Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 306 (всего у книги 351 страниц)

Глава 26: Странный визит Надежды

Процедурная встретила Егора влажным, тяжёлым дыханием антисептика – будто сама комната жила и медленно, вяло дышала сквозь фильтры и трубы. Гул вентилятора тянулся где-то под потолком, вязкий и бесконечный, похожий на ровное бормотание старого больничного духа, которому давно всё надоело, но он всё ещё на посту.

Кафель блестел до издевательства – как будто каждый шов натирали щёткой не ради чистоты, а ради демонстрации. Металл инструментов отражал свет с холодным злорадством, а стеклянные шкафы стояли, как строй молчаливых свидетелей. В их отражениях что-то жило своей, независимой жизнью: одно мерцало чаще других, другое будто подмигивало – с таким выражением, что хотелось отвернуться.

Егор машинально поправил перчатки – в пятый раз за три минуты. Латекс прилип к запястьям, натянулся, и кожа под ним взмокла, как под пластырем. Всё – движения, дыхание, даже мысли – превратились в серию ритуалов, необходимых, чтобы не начать думать о том, зачем ты здесь.

И вдруг дверь, глухая, тяжёлая, дрогнула, открываясь с тем самым характерным звуком – низким, металлическим, как в кино, когда перед допросом отпирают камеру. Звук, от которого в горле пересыхает, даже если ты ни в чём не виноват.

– А, доктор Небесный, – протянула Надежда, входя на каблуках, будто в бальный зал, – как хорошо, что вы один.

Егор слегка подпрыгнул.

– А... да... временно, – пробормотал он, пытаясь не смотреть на зеркала. – У нас... профилактика... инструментов.

– Какая прелесть, – Надежда обвела взглядом скальпели. – Прямо как в витрине ювелирного магазина, только вместо бриллиантов – зажимы.

Егор неуверенно хмыкнул.

«Если бы она знала, что в 2025-м такие шкафы были бы признаны травмоопасными и списаны... хотя, может, и он бы туда попал».

– Я по делу, – сказала Надежда, подходя вплотную. От неё пахло чем-то сладким, химическим, и этот запах перебивал весь медицинский порядок. – Насчёт здоровья отца.

– Он... кашляет?

– Нет, дышит. Слишком часто, на мой вкус.

Егор моргнул.

– Простите?

– Да так. Я тут подумала… – она опёрлась о стол, подвинув скальпель. – Вы ведь человек науки, да? Современный.

«Современный? Если она узнает, насколько современный, сожжёт на костре санитарного акта».

– Ну... относительно, – ответил он осторожно. – Мы все... в потоке времени.

– Поток времени, – передразнила она, усмехнувшись. – Смешно вы говорите, доктор. Словно из будущего.

Егор сглотнул.

– А если бы я сказал – из будущего, вы бы поверили?

– Конечно, – ответила Надежда, не мигая. – У нас в отделении верят во всё: в гипноз, в внушение, в заговор молочных зубов. Почему бы не в будущее?

Он не знал, смеётся она или нет.

– Так что вы хотели?

– Доступ к архивам.

– К каким ещё архивам?

– Тем, которые «только для врачей с допуском третьей категории», – сказала она, глядя на него снизу вверх. – Но ведь вы у нас особенный, правда?

– Ничего особенного, обычный кандидат наук... то есть... почти кандидат... – запутался Егор. – В общем, не тот, кто имеет доступ.

Надежда медленно покачала запястьем – браслет блеснул, словно глаз механического зверька.

– Доступ за встречу, – произнесла она, будто диктуя рецепт.

– Какую встречу?

– Вечером. В моей комнате.

Егор покраснел и кашлянул.

– Простите, у меня дежурство.

– Я подожду.

– Оно до утра.

– Я всё равно подожду.

Он почувствовал, как пот пробивается под воротник.

– Это шантаж?

– Это... предложение сотрудничества.

– А если я откажусь?

Надежда улыбнулась: медленно, как кошка, которая уже поймала мышь.

– Тогда я расскажу отцу, что вы проводите... странные опыты.

– Какие ещё опыты?!

– Да какие угодно, – она пожала плечами. – В этом здании можно обвинить человека хоть в выращивании говорящих крыс, и никто не удивится.

– А вы уверены, что не путаете меня с биологом из третьей палаты?

– Доктор, не смешите. Вы же сами говорили во сне про «человека в пальто».

– Что?

– Я слышала. Я тогда мимо проходила. Вы говорили: «Он снова пришёл».

Егор почувствовал, как гул вентилятора становится громче.

– Это не сон... – пробормотал он, – это... эхосимптоматика...

– Эхо чего?

– Симптоматика. Медицинский термин.

– А-а, – протянула она, – то есть вы подтверждаете, что человек в пальто действительно существует?

Он хлопнул себя по лбу.

– Господи, ну конечно нет! Это... метафора.

– Очень интересная метафора. Я её тоже видела.

– Что?

– Во сне. Он стоял у двери и сказал: «Скоро».

В стеклянной дверце шкафа, между рядами стерильных банок и пузырьков, отразилось десяток лиц Надежды – одинаковых и всё же разных. Одно – усталое, другое напряжённое, третье глядело будто сквозь него, не мигая. Они стояли, как застывший хор, и лишь в одном отражении мелькнуло что-то живое – лёгкое, отчётливое моргание, чужое, несинхронное с остальными.

Егор вздрогнул, но не отступил. Казалось, стекло чуть дрогнуло, как кожа, если к ней поднести тёплую ладонь. Воздух в процедурной стал плотнее, будто лампы начали дышать вместе с ним. Он заставил себя моргнуть – проверка реальности, старая врачебная привычка. Но отражение, которое моргнуло первым, теперь смотрело на него чуть внимательнее, чем следовало.

Надежда стояла рядом, настоящая – живая, в халате, с аккуратно заколотыми волосами, с тем самым лицом, что дублировалось в стекле. Она что-то говорила – голос ровный, уверенный, но слова тонули в гуле вентилятора, превращаясь в шум, похожий на отдалённое море.

А за её спиной отражения продолжали жить своей жизнью – каждое с тенью собственного дыхания, с долей секунды запоздания, как будто они уже знали, что произойдёт дальше.

– Послушайте, Надежда Павловна, – сказал он, стараясь говорить твёрдо, – давайте оставим мистику там, где ей место – в библиотеке между "Фаустом" и отчётом о психозе.

– Вы думаете, я шучу?

– Я надеюсь.

Она приблизилась почти вплотную.

– Сегодня вечером. Девять. Комната тринадцать.

– Тринадцать? Серьёзно?

– А вы что, суеверный?

– Нет, просто у меня с цифрами нынче сложные отношения.

Она усмехнулась и, обернувшись, направилась к двери.

– Тогда до вечера, доктор.

– Подождите, я ещё не...

– Вы уже согласились, – бросила она через плечо. – У вас лицо человека, который уже подписал приговор, просто забыл, где ручка.

Дверь хлопнула резко, с сухим металлическим звоном – коротко, как выстрел. Воздух вздрогнул, лампы чуть дрогнули под потолком, а гул вентилятора на секунду стих, будто и он испугался.

Егор остался стоять посреди процедурной, прямо в круге белого света, как фигура в витрине. Перчатки скрипнули, когда он машинально сжал пальцы, – звук маленький, но слишком громкий в этой тишине.

Отражения в шкафах больше не дублировали друг друга: кто-то из них стоял чуть ближе, кто-то отвёл взгляд. С десяток Надежд – молчаливых, уставших, почти упрекающих. В их лицах было то же выражение, что бывает у врачей на последних минутах смены: смесь усталости, иронии и тихого неодобрения.

Егор почувствовал, как будто сам стал частью этих отражений – ещё одним дежурным фантомом, застрявшим между стеклом и кафелем. Белый свет щипал глаза, воздух казался вязким, как пар после стерилизации.

Он стоял неподвижно, чувствуя, как от стен идёт лёгкое гудение, как будто сама процедурная дышала – и каждый её выдох заканчивался тихим, едва слышным укором.

«Потрясающе. Вчера я лечил неврозы онлайн, сегодня – шантаж и привидения. Завтра, видимо, придётся консультировать самого Сталина. Если, конечно, выживу до завтра».

Глава 27: Спуск в недра

Сергей стоял под лампой, тусклой, пыльной, с облупленным ободком – свет от неё был не столько освещением, сколько формальностью. Он кутался в старое пальто, потерянное во времени, с отлетающей подкладкой и пуговицами, пережившими, кажется, не одну власть. Ткань лоснилась на локтях, пахла сырым табаком, аптекой и чуть-чуть – железом.

Под ногами валялся окурок, вдавленный в линолеум, как улики в старом протоколе. Сергей смотрел на него с выражением философской обречённости – как человек, который уже полчаса ведёт внутренние переговоры с совестью: закурить или выдержать. По лицу было видно – битву он пока проигрывал с честью.

Он стоял неподвижно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение – лёгкое, собранное, как перед командой «начали». Взгляд цеплялся за каждое движение в конце коридора: за мелькнувшую тень халата, за щёлкнувшую дверь, за дрожание света, которое никто, кроме него, не замечал.

Когда Егор появился из-за поворота, шаги его глухо отозвались в пустом коридоре, будто он входил не просто в помещение, а в тщательно замаскированный заговор. Сергей поднял глаза – медленно, без удивления. Лампа над ним мигнула, точно узнала участника сцены и решила: да, теперь можно начинать.

– Где тебя носит, доктор? – зашипел он, едва увидев Егора. – Патруль через пять минут, а у тебя походка как у отдыхающего буржуя!

– Я... я не знал, что спуск по Лубянке входит в мой медицинский функционал, – ответил Егор, стараясь не задеть стену, с которой свисали провода. – Обычно я по пациентам, а не по подвалам.

– Сегодня ты по подвалам, – коротко бросил Сергей. – И без разговоров, понял?

– Без разговоров, – повторил Егор, запыхавшись. – Только один вопрос...

– Что?

– Мы точно идём туда, куда нужно, а не, скажем, на принудительный экскурсионный маршрут по органам НКВД?

Сергей обернулся и смерил его взглядом, будто тот только что предложил ему вступить в кружок астрологов.

– Доктор, ты вообще понимаешь, что тебя ждёт, если нас засекут?

– Конечно, – кивнул Егор. – Допрос, тюрьма, возможно, беседа о политической зрелости. Всё как в учебнике по истории.

– Вот именно. Поэтому рот на замок.

Они двинулись дальше, не сговариваясь, будто по давно отрепетированной схеме. Тусклый свет цеплялся за их спины и гас позади, оставляя после себя вязкую полосу полумрака. С каждым шагом воздух становился плотнее – не просто душным, а ощутимо живым, как будто в нём кто-то невидимый ворочался, наблюдал, дышал.

Гул вентиляции сопровождал их – низкий, ритмичный, похожий на дыхание гиганта, запертого где-то за бетонной стеной. Казалось, этот зверь знает их шаги, слышит, как скрипят подошвы, и отвечает тяжёлым, усталым выдохом через металлическую решётку.

Коридор тянулся бесконечно, стены блестели влажным светом, и на стыках кафеля проступал конденсат, будто здание само потело от напряжения. Где-то вдали щёлкнул выключатель, эхом прокатился по пустоте – и затих, словно передумал вмешиваться.

Егор шёл чуть впереди, чувствовал, как сердце стучит в унисон с этим гулом – ровно, точно, слишком ровно, чтобы быть случайностью. Сергей следовал за ним, молча, втянув голову в воротник. Иногда в отражённом свете ламп мелькало его лицо – бледное, настороженное, как у человека, который давно понял: живыми отсюда выходят не все, и не сразу.

– Слушай, – тихо произнёс Егор, глядя на следы на стенах, – это что за... когти такие?

– Крысы, – буркнул Сергей, – крупные.

– Крысы? У которых когти как у медведя?

– У нас тут всё крупное. Даже тараканы. Один раз видал – поднимаешь крышку чайника, а он там сидит и смотрит, как будто сахар просит.

Егор прикусил губу.

– А эти борозды, – продолжил он, – они свежие. Прямо пахнут железом.

– Вот ты лучше не нюхай, доктор. Ты же умный человек.

– Я психиатр, а не трёхлетний ребёнок.

– Разницы не вижу. У нас тут все либо психиатры, либо дети.

– Очень утешительно.

Они остановились у шкафа, ничем не примечательного – обычный серый монолит с облупившейся краской, такой, какие стоят в каждой подсобке страны. На нём висела табличка «Инвентарь», покосившаяся, с ржавыми гвоздиками, а по дверцам тянулись длинные царапины, будто кто-то когда-то пытался выбраться изнутри.

Сергей взглянул на Егора – коротко, с тем выражением, которое не требует слов: готов?

Тот едва заметно кивнул.

Сергей ухватился за ручку – холодную, гладкую, покрытую налётом пыли, в которой хранилась история не одной уборщицы. Дёрнул резко, с решимостью человека, который больше не верит в случайности. Шкаф, словно обидевшись, протяжно скрипнул, издав звук, похожий на ворчание старого чиновника, вырванного из сна.

Из щели посыпалась пыль – не простая, а тяжёлая, со вкусом архивов и меловых стен, пахнущая временем и чем-то сладковато-затхлым. Пыль эта знала, что видела многое: смену портретов на стенах, пересчёт дел, очереди, тишину после шагов. Она ложилась на плечи, на рукава, на ресницы – как мягкое напоминание, что здесь никто и ничто по-настоящему не исчезает.

Шкаф приоткрылся, и за ним – не полки, не вёдра, не тряпки, а тьма. Плотная, как ткань, и в ней – сквозняк, лёгкий, прохладный, живой.

– Прошу, профессор временных аномалий, проходите, – сказал Сергей с кривой усмешкой.

– Я всё же доктор медицинских наук, – буркнул Егор. – Хотя, если так дальше пойдёт, придётся получать второе – по археологии секретных коридоров.

Он шагнул внутрь – осторожно, словно переступал не порог, а границу между двумя реальностями. За спиной шкаф с недовольным скрипом прикрылся сам собой, и звук этот прозвучал не просто как дверь – как приговор.

Первое, что ударило в нос, – запах. Резкий, едкий, тёплый: смесь машинного масла, старого железа и чего-то подгорелого, как будто кто-то в шутку жарил картошку прямо в трансформаторной будке, а потом забыл выключить плитку лет на двадцать. Воздух был густой, тёплый, липкий, с привкусом гари, и дышать им можно было только коротко, по инструкции.

Стены – серые, мокрые, будто потели от старости. На них тянулись царапины – сотни, тысячи, хаотичных, перекрещенных линий, похожих на письма, которые никто не успел дописать. В свете дрожащей лампы эти линии оживали: шевелились, ползли, сходились и расходились, как нервные волокна под кожей.

Егор провёл ладонью по стене – перчатка зашуршала, оставив влажный след. На секунду ему показалось, что стена ответила движением – лёгким, почти дружеским. Сердце ухнуло в живот, ладони вспотели под латексом. Где-то вдали, за толстыми слоями бетона, будто зарычала вентиляция – коротко, глухо, с той самой интонацией, что есть только у живых существ.

Он поднял глаза – впереди тянулся узкий проход, освещённый лампами, которые светили так, будто их заставили.

– У тебя тут уютно, – сказал Егор, стараясь держать иронию в голосе. – Не хватает только таблички «Добро пожаловать в ад, гардероб справа».

– Ага, смешно, – буркнул Сергей. – Спускайся.

– Слушай, – сказал Егор, когда они начали спускаться, – а если я спрошу, куда именно мы идём, это будет считаться болтовнёй или допустимым интересом?

– Допустимым, если тихо. Мы к Льву.

– К какому ещё Льву?

– Который ждёт.

– Очень информативно. А фамилия?

– Без фамилий. Тут фамилии – как температура тела. Лишний раз измеришь – и всё, тебя хоронят.

Егор кивнул.

«Прекрасно. Я в подвале Лубянки, иду к человеку без фамилии, а в кармане у меня прототип, который, возможно, способен взорвать пол-Москвы. Всё идёт по плану».

Сергей остановился у массивной металлической двери.

– Третий уровень, – сказал он тихо. – Заброшенный склад трофеев. Но там...

– Что?

– Шевелится.

– В смысле шевелится?

– Ну... не стоит это называть существом. Оно просто... шевелится.

– Прекрасно, – Егор выдохнул. – Если выживем, я напишу статью «К вопросу о психозах, вызванных советским освещением».

Сергей достал ключ, его руки дрожали.

– Не дрожи, – сказал Егор, пытаясь звучать бодро. – А то подумают, что мы нервничаем.

– Доктор, если ты сейчас пошутишь ещё раз, я тебя сам туда толкну.

– Хорошо-хорошо. Без юмора. Хотя юмор – единственное, что нас ещё отличает от стен.

Замок щёлкнул – глухо, вязко, будто выстрелили не пулей, а куском ваты. В этот звук вплелась какая-то странная финальность, будто железо подумало секунду и решило: ну ладно, войдите, если так уж нужно.

Дверь поддалась неохотно. Раскрывалась медленно, с мучительным воем, который прошёл по бетону, как зубная боль. Металл скрежетал, дрожал, будто сопротивлялся до последнего – и всё же уступил.

Из-за порога дохнуло холодом – не просто прохладой, а тем особым, гулким холодом, который бывает в подвалах, где воздух помнит шаги, но не людей. Смешанный запах масла, ржавчины и чего-то металлически-чужого ударил в лицо. Был в этом запахе привкус опасности, будто внутри дышала не техника, а что-то с сердцем и настроением.

Лампы на потолке отозвались дрожью, зажглись и начали мигать, как нервы перед судорогой. Свет прыгал по стенам, разбиваясь на обрывки теней. И эти тени – вытянутые, нервные – задвигались, будто знали, что их вот-вот откроют, что вот они – гости, которых ждали, но не звали.

Одна тень отделилась от стены – чуть заметно, как дыхание в мороз. Егор не сразу понял, что это всего лишь его собственная.

– За мной, доктор, – шепнул Сергей. – Лев ждёт.

– Конечно ждёт, – пробормотал Егор. – Осталось только узнать – в каком виде.

Он шагнул вперёд – медленно, почти с уважением к этой странной тьме, будто входил не в помещение, а в чужую память. Под подошвой что-то хрустнуло – возможно, стекло, возможно, просто чьи-то старые иллюзии.

Цилиндр в кармане вдруг ожил. Сначала – лёгкое тепло, едва ощутимое, как дыхание сквозь ткань. Потом жар усилился – плотный, настойчивый, будто кто-то внутри пытался выбраться. Вибрация пошла вверх – от бедра по руке, от руки к позвоночнику, разливаясь по телу тонкой дрожью. Казалось, весь скелет стал проводником, антеной, настроенной на волну, которую никто больше не слышит.

Лампы мигнули, синхронно, как если бы моргнуло само пространство. Свет дёрнулся, метнулся по стенам, застыл – и тут Егор поймал себя на мысли: всё, вот теперь точно.

«Теперь я не психиатр, – подумал он спокойно, почти с интересом. – Я – участник советского хоррора с элементами научной фантастики. Живой экспонат в фильме, где сценарий писали люди в белых халатах и с манией контроля. А ведь вчера ещё заполнял справку про бессонницу, рассуждал о фазах сна, о психосоматике. И вот – пожалуйста. Диагноз переходит в практику».

Он усмехнулся – тихо, чтобы не слышали даже стены. Усмешка вышла кривая, больше похожая на гримасу. Где-то за спиной хлопнула дверь – или показалось. Цилиндр под пальцами пульсировал – будто внутри действительно билось сердце.

Глава 28: Генератор разрыва

Третий уровень встретил их со всем советским радушием: яростный звон ламп, едкий, наэлектризованный воздух и пол, который дрожал, как будто где-то внизу, в самом подземном чреве, мчался трамвай-призрак с одной-единственной остановкой. Звук был таким, что не только уши, но и кости отзывались вибрацией – как тонкая настройка на чужой частоте.

В нос ударил запах – горелый, острый, с металлической ноткой, будто кто-то паял провода прямо в вентиляции. Воздух казался не просто тяжёлым – в нём была и горечь, и сладость, и что-то резкое, заставляющее слизистую неметь.

Егор поймал себя на том, что начал дышать поверхностно, едва заметно – как будто лёгкие сами отказывались принимать этот озоновый смрад внутрь. На вдохе чувствовалось что-то кислое, на выдохе – привкус электричества. Было ощущение, что здесь живёт не только техника, но и нечто ещё: воздух двигался по своим, непонятным маршрутам, срывался в короткие порывы, как вздохи, которые слышны только ночью.

Под подошвами ощущалась дрожь, регулярная, тревожная. Егор машинально смотрел себе под ноги, словно вот-вот ожидал увидеть рельсы, по которым в любую минуту пронесётся тёмный, пустой вагон – и оттуда, из глубины, на миг покажется чей-то взгляд.

– Ты это... – выдохнул он, глядя на стальной монстр в центре. – Это точно не котёл?

– Котёл? – Сергей усмехнулся безрадостно. – Если это котёл, то он варит реальность, доктор.

Егор приблизился. Устройство возвышалось, как памятник инженерному отчаянию: циферблаты, стрелки, рычаги – всё разномастное, с бирками на немецком. Кольцо из ламп мигало то красным, то синим, и с каждым миганием в висках пульсировало болью.

– Ну, – хрипло сказал он, – похоже на гигантскую настольную лампу. Только кто-то забыл к ней абажур и добавил апокалипсис.

– Не трогай! – резко сказал Сергей.

– Я и не собирался, – обиделся Егор. – В моём веке за такое без инструктажа уволили бы.

– В твоём веке, – пробормотал Сергей, – наверняка всё уже уволено.

– Согласен, – кивнул Егор. – Особенно здравый смысл.

Пауза застыла между ними – неуютная, насыщенная, как наэлектризованный воздух перед грозой. Было ощущение, будто слова, если бы они прозвучали, хрустнули бы в этом пространстве, как стекло под каблуком.

Воздух потрескивал – буквально, ощутимо, щекотал кожу на висках и пальцах. Между потолком и полом шёл тонкий ток: то ли статическое электричество, то ли нервное напряжение, то ли просто коридор решил тоже что-то сказать своим способом.

Где-то в углу, почти под самой трубой, щёлкнуло – резкий, короткий звук, будто кто-то в темноте щёлкнул пальцами или пересчитал что-то важное. Провод дал искру – на мгновение синий, дерзкий огонёк вырвался в пространство, осветил тень, блеснул на металлической поверхности и тут же исчез, будто поддержал разговор и сделал свой вклад в молчаливую реплику.

Егор краем глаза заметил это короткое свечение, и у него внутри тоже что-то щёлкнуло – в унисон, ритмично, как ответ на нервный сигнал этого места.

– Так, – Егор осторожно обошёл стол, – это и есть... как ты там сказал?

– Генератор разрыва, – ответил Сергей, глядя на пол.

– Звучит, как диагноз.

– Почти. Только больной – Вселенная.

– Прекрасно, – буркнул Егор. – Значит, у нас тут психиатрический случай космического масштаба.

Он наклонился ближе. Цифры на циферблатах шевелились, будто живые, стрелки дрожали в такт его сердцу.

– Слушай, – сказал он, не отрывая взгляда, – а ты уверен, что это не просто большая радиола?

– Доктор, – сказал Сергей, вытирая пот, – ты думаешь, я бы таскал тебя ночью по подвалам ради радиолы?

– Ну, может, у вас тут особый музыкальный вкус.

– У нас тут особое всё.

Егор протянул руку, не касаясь устройства, и почувствовал, как пальцы пощипывает током.

– Оно живое, – сказал он.

– Оно работает, – ответил Сергей. – И, судя по лампам, очень злится.

– Что оно делает, конкретно?

– Делает дыру, – коротко сказал Сергей.

– В полу?

– В мире.

– Замечательно. Я всегда мечтал попасть в ситуацию, где физика сдается без боя.

Сергей фыркнул, но без веселья.

– Лев за той дверью, – кивнул он в сторону ржавой створки в дальнем углу. – Он знает, как это выключить. Или включить. Смотря что произойдёт раньше.

– А что там светится зелёным? – спросил Егор, щурясь.

– Не спрашивай, – сказал Сергей. – Просто не спрашивай.

– Уже поздно. Я психиатр, у меня профессиональное искажение – всё спрашивать.

В этот момент лампы вспыхнули ярче, все сразу, ослепительно. Воздух звякнул, будто кто-то ударил по стеклу гигантского стакана.

– Ты что сделал?! – выкрикнул Сергей.

– Я?! Я вообще стою на безопасном расстоянии от самоубийства!

– Оно реагирует на тебя!

– На меня?! Ну конечно! Вселенная, видно, решила, что я идеальный кандидат для теста на прочность.

Из кольца ламп вырвалась искра, прошила воздух, ударила в пол, где провода заплясали, как пьяные змеи. Егор инстинктивно отпрыгнул.

– Сергей, это... нормально?

– Если ты под нормой понимаешь начало конца – то да.

Егор выдохнул, поправил очки, которые давно бы не прошли сертификацию безопасности.

– Я знал, что всё закончится электричеством. Ещё со школы подозревал.

Лампы мигнули – сначала разом, потом по одной, будто кто-то щёлкал выключателем из другой реальности. Свет метнулся по стенам, прошёлся дрожащими тенями по полу, ослепил ржавую трубу, и вдруг – застыл в отражении напротив.

В тусклой, размытой поверхности, где обычно угадывалось только собственное плечо да отблеск халата, мелькнуло лицо. Не своё. Совсем не своё. Белое, почти прозрачное, с острыми скулами, тонким носом и губами, которые двигались – ритмично, будто шептали что-то, но слова тонули в жужжании вентиляции, оставались на том берегу, куда Егор не мог дотянуться.

Лицо жило своей жизнью, появилось и сразу стало центром комнаты. Его взгляд был отстранённый, как у человека, который видел уже всё – и ничего не ждёт. Вокруг этого лица лампы сыпали искрами света, а отражения множились, будто комната не могла решить, сколько призраков ей нужно для полного комплекта.

Губы продолжали двигаться, и в какой-то миг у Егора мелькнула мысль: если прислушаться – можно разобрать слова. Но в этот момент лампа моргнула снова, и лицо исчезло, будто его и не было вовсе.

– Чёрт... – прошептал он.

– Что?

– Там... кто-то...

– Где?!

– В отражении.

Сергей рванул к нему, посмотрел – ничего.

– Нету никого!

– Есть! Это... мой отец.

– Что?

– Он... – Егор сглотнул. – Он шепчет...

– Что он шепчет?!

– «Беги».

Сергей обернулся к двери, откуда доносился тяжёлый стук. Где-то наверху лязгнули сапоги.

– Чёрт, – выдохнул он. – Они узнали!

– Кто – они?

– Рудаков и его патруль!

– Прекрасно! У вас тут, я смотрю, всё по расписанию: мистическая техника, призраки, НКВД. Не хватает только хора из красноармейцев!

– Доктор, беги! – закричал Сергей, хватая его за рукав.

– Подожди, а если я трону это, оно...

– Оно либо тебя убьёт, либо спасёт.

– Статистика, конечно, вдохновляющая.

Взрыв искр перебил их спор. Кольцо ламп вспыхнуло багровым. Егор почувствовал, как цилиндр в его кармане – тот самый «Прототип-7» – начинает вибрировать.

– Сергей... оно отзывается.

– Что?!

– Оно как будто... связано с этой штукой.

– Тогда, – Сергей выдохнул, – или ты гений, или мы оба трупы.

– Обычно одно не исключает другое.

Наверху раздался окрик:

– Стоять! Кто там внизу?!

Сергей побледнел.

– Доктор, если есть бог твоего века – зови его сейчас.

Егор посмотрел на генератор. Лампы моргнули – и на секунду весь зал стал белым.

«Ну что ж, – подумал он, – по крайней мере, теперь я точно психиатр в действии».

Он шагнул к устройству.