна, где, отражая блеклый свет, лежал забытый медальон.

«Если всё связано…».

Он не договорил мысленно. Просто медленно взял спичку, затушил лампу и остался в темноте, прислушиваясь, как внизу, под домом, будто бы что-то глухо щёлкнуло.