Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Глава 46: Погоня в древних туннелях

Туннель под Китай-городом пах тем, чем обычно пахнет конец эпохи – смертью, известью и ещё чем-то невидимым, но весьма осязаемым, что обычно зовут бюрократией. Белый камень был обтёсан на редкость аккуратно, так, будто мастера уже в XV веке поняли: да, тут когда-нибудь побежит какой-нибудь Небесный, нервный психиатр в мятой куртке, с трещиной на лбу, спасаясь от майора НКВД с подсветкой и жаждой крови.

Егор Небесный бежал, а каждый его шаг был отдельным преступлением против усталости. Он спотыкался, хватался за влажные, холодные стены левой рукой, а правая стискивала осколок цилиндра – ледяной, будто отрезок ледяной зимы, острый, как лезвие для вскрытия старых архивов. Кровь струилась по пальцам, капля за каплей падала на каменные плиты, и каждая из этих капель, казалось, обладала характером и чётким намерением: судя по траектории, вся эта алый дорожка стремилась в сторону глобального апокалипсиса, будто туда её кто-то вызвал повесткой.

– Уйди от меня! – выдохнул он, не рискнув оглянуться – мало ли, кто там за спиной теперь.

Эхо недовольно протянуло: «…и от меня… от меня… меня…», как будто тут в подземелье заседала не комиссия по чрезвычайным ситуациям, а особый отдел по отражению речи.

Позади, где-то в этой вязкой темноте, набухал гулкий голос Рудакова:

– Твоя кровь откроет Сердце!

– Прекрасно, – прохрипел Егор, не сбавляя темпа. – Пусть сначала откроет себе счёт в банке…

Он свернул за угол – и чуть не впечатался лицом в фреску, вынырнувшую из полумрака, как призрак из коммунальной кухни. На стене, в цветах, почти не выцветших за века, возвышался князь Иван III – орлиный нос, скипетр, взгляд, который давал понять: отечественный камень всё переживёт, даже новых психиатров. Но стоило Егорy подойти ближе, как фреска вдруг вздрогнула. Глаза князя медленно повернулись, зрачки заблестели, а губы зашевелились, будто старый попугай наконец вспомнил, за что его сюда посадили, и решил произнести древнее проклятие.

– Предатель, – прошептала фреска. Голос у неё был, как у ветра в старой трубе – холодный, будто накинули на плечи мокрый плащ.

Егор отскочил, налетел плечом на противоположную стену и в тот же момент пожалел: мокрая, пахнущая глиной, стена оказалась не менее враждебной, чем ожившая живопись.

– Вы уж простите, ваше высочество, – пробормотал он, пытаясь выдавить из себя нечто примирительное. – Я, честное слово, просто турист… ну, с легкой патологией.

Но фреска не оценила иронии. Князь протянул к нему нарисованный палец – длинный, будто его растягивали особым историческим методом. Палец дрогнул, как старая антенна, безнадежно пытающаяся поймать сигнал из XIV века.

– К алтарю, – хрипло произнесла стена, и от этих слов в туннеле стало холоднее, как будто дверца морозильника приоткрылась где-то очень близко.

– Ещё чего! – Егор пятился, не сводя глаз с фрески. – Я вообще-то на экскурсию не записывался! Вы не из турфирмы «Призрак и сын»?

Позади снова раздался гул, уже куда настырнее, и воздух дрогнул, как под приближением ночного трамвая на мокрых рельсах. Из-за поворота, залитый отсветом фиолетового света, вывалился Рудаков. Его мундир сиял рунами – золотыми, навороченными, как гирлянда на ёлке, которую собирали исключительно оккультисты с высшим образованием. Лицо его было наполовину человеческим, а наполовину – совсем нет: что-то в этом лице не то чтобы отсутствовало, скорее оно постоянно меняло состав, как бухгалтерия в эпоху большой чистки.

– Беги, доктор! – прогремел Рудаков так, что по туннелю прокатился гул, стены мелко затряслись. – Твоя кровь зовёт меня!

– Прекрасно! – отозвался Егор, не выдержав иронии даже под прессом судьбы. – У меня теперь фан-клуб, и все из загробных садистов!

Он рванул с места, уже не чувствуя ни боли в ноге, ни того тупого страха, что обычно гнездился под сердцем. Было в этом побеге что-то от школьных соревнований – когда главное не прибежать первым, а хотя бы не получить подзатыльник. Туннель резко нырял вниз, скользил, будто время тут сгустилось, застоялось, стало вязким, как дешёвый кисель в столовке. Вдоль стен, по очереди, будто по сигналу, загорались факелы с синим пламенем. Они вспыхивали приветственно, как новые соседи на лестничной площадке: «Добро пожаловать, надолго ли?»

На стенах между размытыми ликами святых и замысловатыми боярынями зашевелились тени – каждая по-своему: кто-то шептал «раскайся», другие бубнили что-то невнятное про справку, словно собралась очередь перед кабинетом врача.

«Какая, к чёрту, справка? – мрачно подумал Егор, перепрыгивая очередной камень. – Я даже в поликлинике по месту прописки не числюсь».

Вдруг он споткнулся обо что-то твёрдое, длинное. Под ногой оказалась кость – древняя, пожелтевшая, будто только что вытащили из исторического холодильника. Рядом валялся череп: с пустыми глазницами и укоризненным выражением, каким обычно встречают студента на защите диплома.

– Не смотрите так, – буркнул Егор, перескакивая через череп, который таращился на него с укором академического завкафедрой. – У меня и без вас экзамен по выживанию. С подсказками, да всё равно на пересдачу.

Треск – будто кто-то сломал деревянную линейку – донёсся из ниши в стене. Из темноты высунулась рука: серая, зеленоватая, обтянутая кожей, как старая папка, которую забыли на верхней полке архива. Обрезок перчатки торчал на мизинце, словно знак былой офисной солидности. Рука ухватила Егора за лодыжку, мёртво, но с деловой хваткой.

– Ах ты, кадровик подземный! – взвыл он, едва не подпрыгнув, и, не раздумывая, полоснул осколком цилиндра.

Кровь брызнула: его – алой, чужая – какая-то густая, вязкая, будто из старой чернильницы. Рука отвалилась, скрюченная, неловко скользнула по полу, а из тёмного проёма послышался протяжный стон – возмущённый, почти обиженный, словно покойнику откровенно не понравилось здешнее обслуживание.

– Извините, – выдохнул Егор, пятясь. – Без записи не принимаю! Сегодня только для срочно прибывших…

Он рванул дальше, не оглядываясь. Фрески по бокам одна за другой оживали: монахи тянули к нему руки – одни с молитвой, другие с явной угрозой; княжны отворачивались, будто увидели в церкви не того жениха; святые крестились, и в их жестах было столько растерянного ужаса, что Егор невольно хмыкнул:

– Ну что ж, – пробормотал он, – первый в истории психиатр, доведший иконописцев до нервного срыва…

Позади стену полоснул фиолетовый свет – плотный, едкий. Рудаков, словно перестал быть твёрдым, двигался сквозь камень, как будто тот был всего лишь мятой бумагой из делопроизводства.

– Доктор! – гремел Рудаков за спиной, и эхо, будто специально обученное, раскатывалось по сводам: «Доктор! Доктор! Доктор!» – всё громче, всё многоголосее, как хор, репетирующий конец света.

– Замолчите уже! – взвыл Егор, спотыкаясь, оглядываясь на ходу. – Я свой диагноз и так слышу, спасибо!

Туннель вывел его к развилке – три коридора, одинаково узких, одинаково жутких. На стене, в месте, где сходились своды, чернел знакомый символ – точно такой же, как тот, что был вырезан на цилиндре, который он сейчас сжимал до боли.

– Если это дорожная метка, спасибо, но я уже был на экскурсии в аду, – пробормотал он. – Повторять не хочется…

С потолка капала густая чёрная жидкость. Капли с шипением падали на каменный пол, оставляя пятна, и Егор, прислушавшись к запаху, понял: это не вода.

«Если это нефть, – промелькнуло в голове, – вот и плата за лечение, хватит даже на частную клинику…»

Позади что-то оглушительно грохнуло. Пыль и камни посыпались с потолка, воздух задрожал – где-то вдалеке протяжно завыла советская сирена, вечно гнусавая, будто государство, потерявшее терпение, орёт: «Сами виноваты!».

Не дожидаясь, пока Рудаков и его фантомные доктора нагрянут следом, Егор свернул в левый коридор. Пол резко пошёл вниз, он не удержался, поехал, поскользнулся, и полетели вверх колени, локти, осколок цилиндра, всё громыхая, как бочонок с историей болезни, спущенный со второго этажа архива.

Факелы зажигались один за другим, освещая стены – а фрески вдоль прохода вытягивали к нему руки: кто с мольбой, кто с укором, кто просто ради массовки, будто все были не против поучаствовать в сеансе коллективного покаяния.

Он остановился, только врезавшись в гроб – массивный, дубовый, с начищенными рёбрами, с буквами, вырезанными топорно и зло: «АНАФЕМА». Крышка чуть подрагивала, будто кто-то внутри прильнул ухом, подслушивая – не идёт ли очередной внеплановый осмотр.

– Только не говорите, что сейчас и он заговорит, – прошептал Егор, отступая, чувствуя, как внутри всё сжимается в плотный шарик тревоги.

Крышка гроба, массивная, с трещиной посередине, медленно приподнялась. Послышался глухой, прокуренный временем голос:

– Предатель…

– Ну прекрасно, – выдохнул Егор, опускаясь на ближайший камень, откинув осколок цилиндра на колени. – На сегодня у меня уже есть диагноз, приговор и некролог. Осталось только квитанцию дождаться, желательно без комиссии.

Позади, из темноты, вполз фиолетовый свет – осторожно, с тем почтением, с каким в кабинет входит инспектор налоговой, когда у тебя явно не сходится баланс.

Рудаков вышел из стены бесшумно, в развевающемся мундире, весь сияющий рунами. Глаза у него горели – не просто смотрели, а выжигали, как прожекторы парадного входа, когда на улице минус тридцать и очередь за хлебом. Золотые руны на груди двигались, складываясь в надпись: «Долг родине – вечен». Егор успел прочесть и даже внутренне кивнуть – ну а что, не поспоришь.

– Ты не сбежишь, доктор, – голос у Рудакова был стальной, будто шёл по радио, забитому статиками. – Москва – твоя клетка.

– Я-то думал, Москва – это мой диагноз, – пробормотал Егор, хмыкнув.

– Твоя кровь откроет путь! – сказал Рудаков, шагнув ближе.

– Ну да, – согласился Егор, – и, вероятно, потом закроет НЭП, если ещё что-то останется.

Рука Рудакова вытянулась, стала длиннее тени, заскользила по полу, почти касаясь крошек мозаики. Воздух стал вязким, пульсирующим, как в метро в час пик.

Егор сжал осколок цилиндра – крепко, как только мог. Кровь выступила на ладони, капнула – густо, чётко, ритмично, как метроном перед крушением оркестра. Пол под ногами вдруг зашевелился, будто глубоко под ним включили какой-то старый, забытый механизм. Камни затряслись, загули, и где-то в этих вибрациях уже стучало чужое сердце.

– Что ты сделал?! – рявкнул Рудаков, и гул его голоса прокатился по подземелью, словно сбежавший поезд.

– Да ничего особенного, – отозвался Егор, вытирая пот со лба запёкшейся рукой. – Просто решил, что если кровь у нас тут универсальный ключ, пусть уже откроет что-нибудь полезное. Ну, хотя бы выход – желательно без сопровождения.

С потолка тут же посыпался песок, мелкая крошка застучала по плечам, по рукам. Все факелы, как по команде, вспыхнули разом, бросая сумасшедшие, пляшущие тени на фрески. А фрески вдруг завыли – все разом, и князь, и монах, и боярыня, и даже тот самый святой, что до этого мирно крестился. В этом хоре было что-то от переполненного отделения неотложки, где все кричат наперебой, но ни одного дежурного не видно.

Знакомый князь Иван III, вырисованный с особым почтением к отечественному строительству, снова поднял свой длинный палец, но теперь не просто угрожающе, а командно, с нажимом – будто принимал экзамен по метафизике:

– К алтарю! – рявкнул он с такой уверенностью, что стены едва не просели.

– Да понял я! – крикнул Егор, прыгая на ходу в сторону лабиринта. – Хватит уже орать, я иду! Не все же тут бессмертные!

Он рванул вперёд, в глубину, туда, где стены сходились под острым углом, а свет превращался в сплошное фиолетовое марево, и каждый его шаг отзывался не эхом, а тяжёлым, глухим биением – не то сердца, не то вечного московского метро.

И впервые за всё это безумное время Егор улыбнулся, странно легко, с оттенком безнадёжной решимости:

– Ну что ж, – пробормотал он, крепче сжимая осколок цилиндра, – пора на приём к самому Хранителю… Может, у него, в отличие от Рудакова, хоть талон выдают.

Глава 47: Алтарь древних

Подземелье встретило Егора не просто темнотой, а плотным звуком, в котором что-то тянулось – низкое, равномерное, будто прямо под плитами кто-то завёл гигантский дизель из тех, что работают всегда, даже если приказ давно отменён. Пол дрожал, неуверенно, как старый лифт между этажами. Руны на плитах мигали, то гасли, то вспыхивали, точно лампочки в коридоре ЖЭКа, где электрик давно махнул рукой.

Черепа на стенах – некогда украшение, теперь жюри – ухмылялись, каждый по-своему: один с насмешкой, другой явно с интересом, третий так, будто уже составил список, кому из них достанется новая голова.

Егор, запыхавшийся, вполз в зал, споткнулся о невидимую ступеньку, чуть не растянулся на шестиугольных плитах, блестящих, как новая оргтехника для закрытых кабинетов. Воздух здесь был тяжёлый, густой, вперемешку с ладаном, копотью и чем-то едко-серным, напоминающим провалившийся эксперимент в газовой лаборатории.

В центре – алтарь. Чёрный, как мартовская ночь без фонарей, гладкий, холодный, отполированный до параноидальной чистоты – такой стол, что только в НКВД и видел.

– Ну вот, – выдохнул Егор, хватаясь за бок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Торжественный финал. Не хватает только оркестра и плаката: «Партия благодарит за участие».

Он осторожно сделал шаг вперёд. Над головой свод вдруг пошёл волнами: в темноте зажглись искусственные звёзды, и медленно, очень медленно начали вращаться, как планетарий для тайных собраний. Егор уставился вверх и пробормотал сквозь зубы:

– Господи, тут даже космос работает по расписанию…

Рудаков вынырнул из стены, почти беззвучно, точно ветер из закрытого окна. Лицо его – то ли стеклянное, то ли теневое, то ли просто невозможное для восприятия. Шёл, не касаясь пола, а вслед за ним – голоса, много голосов, будто он был не один, а целый хор кладбищенских сторожей, охраняющих покой и порядок среди черепов.

– Доктор… – протянул Рудаков, будто пел, будто затягивал мелодию, которая должна была завершить всё и сразу. – Вот и конец.

– Нет, – выдавил из себя Егор, пятясь, стараясь держаться на ногах. – Конец был тогда, когда я согласился на эксперимент. Всё остальное – просто очень длинная, плохо написанная аннотация.

– Твоя кровь откроет Сердце, – сказал Рудаков, и его голос в этот раз эхом не разнёсся – остался висеть где-то между ними, холодный, как железо.

– Конечно. Я уже понял: тут всё только кровью и открывается. Ни одной нормальной кнопки не завезли, ни кодового замка… – Егор пробормотал, чувствуя, как пересыхает во рту.

Рудаков приблизился, руны на его форме вспыхнули так, что по залу прошёл золотой отблеск. Лицо его становилось всё менее человеческим, всё больше – механическим, пустым.

– Не шути, доктор, – его голос теперь был плотный, гулкий, как шаги по пустому коридору. – Ты не понимаешь, что держишь в руках.

– Понимаю, – Егор вскинул руку, окровавленный осколок цилиндра тускло сверкнул в дрожащих пальцах. – Примерно как топор в руке хирурга. Главное – не дрожать. Остальное приложится.

– Ты думаешь, у тебя есть выбор? – вкрадчиво, почти с жалостью спросил Рудаков.

– Ну, если честно, – пожал плечами Егор, – надеялся хотя бы на варианты. Знаете, как в тех тестах: “умереть быстро” и “умереть с эффектами”.

Рудаков шагнул ближе, и тень его вытянулась, скользнула по полу и, мягко, как шёлк, легла на плечо Егора. Холод прошёл по коже, как будто его бросили в морозильник, где только что закончились консервы, но остался этот самый доктор – один, с осколком и последним словом.

– Ты ведь понимаешь, – прошипел Рудаков, и в его голосе скрежетал металл, – ты сам всё это вызвал.

– Да уж, – выдохнул Егор, лихорадочно озираясь, чтобы не встречаться взглядом с этими не-человеческими глазами. – Эксперимент века: как из психиатра сделать историческое недоразумение.

– Твоя кровь вернёт порядок, – настаивал Рудаков, как будто это была не угроза, а инструкция на последней странице секретного документа.

– Ага, – отозвался Егор, сбивчиво усмехаясь, – и заодно, может быть, вернёт горячую воду в доме на Пресне? Списком, если можно!

Рудаков рванулся вперёд, но Егор дернулся быстрее – отшатнулся, цилиндр выскользнул из окровавленной ладони, и он схватил его другой рукой. Острая грань полоснула по ладони, кровь брызнула – густо, сразу, будто кто-то подрезал вену памяти. Алтарь загудел, низко, с внутренним напряжением, будто внутри проснулся старый компрессор, забытый ещё с эпохи перестройки.

– Доктор! – крикнул Рудаков, уже не голосом, а всем залом, всей подземной Москвой. – Стой!

– Поздно, – прохрипел Егор, обессиленный, цепляясь за последний клочок решимости. – Я же обещал – доведу всё до конца, хоть без протокола.

Он пошатнулся, ноги предательски подогнулись, и Егор рухнул на колени прямо на холодный, почти ледяной камень. Лоб приложился к плите, от которой шел запах старой глины и крови. Руны под ним вспыхнули, будто их только что включили, загорелись алым и жёлтым, зазмеились светом. В углублении на алтаре один за другим вспыхивали знаки – те самые, что были на цилиндре, только теперь они дышали, пульсировали, словно наконец дождались нужного хозяина.

– За Катю, – прошептал Егор, губы едва шевелились, будто это было не заклинание, а последнее прощание. – За сына…

– Они тебе не помогут! – Рудаков шагнул вперёд, теперь его голос звучал, как взвод ружей в тёмном коридоре.

– Да мне и не надо… – выдохнул Егор, не глядя. – Главное – чтобы тебе не помогли.

Рудаков взвыл, рванулся, вытянул руку – тень его соскользнула по полу, задела край алтаря. Но Егор уже вдавил свою окровавленную ладонь в углубление, туда, где руны пульсировали, как шрамы на теле города.

Гул взвился – такой, что закладывало уши, вибрация проходила по костям, будто всё подземелье стало одним огромным органом, где каждая плита – клавиша. Потолок затрещал, посыпалась крошка камня, звёзды на своде завертелись, сливаясь в одну бешеную спираль. Воздух пропитался железом, свежим озоном и чем-то резким, как в первые минуты грозы.

– Что ты сделал?! – выкрикнул Рудаков, голос его вдруг стал человеческим, испуганным, будто он вспомнил, как бояться.

– А что всегда делают в Советском Союзе, – прохрипел Егор, задыхаясь, сквозь боль и звон в голове. – Включил что-то, не разобравшись, и теперь… жду инструкции.

Алтарь загудел громче, под ногами заходил ходуном весь зал, руны на плитах вспыхивали одна за другой. Из углубления полился свет – золотой, затем белый, потом фиолетовый, режущий, нездешний, заполняя всё пространство. Егор попытался отпрянуть, инстинктивно – но почувствовал, как его будто притягивает назад, тянет, засасывает внутрь вихря, туда, где заканчиваются все дороги и начинается что-то другое.

– Хватит! – орал Рудаков, его голос крошил воздух, будто пытался остановить саму спираль. – Ты всё уничтожишь!

– Я? – огрызнулся Егор, хватаясь за алтарь так, будто тот мог вытащить его обратно в нормальную реальность. – Да я тут вообще подопытный кролик! Уничтожишь – ты! Я максимум устрою короткое замыкание!

Тени по стенам закружились, вспыхнули длинными пятнами, вытягивались в силуэты – в лица, сотни лиц: иконы и воины, монахи и князья, испуганные женщины и дети, бородатые крестьяне. Все смотрели, шептали что-то – не то молитву, не то обвинение, на языке, который давно вышел из обихода, как старое ведомство.

– Они зовут тебя, доктор, – прохрипел Рудаков, в его голосе была и злость, и отчаяние, и что-то ещё, из другой жизни. – Ты их последний шанс.

– Знаете, – выдохнул Егор, сам не веря, что всё это произносит, – я вообще не любил быть последним в списке. Но раз уж такая компания…

Он с трудом поднялся, ноги дрожали, рука снова прижалась к алтарю, кровь стекала, смешиваясь с узорами рун. Свет вспыхнул – стал ярче всего, что он когда-либо видел.

– Доктор! – Рудаков бросился к нему, но в тот же миг его тело дернулось, потемнело, словно рассыпалось на лоскуты тени. – Нет! Это моя вечность!

– А я думал, у вас вечность по карточкам, – выкрикнул Егор, даже не удивляясь собственному цинизму. – Но, видимо, и без очереди можно!

Он вжал ладонь глубже, чувствуя, как гудит не алтарь, а весь зал, весь подземный город, вся та Москва, что помнит только страх и отчаяние. Вспышка была не световой – а звуковой, гул ударил в уши, в грудь, в самое сердце, стены дрогнули, звёзды сошли с орбит, всё растворилось: крики, лики, руны.

Рудаков сделал последний шаг, но его тень вдруг, будто пойманная в воронку, втянулась в алтарь, истончилась, исчезла.

– Доктор! – ещё успел выкрикнуть он из пустоты. – Мы ещё встретимся!

– Надеюсь, не в очереди к терапевту, – уже в никуда бросил Егор.

И тут свет рванулся вовне, как взрыв молчания. Всё исчезло – зал, камень, руны, даже сам воздух. Остался только гул, глубокий и ровный, похожий на дыхание. Всё было пусто и странно спокойно.

«Если это рай, – мелькнуло в голове, – то он, определённо, нуждается в капитальном ремонте».

После этой мысли Егор, наконец, отпустил – и провалился в темноту.