Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 297 (всего у книги 351 страниц)

Часть 2: Тёмный рубеж. Глава 6: Пробуждение в тени прошлого

Егор проснулся не от сна – от звука.

Короткий, сухой стук, будто кто-то ладонью проверял: держится ли дверь, не прогнила ли ещё эта тонкая граница между «здесь» и «там».

Он рывком сел, сердце запоздало подхватило тревогу. Потолок, облупленный, в пятнах, висел над ним, как старая простыня с чужими следами. В углу тянулась паутина – неряшливая, но упорная, как единственный житель этой комнаты, кто не собирался отсюда уходить.

Сквозь тяжёлую, выцветшую штору просачивался серый свет. Он рассекал пол диагональной полосой, похожей на бледный нож, и делал всю комнату похожей на аквариум – с мутной водой, лениво колышущейся тенью и воздухом, который можно было трогать руками.

Егор вдохнул и поморщился. Воздух был влажный, холодный, и имел вкус – настоящий, ощутимый вкус железа. Будто он дышал не лёгкими, а через медную трубку. Или через старую, ржавую ложку, забытую в подвале.

Стук повторился. На этот раз – трижды. Не торопливо, с паузами, точно кто-то считал: раз… два… три.

Он сжал одеяло, как спасательный круг, и прижался к стене. Спина ощутила холод – прямой, каменный, будто за штукатуркой прятался не кирпич, а лёд. Половицы под ногами тихо поскрипывали, но не от сквозняка – от напряжения, от того, что сама комната, казалось, ждала.

Ждала – и знала, что именно придёт.

– Да-да, иду, – сипло сказал он, его голос звучал чужим.

Он встал. Холод пола сразу пробрал до костей, словно ступил в лужу. Кровать заскрипела – тонко, сердито, будто жалуясь на грубое пробуждение.

На спинке стула висела выданная одежда: рубашка с грубой тканью, пиджак с короткими рукавами, потертый на локтях. Егор сунул руки в рукава, поморщился – от одежды пахло нафталином и чем-то сырым, как старый подвал. Ткань холодила кожу, казалась чужой, не своей.

Он замер на миг, слушая: за окном тянуло сыростью, по коридору прошелестели шаги.

– Идеально, – пробормотал он. – В двадцать первом веке носил хлопок, теперь – целлюлозу с примесью гулага.

Ручка двери дрогнула.

– Доктор Небесный, – глухой голос за дверью. – Подъём.

– Уже, – ответил Егор. – Сейчас.

Он открыл дверь. В проёме стоял мужчина в серой шинели. Лицо у него было каменное, бледное, почти прозрачное на холодном свету. Под глазами пролегли синие круги – глубокие, как будто человек не спал несколько лет.

Плечи опущены, руки спрятаны в рукава. Шинель тяжело висела на нём, будто она была слишком большой или слишком старой. Мужчина смотрел прямо, не моргая, взгляд тусклый, равнодушный, словно всё происходящее его не касалось.

За его спиной коридор тянулся дальше, в полумраке колыхалась полоса света от окна.

– Вас ждут, – сказал он. – В Лубянке.

– Снова? – Егор непроизвольно шагнул назад. – Я ж только вчера оттуда. Может, хоть день выходной?

– Приказ наркома. Сопровождение через двадцать минут.

– А завтрак? – Егор усмехнулся, но смех вышел сухим. – Или тут уже не кормят пациентов?

– Завтрак – по возвращении, – ответил тот без малейшей паузы.

Егор потёр лицо ладонями.

– Послушайте, вы хоть знаете, зачем я им понадобился?

– Не моё дело, – ответил сотрудник. – Моё – довести живым.

– Оптимист, – буркнул Егор. – Ну хоть что-то обнадёживающее.

Мужчина не ответил. Его взгляд прошёл по комнате – быстро, но цепко. Он будто пересчитал всё: кровать, стол, окно, даже складки на шторе.

– Здесь кто-то был? – вдруг спросил он.

– Кроме меня и тараканов – никто, – ответил Егор. – Хотя, может, стены. Они шепчутся по ночам.

– Шутите?

– Профессионально.

Офицер на секунду задержал взгляд. Казалось, он взвешивает – ответить или промолчать.

– Собирайтесь, – сказал он наконец. – Десять минут.

Дверь закрылась.

Егор выдохнул.

«Вот так, значит. Новый день – новый допрос. Отличный график. Только бы не психиатрия наоборот – когда пациента лечат пытками».

Он подошёл к окну. Штора, полузадёрнутая, пропускала тонкий, почти прямой луч света на подоконник. Улица Горького за стеклом только начинала просыпаться: по асфальту шагали редкие фигуры, издалека доносился глухой гул первых машин. В утреннем воздухе скользила серая дымка, как пыль на стекле.

Но что-то было не так.

Тени. Они двигались не вдоль тротуара, а как будто поперёк света, разрезая лучи под странным углом. Ощущение, что они живут своей жизнью, не связанной с телами прохожих. Тени ломались, путались, иногда будто дрожали, словно их задевал невидимый ветер.

Он прищурился, пытаясь рассмотреть, не мираж ли это от усталости, не блики ли на стекле. За окнами улица оставалась серой и равнодушной, но от этого странного движения становилось не по себе.

– Прекрасно, – тихо сказал он. – Даже физика тут партийная, подчиняется плану.

Он отошёл от окна, начал натягивать ботинки. Кожа была жёсткой, прохладной, стягивала пальцы. Половица под кроватью дрогнула – точно так же, как вчера, когда он нащупал там тетрадь.

Егор замер.

«Не сейчас. Не при нём».

Он быстро наклонился, скользнул рукой под кровать, убедился, что доска на месте, ничто не сдвинулось. Всё цело, ничего не вылезло наружу.

Во рту стало ещё горьче, металлический привкус усилился. Он провёл языком по зубам – ощущение, будто трёт по ржавому железу.

«Прекрасно. Теперь у нас ещё и интоксикация временем. Скоро начну фонить».

Стук снова раздался в коридоре – короткий, властный, не терпящий пауз.

– Доктор, – прозвучал голос офицера. – Готовы?

– Почти, – Егор застегнул пиджак. – Только галстук найду…

Он посмотрел на кровать. Под матрасом была спрятана лампа.

– Не включайся, ладно? – сказал он тихо. – Мы и так в дерьме.

Повисла пауза. Тишина висела в комнате, будто воздух стал плотнее.

Он повернулся к двери и медленно открыл её.

Офицер стоял прямо, как по линейке. Плечи ровные, подбородок чуть приподнят. На лице – ни единой эмоции, взгляд острый, цепкий, будто измерял расстояние до каждого предмета в комнате. На шинели – темная полоса от ремня, пуговицы блестели в утреннем свете. Вся фигура будто вырезана из камня.

Коридор за его спиной оставался тусклым, оттуда тянуло холодом и чем-то промозглым, напоминающим мокрый бетон.

– Готов.

– Следуйте.

Когда они вышли в коридор, Егор заметил краем глаза: тень офицера ложилась на стену длинной полосой, почти доставала до потолка. Для такого утра она была слишком вытянутой, как будто свет шел с другого угла.

Он хотел что-то сказать, язык уже почти сорвался с места, но сдержался.

«Нет, Егор, молчи. Ещё пара слов – и ты уже не психиатр, а материал для исследований».

Он кивнул офицеру, сделал шаг вперёд, стараясь не смотреть на тень. Пол был ледяной, шаги отдавались глухо, под ногами поскрипывал старый линолеум. В воздухе витал запах варёного клея и дешёвого мыла.

– Скажите, товарищ...

– Что?

– У вас тень...

– Что – тень?

– Ничего. Просто большая.

Офицер посмотрел на него холодно:

– У всех она большая, доктор. Особенно у тех, кто живёт в Москве.

Егор усмехнулся, но уже без иронии.

– Да, пожалуй, вы правы.

Они спустились по лестнице. Каждая ступень стонала, будто была живая – глухо, с надрывом, с отдачей в стенах. Офицер шёл впереди, шаг уверенный, ровный, сапоги оставляли следы на истёртом ковре.

Когда за ними захлопнулась дверь, наверху осталась пустая комната. В ней пахло пылью и сырой тканью. На стене, там, где недавно стояла кровать, продолжало проступать смазанное отражение Егора – серое пятно, неподвижное, но странно живое, словно оно не исчезло вместе с хозяином. Тени в углу сгущались, затягивая пространство тихим холодом.

Глава 7: Встреча с Надеждой Калининой

Коридор Лубянки тянулся с утомительной решимостью, словно собирался побить какой-нибудь рекорд по длине среди коридоров советской эпохи. От стен исходил устойчивый запах сырости, дополненный лёгкими нотками старого табака – так пахло в кабинетах, где прокуренные портреты вождей висели чуть не дольше, чем сами вожди.

Керосиновые лампы на стенах не столько светили, сколько заявляли о своём существовании: одна из них дымила едко и нагло, другая мигала, как будто спорила с электричеством на тему перспективы технического прогресса.

Егор шёл осторожно, стараясь не наступать на особенно подозрительные пятна на полу. Впереди, не оборачиваясь ни разу, двигался его сопровождающий – тот самый серый человек, встреченный утром. Шаги его были аккуратны, даже педантичны: ни одного лишнего движения, ни одного жеста для приличия. Егор чувствовал себя не столько гостем, сколько участником плохо срежиссированной экскурсии по учреждениям повышенной секретности.

Шорох шагов и тихое покашливание лампы сопровождали их в этом марш-броске по коридору, где каждый угол казался слегка подозрительным, а каждая дверь – чуточку не по делу приоткрытой.

«Символично, – подумал Егор. – Дорога в кабинет – как сеанс психотерапии. Длинно, душно и в конце кто-то плачет. Обычно пациент».

Когда они свернули за угол, из тени вышла девушка.

– Простите, – сказала она, улыбаясь. – Вы доктор Небесный?

Егор остановился. Голос прозвучал негромко, почти как дружеский совет на производственном собрании, – мягко, но с той самой твёрдостью, которую приобретают люди, привыкшие видеть свои пожелания не только услышанными, но и исполненными в срок, желательно с премией к зарплате.

– Возможно, – ответил он осторожно. – А вы… простите, мы знакомы?

– Пока нет, – она чуть приподняла подбородок. – Надежда.

– Приятно.

– Калинина.

Он кивнул, не отреагировав.

Она чуть прищурилась.

– Вы не впечатлены?

– Чем?

– Фамилией, – сказала она, всё так же улыбаясь. – Обычно мужчины реагируют.

– Простите, – Егор пожал плечами. – Я, видимо, отстал от местной светской хроники.

Она тихо рассмеялась.

– Вы забавный. Не боитесь шутить даже здесь. Это редкость.

– Это профессиональное, – ответил он. – Я психиатр. Если перестану шутить – начну лечиться сам.

– Так вы и правда врач. – Она сделала шаг ближе. – Я думала, слухи.

– Про врачей или про сумасшедших?

– Про то, что Ежов нашёл себе “особого консультанта”.

– Не думаю, что слово “нашёл” уместно, – сказал он. – Я скорее… случайно попал.

– В Лубянку случайно не попадают, доктор, – мягко заметила она. – Даже если вы этого не понимаете.

Он замолчал.

«Отлично. Улыбается, говорит ласково, но смотрит как хирург перед надрезом».

– А вы чем занимаетесь, если не секрет? – спросил он, чтобы отвлечься.

– Иногда разговариваю с интересными людьми. – Она слегка наклонила голову. – Вот, например, сейчас.

– Это у вас хобби или работа?

– А разве вы отличаете одно от другого?

Егор усмехнулся:

– В моё время – уже нет.

– В вашем времени? – переспросила она. – Как любопытно вы выразились.

Он быстро отмахнулся:

– Оговорился. Имею в виду – в моём деле.

Она смотрела на него чуть дольше, чем того требовал деловой этикет. Казалось, делала мысленную пометку в какой-то ведомости, которую ведёт исключительно для себя. Затем кивнула – коротко, по-деловому, будто утвердилась в своём внутреннем расчёте.

– Я иду к наркому, – сказал он, стараясь сменить тему. – Поздно уже, не хочу, чтобы он решил, что я сбежал.

– Не беспокойтесь, – улыбнулась она. – Он сегодня не в духе. Опоздать – даже полезно.

– Полезно?

– Пусть сначала на ком-нибудь другом сорвётся.

– Звучит по-настоящему гуманно.

– Я гуманист, – ответила она с лёгкой иронией. – Хотя, если честно, я просто не люблю, когда людей ломают без надобности.

Егор прищурился.

– Это вы сейчас о ком?

– О всех, доктор, – сказала она и чуть пригладила волосы. – О вас в том числе.

Сопровождающий, стоявший всё это время в стороне, кашлянул:

– Товарищ Небесный, пора.

– Иду, – коротко ответил Егор.

Надежда посмотрела на него внимательно, с какой-то насмешливой мягкостью:

– Мне кажется, вам стоит быть осторожнее. Здесь слишком много ушей.

– Я заметил, – сказал он. – Но пока не понимаю, какие из них человеческие.

Она тихо рассмеялась, но глаза остались холодными.

– Вы мне нравитесь, доктор. Только постарайтесь не исчезнуть, ладно? Здесь это случается слишком часто.

– Постараюсь, – ответил он. – Хотя, знаете, я в этом не эксперт.

– Вот и хорошо. Эксперты здесь живут недолго.

Она кивнула сопровождающему:

– Проведите его.

Тот коротко поклонился – формально, без излишнего энтузиазма, как человек, которому положено кланяться не по вдохновению, а по инструкции. Они снова двинулись вперёд.

Егор всё-таки не удержался и оглянулся. Надежда осталась стоять в коридоре, словно не собиралась никуда уходить, а только наблюдала, как актёр за кулисами. Свет от неуверенной лампы бросал на стену её вытянутую тень – длинную, будто пошитую по военному заказу и чуть увеличенную в счёте за электричество.

Впереди коридор был по-прежнему пуст – ни одной живой души, даже шорох мыши был бы тут событием. Но у Егора не покидало ощущение, что за ним внимательно следят, причём не столько глазами, сколько чем-то менее осязаемым, зато более настойчивым. Он шагал, стараясь держать спину прямо, а сопровождающий впереди всё так же не оглядывался – настоящий энтузиаст ровного шага. Шаги Егора разносились эхом, и с каждой секундой ему всё больше казалось, что это не просто эхо, а кто-то невидимый идёт следом, дожидаясь, когда он споткнётся или спросит: «А где здесь выход, товарищ?».

– Скажите, – тихо спросил он, чтобы хоть что-то нарушить напряжение, – эта… Калинина. Она здесь часто бывает?

– Вам зачем знать? – не поворачиваясь, ответил сопровождающий.

– Ну, просто спрашиваю.

– Тут лишние вопросы – как пуля. Никогда не знаешь, откуда прилетит.

– Ясно. Приятное место у вас, – хмыкнул Егор. – Прямо санаторий для интровертов.

Сопровождающий не удостоил происходящее ни малейшего жеста – лишь плечи едва заметно вздрогнули, как у человека, которого в очередной раз отвлекли от привычного хода мыслей чем-то, выходящим за рамки должностной инструкции.

Они подошли к развилке. Егор, не удержавшись, оглянулся – и тут же мысленно выругал себя за излишнюю впечатлительность. В конце коридора, под самой неуверенной лампой, стояла Надежда. Стояла так спокойно, будто дорога домой для неё начинается именно отсюда. Улыбка на её лице теперь была уже не просто приветливой – в ней скользнуло нечто такое, от чего у любого штатного скептика появилась бы лёгкая дрожь в коленях. Казалось, она заранее знала, что он оглянётся, и была к этому полностью готова.

Егор замедлил шаг.

– Идите, – сказал сопровождающий, – вам налево.

– Сейчас.

Егор сделал шаг, потом ещё один – но взгляд Надежды не отпускал.

– Вы что-то хотели? – спросил он, громче, чем нужно.

Она подошла ближе, каблуки гулко стучали по полу.

– Хотела пожелать удачи, – сказала она. – Здесь это лишним не бывает.

– Благодарю, – ответил он. – Хотя, если судить по вашей интонации, звучит как приговор.

– Возможно, – она слегка усмехнулась. – Но ведь вы не из тех, кто верит в судьбу, правда?

– Я верю в диагнозы, – сказал Егор. – Судьба – это просто плохо поставленный анамнез.

– Смело, – произнесла она. – Только вот здесь диагнозы ставят не врачи.

Егор невольно вгляделся пристальнее. В тусклом свете лампы лицо Надежды выглядело слишком чётко – так чётко, как на новой фотографии для дела, где даже намёка на усталость не допустят. Ни тени, ни морщинки, ни одного случайного пятна – будто всё это было заранее согласовано с ответственным за порядок в коридоре.

Глаза тоже вели себя подозрительно: ни одного блика, ни намёка на отражение света, как у обычного человека. Создавалось впечатление, что эти глаза больше приспособлены для наблюдения, чем для того, чтобы смотреться в зеркала.

Егор сглотнул, ощущая, что атмосфера вокруг сделалась не просто напряжённой, а подозрительно стерильной.

– Вы… давно здесь работаете?

– Сколько нужно, – ответила она. – Иногда – дольше, чем положено.

Он не понял, шутит она или нет.

– Доктор, – сказала она вдруг тихо. – Вам стоит быть аккуратнее с лампой.

Он замер.

– С чем?

– С той, что вы принесли с собой, – её голос стал почти шёпотом. – Здесь об этом не говорят, но знают.

– Послушайте, – он попытался сохранить спокойствие, – я не понимаю, о чём вы.

– Конечно, – мягко улыбнулась она. – Вы же врач. Врачи никогда ничего не понимают, пока не поздно.

Она повернулась, направляясь обратно. Шёлк её платка слегка задел его рукав – холодный, как лёд.

– Подождите, – сказал он. – Откуда вы знаете про лампу?

Она не обернулась.

– Мне всё рассказывают тени, доктор. А у вас их слишком много.

И ушла.

Сопровождающий стоял неподвижно, будто ничего не слышал.

– Ну что вы стоите? – спросил он, хмурясь. – Вам налево, я же сказал.

– Да, конечно, – ответил Егор, – просто… показалось.

Он пошёл дальше, но сердце колотилось, как будто он бежал.

«Она сказала “тени”. Не могла знать. Или могла? Может, они все уже давно знают, откуда я?»

Он сжал кулак, машинально сжав в ладони что-то холодное. Быстрый взгляд вниз – к рукаву прилипла тонкая белая нить, точно такая, какие бывают на лёгких платках, только подозрительно знакомая по оттенку. Егор резко стряхнул её, будто выбрасывал не нитку, а записку с неприятными известиями, но неприятное ощущение не спешило исчезать. Всё равно казалось, что кто-то идёт рядом, осторожно держась на шаг позади – и этот кто-то отлично умеет не попадаться на глаза.

Впереди на двери блеснула лаком табличка: “Народный комиссар”. Лампа на стене тут же проявила характер и моргнула особенно выразительно. На мгновение на стене мелькнули две тени – его собственная, вытянутая, как всегда, и ещё одна, женская, с длинной косой до самого пояса.

Егор негромко произнёс:

– Отлично. Теперь я не только психиатр, но и привидение на полставки.

Он выпрямился, пригладил волосы и постучал.

Глава 8: Сеанс с Ежовым

Кабинет наркома производил впечатление места, где всё сразу и понемногу: тут, казалось, недавно принимали пациентов, совещались о конце света, а заодно устраивали выставку редких табуреток, найденных в самых неожиданных местах. Воздух был густым и основательным – смесь терпкого табачного дыма, спирта для дезинфекции и такого запаха, который обычно встречается исключительно в хорошо укупоренных шкафах покойных родственников.

Ежов, в своём характерном стиле, сидел за столом ссутулившись – словно хотел убедить присутствующих, что его здесь почти нет. Лицо у него было землистое, усталое, а глаза – маленькие, как пуговицы от шинели, причём пришитые намертво. Перед ним одиноко стояла пепельница, набитая окурками до краёв, будто он готовился установить новый рекорд по их количеству.

– Заходите, доктор, – хрипло сказал он, не поднимая головы. – Проходите ближе.

Егор вошёл, стараясь не наступать на подозрительно блестящие пятна на полу.

– Доброе утро, Николай Иванович, – произнёс он максимально нейтрально. – Вызывали.

– Садитесь, – махнул рукой Ежов.

Стул под Егором скрипнул, будто возмущённый.

Ежов какое-то время молчал, потом вдруг ударил ладонью по столу.

– Ничего не изменилось! – выкрикнул он. – Вы сказали – “надо наблюдать”, а они всё ближе!

– Кто именно ближе? – осторожно спросил Егор.

– Они! – Ежов ткнул пальцем в сторону зеркала. – Эти... отражённые.

Егор перевёл взгляд на зеркало. Пыльное, с налётом старины, оно выглядело так, будто за ним долгие годы хранили запасы прошлогоднего воздуха. Поверхность зеркала едва заметно колыхалась – словно внутри кто-то завёл себе привычку тихонько дышать, не ставя остальных в известность.

«Так, спокойно. Никаких аномалий. Просто НКВД-шный интерьер в стиле “паника и смерть”».

– Вам снова снились голоса? – спросил он, стараясь звучать уверенно.

– Не снились, – рявкнул Ежов. – Говорили. Всю ночь. По фамилиям. Сначала знакомые, потом новые.

Он достал из ящика лист бумаги, весь исписанный кривыми буквами.

– Вот, – он бросил лист Егору. – Это они мне продиктовали.

Егор мельком взглянул. Среди фамилий – “Поляков”, “Рубинштейн”, “Небесный”.

Он сглотнул.

– Интересный список. Вы уверены, что…

– Уверен! – перебил Ежов. – Вы думаете, я сошёл с ума?

– Я думаю, вы сильно устали.

– Устал? – Ежов поднялся, опираясь на стол. – Доктор, вы не понимаете. Когда устаёт нарком, устает вся страна.

«Вот теперь – диагноз», – подумал Егор.

– Расскажите про сны, – сказал он, делая вид, что записывает.

– Каждый раз одно и то же, – пробормотал Ежов, садясь обратно. – Комната. Темнота. В углу стоит фигура. Вроде человек, а вроде нет. Без лица. И говорит... голосом Сталина.

Егор чуть не уронил карандаш.

– Голосом Сталина?

– Да. Только не “я приказываю”, а “я помню”.

– Что именно?

– Всё.

Пауза повисла такая, что даже лампа на столе мигнула, будто ей стало неловко.

Ежов потёр виски.

– Доктор, вы же умный человек. Объясните мне одно: если зеркало отражает только то, что есть, то почему я вижу там то, чего нет?

Егор посмотрел на зеркало – и тут же застыл, словно решил дождаться, когда оно ответит взаимностью.

В отражении, прямо рядом с ним, неожиданно возникла женская фигура. Не сказать чтобы очень чёткая, скорее, смазанная, как старое фото после неудачного купания, но вполне различимая: длинные волосы, светлое платье – никаких сомнений в жанре.

Жена.

Егор моргнул – отражение поспешило исчезнуть, будто у него были и другие дела на вечер.

Ежов, не упустив случая, отметил его реакцию.

– Ты тоже их видишь, да? – спросил он тихо.

– Нет, – слишком быстро ответил Егор. – Просто... показалось движение света.

– Не ври, – Ежов наклонился вперёд. – Ты думаешь, я не вижу, когда человек пугается?

– Я не пугаюсь, я анализирую.

– Анализируй дома. Здесь – работа.

Он поднялся, подошёл к зеркалу, посмотрел на своё отражение.

– Они всегда приходят в этом стекле. Иногда я слышу, как оно шепчет.

– Стекло?

– Да. Шепчет, как шестерёнка в часах. Я даже пробовал закрыть его простынёй – не помогает.

Егор медленно поднялся.

– Можно я посмотрю?

– Гляди, – устало сказал Ежов. – Всё равно не поймёшь.

Егор подошёл ближе. Поверхность зеркала продолжала неуверенно дрожать, как желе на неустойчивом столе. На секунду ему показалось, что отражение моргнуло отдельно, по собственной инициативе, и явно не по согласованному графику.

«Нет, спасибо. Одного наркома хватит, второй не нужен».

Он обернулся:

– Возможно, вы проецируете внутренний страх на внешние объекты.

– По-русски, доктор!

– Возможно, вам кажется.

Ежов тихо усмехнулся.

– Кажется... Вы, доктор, наивный. Здесь не кажется – здесь записывают.

Он подошёл ближе, и Егор ощутил запах перегара и одеколона “Красная Москва”.

– Доктор, – сказал Ежов, – если я сойду с ума, кто за мной придёт?

– Формально – вы сами.

– Неплохо, – Ежов криво улыбнулся. – С юмором. Значит, живой.

Он вернулся к столу и плеснул в стакан спирт.

– Выпьете?

– Я на работе, – сказал Егор.

– А я – на войне, – ответил нарком и выпил.

Лампа на столе лениво мигнула, как бы напоминая о своём непростом положении, а зеркало вдруг тихонько звякнуло – причём не снаружи, а будто кто-то изнутри решил обозначить своё присутствие.

Егор сразу выпрямился, явно ожидая продолжения сюжета.

– Это что сейчас было?

– Видите, – Ежов поставил стакан. – Даже оно поддакивает.

Он посмотрел на Егора с лукавой полуулыбкой:

– Ну что, доктор, теперь вы мне скажете, что я просто устал?

Ежов стоял у стола, словно выбирая, с какой стороны лучше наблюдать за действительностью – отсюда или из какого-нибудь соседнего измерения, желательно менее липкого. В руках он вертел зажигалку с внушительной гравировкой «НКВД», но техника подвела: пламя никак не желало появляться, только пыхтело, шипело и каждый раз с досадой тухло, будто протестуя против служебных обязанностей.

– Доктор, – сказал он наконец, – я ведь вас не просто так сюда привёл. У меня к вам... особое доверие.

– Очень тронут, – ответил Егор. – Особенно учитывая, что я здесь всего второй день и уже почти не уверен, что жив.

Ежов хрипло засмеялся.

– Вот это правильно, – сказал он. – У нас сомнение – лучший способ остаться в строю.

Он налил себе ещё и снова хлопнул по столу.

– Они приходят ночью, доктор. Эти голоса. Говорят о предателях. Иногда – обо мне.

– Что именно говорят?

– Что я – ошибка.

Егор задумчиво кивнул.

– А вы уверены, что это не самокритика?

– Самокритика – это для комсомольцев, – раздражённо махнул рукой Ежов. – У наркома – приказы. Даже внутренние.

Он подошёл к зеркалу.

– Видите? – сказал он, указывая. – Там сейчас что?

Егор медленно повернулся, стараясь не спугнуть ни себя, ни окружающую обстановку.

В зеркальном отражении, помимо них двоих, смутно проявилась ещё одна фигура – неясная, тёмная, с выраженно женским силуэтом. Егор сразу отметил про себя: двигается она как-то вразнобой, совершенно не согласуя свои действия с остальными участниками сцены.

– Ничего особенного, – произнёс он как можно спокойнее. – Возможно, свет.

– Свет не улыбается, доктор, – хрипло сказал Ежов. – Я проверял.

Егор сделал шаг назад.

– Может, вы перенапряжены. Пара дней отдыха – и всё пройдёт.

– Отдыха? – Ежов хмыкнул. – От кого? От них?

Он ткнул пальцем в зеркало. Поверхность дрогнула.

– Вы видите? Оно дышит!

Егор подумал, что ситуация выходит за пределы его специализации.

– Послушайте, Николай Иванович, – сказал он тихо. – Я психиатр, не экзорцист.

– Экзо... кто?

– Это... старинный способ лечения галлюцинаций. С криками.

Ежов усмехнулся, хотя в глазах мелькнуло что-то опасное.

– Если я прикажу, доктор, вы будете кричать вместе со мной.

Он резко подошёл ближе, схватил Егора за рукав.

– Ты ведь не отсюда, да?

– В смысле? – Егор сглотнул.

– Не из наших. Не из Академии. Говоришь странно. Слова у тебя... как будто из будущего.

Егор попытался улыбнуться.

– Да вы, Николай Иванович, мне лестно приписываете. Просто у меня... широкий лексикон.

– Лексикон, – повторил Ежов, будто пробуя слово на вкус. – Ты, доктор, аккуратней со словами. Они тут... долго живут.

Он отпустил рукав, налил себе спирта и сделал большой глоток.

– Я ведь тоже думал, что у меня воображение, – сказал он уже тише. – Пока не стал слышать собственный голос в зеркале.

– В смысле – ваш голос?

– Мой. Только... не я говорил. Он смеялся.

– Вы уверены, что это не сон?

– Доктор, – хрипло сказал Ежов, – я не сплю с февраля.

Егор посмотрел на бумаги на столе.

– А это что? – спросил он, подходя ближе.

– Светильник, – буркнул Ежов. – Нашли в вещах одного инженера. Говорил, что она из будущего. Потом признался, что пошутил. Через день умер.

Егор осторожно коснулся корпуса. Металл был холодный, но неестественно – будто лежал в морозильнике.

Лампа вспыхнула коротко – и снова потухла.

Ежов выронил стакан.

– Видел?!

– Возможно, контакт, – быстро сказал Егор. – Статическое электричество.

– Врёшь, доктор, – Ежов говорил почти шёпотом. – Она дышит.

Он ткнул пальцем в лампу.

– Она дышит, как я. Как ты.

Егор отступил на шаг.

– Давайте спокойно. Это просто… экспериментальный материал.

– Да? – усмехнулся нарком. – Тогда почему она включается, когда я произношу свою фамилию?

Егор открыл рот, но не нашёл, что сказать.

Ежов повернулся к зеркалу.

– Небесный, – сказал он, – ты ведь видишь их. Признайся.

– Я вижу вас, Николай Иванович.

– А за мной?

Егор не ответил.

– Вот и я вижу, – тихо сказал Ежов. – Только когда поворачиваюсь – никого.

Он посмотрел в зеркало.

– Но они останутся, доктор. Даже если мы оба исчезнем.

Егор уже не знал, шутит тот или предупреждает.

– Мне кажется, – сказал он осторожно, – вам нужно немного отдохнуть и... выключить зеркало.

– Ха! – Ежов резко повернулся. – Тут не зеркало надо выключать, доктор. Тут время барахлит.

Он поднял лампу, и на секунду в её металлическом корпусе Егор увидел своё отражение – но в форме, которой не знал: в сером халате с эмблемой, похожей на атом.

Он отвёл взгляд.

– Что? – спросил Ежов. – Увидел?

– Пыль, – выдавил Егор. – Просто пыль.

– Конечно, – сказал нарком. – Тут всё – просто пыль.

Он снова сел, тяжело, как будто мир опёрся ему на плечи.

– Иди, доктор, – сказал он тихо. – Я тебя потом позову. Когда снова начнут говорить.

Егор вышел, чувствуя, как по спине стекает пот, будто кто-то, пользуясь моментом, открыл персональный кран.

В коридоре он обернулся – и краем глаза заметил: в зеркале за спиной Ежова стояла ещё одна фигура. Женщина. В светлом платье, словно только что с модного показа, но с выраженно потусторонним настроением.

Он аккуратно закрыл дверь и выдохнул, как будто этим действием мог окончательно урезонить всё сверхъестественное в радиусе квартиры.

«Ну что, Егор, поздравляю. Теперь ты лечишь не просто пациента, а эпоху».