Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 325 (всего у книги 351 страниц)

Глава 15

Справочник лежал на столе – тяжёлый, с обложкой цвета старого сукна, углы все обтёрлись, картон выглядывал наружу, будто книга сама прожила не одну жизнь. Чернилами по верхнему краю было аккуратно, по-старомодному выведено: «Справочник по стоматологии, 1934 год». Бумага пожелтела и стала ломкой, местами буквы растеклись, будто кто-то пролил воду на страницы давным-давно. От книги пахло пылью, керосином, и этот запах сразу переносил в тёмные коридоры с железными койками и влажной марлей на окнах.

Феликс листал справочник медленно, осторожно – пальцы цеплялись за тонкие страницы, губы сами собой шевелились, он бормотал редкие, архаичные формулировки, пробуя их на вкус.

– «Ампутация коронки при непроходимом канале…» – пробормотал он, нахмурившись, задумчиво вглядываясь в строки. – Боже. Они ж тут половину зубов выдирали при кариесе…

– А что ты хотел, – лениво отозвался Борис. Он сидел на краю кровати, поигрывая коробком спичек – кончиком ногтя выбивал ровный, монотонный ритм. – У нас тут не твои заграничные штучки. Зуб болит – вырвал, водкой прополоскал, и живи дальше. Смешно сказать, а оно ведь помогает.

– Я просто… не понимаю, – Феликс провёл ладонью по строчке, сжимая пожелтевшую бумагу. – Как они так работали? Ни инструментов нормальных, ни обезболивания. Эфир, морфин… и то не всегда находился.

– Ну, ты же у нас умный, – ухмыльнулся Борис, подбросил коробок и поймал. – Вот и покажи, что ты можешь.

– Показать… – Феликс мрачно смотрел в книгу, не видя букв. – Только если я покажу слишком много – сразу вопрос: откуда знаю.

– Так не показывай, – пожал плечами Борис, даже не поднимая глаз. – Просто делай, как все. Улыбайся, кивай, не лезь в глаза. Тут так живут.

Феликс вздохнул, уставившись в пожелтевшие страницы. Ощущение одиночества вдруг стало почти осязаемым, как если бы комната сузилась до одного круга света над столом, и больше ничего не было – ни города за окном, ни чужих голосов за стеной.

– Мне это неестественно, Борис. Всё время скрываться, врать... – Феликс говорил тихо, почти не отрывая взгляда от старого стола, будто сам пытался скрыться даже от собственных слов.

– Добро пожаловать в тридцать восьмой год, – усмехнулся Борис, склонившись вперёд, чтобы не рассыпать пепел на пол. – Здесь кто не врёт – тот уже в списках. Тоже мне, новость. Тут у кого правда на лице – тому только в очередь на допрос.

Он достал из кармана мятую папиросу, на секунду прикрыл ладонью пламя спички, вдохнул дым, и тот закружился под потолком, растворяясь в полумраке. Пахло дешёвым табаком, прожжённой тканью, страхом, который притворяется привычкой.

– Короче, слушай, – продолжил Борис, стряхивая пепел в пустую кружку. – Я говорил с Игорем Павловичем. Он санитар в районной больнице, на Васильевском. Поможешь ему пару дней, покажешь, что умеешь – может, и устроят. Люди сейчас нужны, тем более такие, как ты.

– Под каким именем? – спросил Феликс, не отрывая взгляда от справочника. Сердце билось где-то в горле, гулко, будто за стеной.

– Вот, – Борис аккуратно вытащил из внутреннего кармана сложенный документ, положил на стол, придвинул ближе. – Фёдор Серебряков. Врач из-под Твери. Три года стажа, всё как надо.

Феликс развернул паспорт, внимательно провёл взглядом по строчкам. Бумага шершавая, с разводами от клея, печать смазана, фотография приклеена неровно – но лицо его, только в полутени, чуть старше, чуть жёстче.

– Кто делал? – тихо спросил он, ощупывая документ пальцами, будто пытался на ощупь понять, можно ли этому верить.

– Свои люди, – спокойно ответил Борис. – Безопасно. Ну… почти. Ты же понимаешь, что тут всё «почти».

Феликс пробежал взглядом по графе «место рождения», нахмурился:

– «Калининская область, село Покровское». Это где вообще?

– Да чёрт его знает, – фыркнул Борис, махнув рукой. – Звучит убедительно, и ладно. Главное – если кто спросит, мать у тебя учительница, отец сапожник. И запомни: не пей на людях. Язык развяжется – и прощай паспорт, и вся твоя легенда.

Феликс кивнул, складывая документ в карман, будто примерял на себя новую, чужую кожу.

– А этот… Игорь… Он знает, что паспорт поддельный? – спросил Феликс, не глядя на Бориса, закрывая справочник.

– Конечно нет, – фыркнул Борис, будто само собой разумеющееся. – Думаешь, он самоубийца? Я ему сказал – ты знакомый, ищешь работу. Из провинции, мол.

– Из провинции, – медленно повторил Феликс, сложил справочник, медленно провёл ладонью по шершавой обложке, как будто прощался с чем-то важным. – Хорошо.

Борис смотрел на него внимательно, с какой-то осторожной тревогой, будто пытался разглядеть в полумраке, справится ли этот человек, которого сам же привёл.

– Слушай, а ты уверен, что потянешь? – голос у него был негромкий, но тяжёлый. – Там, знаешь, врачи не дураки. Один неосторожный шаг – и начнут копать, откуда ни возьмись.

– Потяну, – ответил Феликс, но голос его едва заметно дрогнул. – Я умею работать.

– А говорить умеешь? – ухмыльнулся Борис, дымясь папиросой. – Чтоб не ляпнуть чего лишнего? Тут, если не умеешь молчать, долго не задержишься.

– Постараюсь.

Борис засмеялся – тихо, без веселья, с привычной усталостью, в которой пряталась тень старого страха.

– Постарайся, – повторил он. – Тут все стараются. Только не у всех выходит. Но другого выхода всё равно нет.

Он потянулся, смахнул пепел на пол, небрежно, будто невзначай добавил:

– Кстати, Игорь говорил… у них раньше был один врач. Странный такой. Всё что-то выдумывал, чертежи рисовал, «новые методы» называл. А потом – раз, и нет его.

Феликс поднял голову, в глазах вдруг появилась напряжённость.

– Куда – нет?

– Исчез, – пожал плечами Борис, будто не хотел придавать этому значения. – Может, сбежал, может, забрали. Никто не знает. Только листки после него остались. Пара штук, каракули какие-то. Игорь смеялся – мол, сам бы не разобрал, что за «винтовые штифты» он там писал.

Феликс застыл, не двигаясь. Пальцы вцепились в край стола, белея на костяшках. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: схемы, штрихи, строки справочника, та самая фамилия, которую кто-то когда-то уже пытался забыть. Слово «винтовой» висело в воздухе, будто невидимая приманка, и тени на стенах стали чуть плотнее, чуть живее.

– Штифты? – переспросил он, будто не до конца поверил своим ушам.

– Ага, – кивнул Борис, скалясь коротко. – Слово-то смешное, правда? Раньше таких тут и не слыхивали.

Феликс молча раскрыл справочник, страницы зашуршали, хрустнули сухо, словно перелистывал не книгу, а память чью-то чужую. Он листал наугад – взгляд цеплялся за формулы, диагональные таблицы, и вдруг в самом низу, сбоку, карандашом: «Штифты – ключ к будущему». Почерк был неровный, торопливый, будто писали в спешке, но буквы слишком современные для тридцатых, угловатые, не такие, как у большинства старых записей. Странная дрожь прошла по коже.

Он медленно захлопнул книгу.

– Что, нашёл что-то интересное? – спросил Борис, прищурив один глаз, будто проверял, не слишком ли тот вчитался.

– Ничего, – сказал Феликс, с трудом удержав голос ровным. – Просто заметка. Старые записи, так, ерунда.

– Ну смотри, не увлекайся, – Борис поднялся, медленно расправил плечи, стряхнул невидимую пылинку с рукава. – А то начнёшь свои каракули оставлять, потом ещё решат, что ты тот самый, который пропал.

Феликс хотел улыбнуться, но губы только дёрнулись – вместо улыбки вышло что-то неловкое.

– Я не собираюсь выделяться, – глухо сказал он.

– Вот и правильно, – отозвался Борис, уже застёгивая куртку. – Тут лучше быть серым. Серых не трогают.

Он потушил папиросу о железный угол кровати, поправил воротник и, задержавшись в дверях, бросил через плечо:

– В девять у трамвайной остановки. Я тебя с Игорем сведу. А дальше – сам.

– Понял, – тихо ответил Феликс.

Борис остановился на пороге, обернулся:

– И ещё. Если кто спросит, где раньше жил, говори – при больнице. И фамилию настоящую не называй, понял? Забудь про неё вообще.

– Уже забыл, – выдохнул Феликс, чуть не веря собственным словам.

– Вот и отлично.

Дверь тихо прикрылась, Борис растворился в коридорной тьме. Комната осталась полна копоти и зыбкого света. Феликс ещё долго сидел за столом, слушая, как лампа коптит и трещит, а за стеной Василий, не стесняясь, храпит во весь голос. Он снова открыл справочник, нашёл ту самую страницу.

«Штифты – ключ к будущему».

Он медленно провёл пальцем по карандашным словам, будто хотел убедиться, что они настоящие, не исчезнут, если потрогать.

«Не может быть совпадением, – думал он. – Кто-то уже был здесь. До меня».

Паспорт лежал рядом – свежий, шершавый, чужой. Фёдор Серебряков. Врач из-под Твери. Три года стажа.

«Значит, завтра я – он».

Феликс аккуратно закрыл справочник, спрятал под половицу, рядом с жестяной коробкой, потушил лампу. Комната осталась в полной темноте, наполненной тишиной, прерывистой, как дыхание старого дома. В углу всё ещё пахло керосином и каким-то глухим, давящим страхом. Но где-то глубоко в груди теплилось нечто новое – неуверенное, хрупкое, но настоящее: впервые за долгое время у него появилось дело.

Глава 16

Здание больницы стояло серое и угрюмое, с облупленными стенами и тяжёлыми дверями, которые открывались с неприятным, вязким скрипом. Феликс, стоя у входа, нервно поправил воротник пальто и почувствовал, как сырой холод медленно просачивается под рубашку.

Игорь Павлович, невысокий, сутулый санитар с добродушным, чуть затуманенным лицом, шёл впереди, звонко постукивая каблуками по потрёпанному деревянному полу.

– Сюда, Фёдор Серебряков, значит? – сказал он, чуть оборачиваясь. – Ну, держись, сейчас познакомлю с нашей начальницей. Женщина строгая, но справедливая. Иногда. Когда выспится.

– Спасибо, – тихо ответил Феликс, чувствуя, как мелкий пот выступает у него на шее, под воротом.

Коридоры пахли смесью карболки, сырости и чего-то железного – может быть, старой крови или марли, высушенной на сквозняке. Вдоль стен стояли скамейки, на них сидели больные: кто-то с бинтами на щеках, кто-то просто с выцветшими, уставшими лицами. Старик в углу кашлял в грязный, измятый платок.

Феликс старался не смотреть по сторонам. «Не выделяться. Ни на кого не смотреть долго. Говорить просто».

Они дошли до двери с потертой табличкой: “Клавдия Григорьевна. Заведующая.”

Игорь постучал и, не дождавшись ответа, распахнул дверь.

– Клавдия, вот он, новичок наш.

В кабинете пахло ещё резче, чем в коридоре: смесь карболки, табака и какой-то кислой бумаги. Воздух казался вязким, тяжёлым, от него щипало в носу. На стене висел портрет наркома – суровое лицо, вытянутые глаза, будто следят за каждым движением. Под портретом – аккуратная стопка папок, письмо с гербовой печатью, ручка в чёрнильнице, всё выложено почти по линейке.

За столом сидела женщина с короткой, строго подстриженной головой. Белый халат застёгнут до самого горла, воротник немного натирал шею. Руки – длинные, тонкие, сухие, с коротко остриженными ногтями, лежали поверх документов. Взгляд у неё был холодный, колючий, цепкий – такой, что сразу чувствуешь себя под лупой.

– Садитесь, – сказала она, не вставая, и голос её был резкий, обрывающий, будто железо по стеклу.

Феликс осторожно сел на край стула, чувствуя, как тот поскрипывает под ним.

– Фёдор Серебряков, – представился он, стараясь говорить ровно, по-деловому, но голос всё равно прозвучал чуть тише, чем хотелось.

– Знаю, – ответила Клавдия Григорьевна, не моргая. – Из Твери, да?

– Да. Из Твери.

Она взяла лист бумаги со стола, посмотрела в него, потом на него

– Опыт работы?

– Три года, – быстро сказал Феликс, стараясь не сбиваться. – В районной поликлинике.

– Угу, – кивнула Клавдия Григорьевна, взгляд её был цепкий, тяжёлый. – Значит, практику знаете. Скажите дозировка эфира при удалении восьмого зуба – какая?

Феликс едва заметно моргнул. Внутри сразу закрутилось: числа, схемы, современные протоколы, цифры, к которым он привык, – все эти аккуратные миллилитры, аппараты, шприцы. Но здесь всё было другое. Всё время – другое. Нормы, о которых она спрашивала, он видел только на старых страницах. Память выдавала куски, но не ту точность.

– Эфир… – он потянул паузу, глядя куда-то в стол. – Всё зависит от состояния пациента, – сказал по инерции, будто ещё можно выкрутиться.

– Не морочьте голову, – перебила она, голос стал тонким, резким, – Я спрашиваю конкретно.

В горле пересохло, слова застряли где-то под языком. Он наугад бросил:

– Ну… грамм двадцать… тридцать… – выговорил, будто бросил жребий.

Она прищурилась, взгляд стал узким, острым, как игла.

– Многовато. У нас люди и от пятнадцати грамм вырубаются. Или вы там, в Твери, крепче народом?

Феликс кивнул, выдав слабую улыбку.

– Бывает. Климат, наверное.

Игорь Павлович тихо хмыкнул, но осёкся под взглядом Клавдии.

– Хорошо, – сказала она. – А как вы относитесь к местной анестезии?

– Положительно, – ответил он, не задумываясь. – Она эффективнее, безопаснее...

– Что эффективнее? – перебила Клавдия, хмурясь. – Что вы сказали?

– Ну... местная анестезия, – повторил он, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– У нас говорят – обезболивание, – холодно заметила она. – Не иностранные слова.

Феликс опустил глаза.

– Да, конечно. Я просто... привык.

– Привык, – повторила она и отложила листок. – Ладно. Посмотрим, как вы на деле. Сейчас к вам пациент придёт – удаление, нижний шестой. Игорь, проводи.

Игорь кивнул и жестом позвал Феликса.

– Ну что, доктор, пошли. – Он тихо сказал, когда дверь за ними закрылась: – Не бери в голову. Она всех так щупает.

Стоматологический кабинет встретил тяжёлой, вязкой тишиной и тусклым светом, в котором всё казалось чужим. Комната была тесной, стены покрыты пятнами старой краски, окна зашторены серой марлей. Два кресла стояли рядом, одно совсем потрёпанное, кожа на подголовнике треснула и расходилась веером, будто кто-то годами теребил одно и то же место.

В углу примостилась ржавая бормашина – большая, тяжёлая, на массивной ножной педали, облупленный корпус и перекошенный ремень. Всё выглядело так, словно время здесь остановилось, а техника только ждёт, когда снова ей доверят человеческую боль.

– Вот твоя техника, – с улыбкой сказал Игорь, приоткрывая дверь чуть шире. – Без электричества, зато надёжная. Ей уже лет тридцать, а всё крутится.

Феликс подошёл ближе, медленно провёл пальцами по ручке – металл ледяной, с неровностями, местами даже шероховатый от времени. Рукоятка дрожит, если сильнее надавить, а педаль под ногой скрипит протяжно, будто жалуется на судьбу. В воздухе пахло железом, старой ватой, чуть сладко – и пронзительно пусто.

– Она работает?

– Если сильно ногой давить – да, – кивнул Игорь, прищурившись, будто проверял, как Феликс держит себя в новом пространстве. – Главное, не гони. Потихоньку. А то ремень слетит – потом будешь неделю подбирать, никто не поможет.

Феликс кивнул, стиснув пальцы на подлокотнике. Внутри всё сжалось: «Это всё музей. Но мне придётся делать вид, что я привык».

Он скользнул взглядом по инструментам – щипцы, обугленные зонды, стеклянные банки, где на дне что-то мутное. Воздух в кабинете дрожал – смесь карболки, железа и старого страха.

Дверь скрипнула, в приёмную вошёл первый пациент. Мужчина, лет под сорок, с припухшей щекой и сальной шапкой на голове, шагал тяжело, в руке комкал грязный носовой платок. Запах табака и дешёвых духов тянулся следом.

Он опустился в кресло, поморщился, обхватил щёку, будто надеялся спрятать боль. Взглянул на Феликса исподлобья – с недоверием, с ожиданием, в котором смешались страх и привычная, упрямая усталость.

– Что, доктор, вырвать?

– Да, – тихо сказал Феликс, машинально вытирая ладони о халат. В голове гудело, как перед экзаменом, только тут всё было не понарошку.

Он повернулся к столу, быстро оглядел инструменты. Щипцы – тяжёлые, массивные, с тупыми губками, на стыках выступила ржавчина, будто кровь на старом ноже. Металлическое зеркало мутное, поцарапанное, словно его протирали песком. Ваты почти не осталось – тонкий комок в стеклянной баночке, выцветший, больше похожий на грязный лоскут.

Феликс вдохнул, пытаясь поймать остатки уверенности. Всё здесь казалось не просто старым – уставшим, вытертым до дыр, как и люди за дверью. Но выбора не было: пациент уже смотрел снизу вверх, сжался в кресле, словно готовился к чему-то худшему, чем боль.

Феликс аккуратно взял щипцы, нащупал среди инструментов тонкую зондовую иглу, вяло улыбнулся пациенту – поддержать, не спугнуть, сделать вид, что всё идёт как надо. Внутри же было только холод и та самая мысль: «Делай вид, что ты здесь давно. И никто не узнает».

– А спирт где?

– Кончился, – отозвался Игорь. – Будет через неделю. Карболка есть.

Феликс сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Пальцы чуть дрожали, но он заставил себя дышать ровно, не спеша.

Он работал осторожно, не торопясь – как учился когда-то, только теперь с каждым движением приходилось вспоминать, что у него под руками совсем не современная техника. Щипцы скользили, но держались крепко, зеркало почти не помогало – мутное, всё в пятнах, приходилось угадывать на ощупь. Мужчина зашипел, стиснул подлокотники, но не выругался, терпел, только тяжело дышал через нос.

Когда зуб, наконец, выскочил с характерным щелчком, Феликс вытер лоб тыльной стороной ладони. Дыхание сбилось, но он не выдал себя, только коротко сказал:

– Готово.

Пациент осторожно сплюнул в миску, глухо хмыкнул, посмотрел на Феликса искоса, будто не сразу поверил:

– Быстро. Не больно почти, – пробормотал он, удивлённо, словно такого не ожидал.

– Вот и отлично, – бросил Игорь, бодро махнув рукой. – Иди, полощи карболкой, не заглоти только, а то сам знаешь.

Мужчина вышел, всё ещё держась за щёку. В кабинете стало чуть тише, только воздух зазвенел ещё сильнее. Игорь хлопнул Феликса по плечу – по-дружески, с одобрением.

– Ну, неплохо. Только Клавдия потом придёт, проверит. Она любит наблюдать.

– Зачем?

– А ты как думал? Тут всё под учётом. Кто как лечит, кто с кем говорит. Глаза у неё везде.

Феликс почувствовал, как в груди снова поднимается тревога.

– Она с властями связана, да?

– Говорят, у неё брат в комитете, – шепнул Игорь, оглядываясь. – Так что поосторожнее.

Из коридора послышались чёткие, быстрые шаги – Клавдия Григорьевна возвращалась, каблуки постукивали по доскам в строгом ритме.

– Молодец, – сказала она сухо, окинув взглядом мужчину, который как раз выходил из кабинета, прижимая щёку. – Вроде бы не напортачили.

– Спасибо, – тихо ответил Феликс, не встречая её взгляда.

– Не торопитесь благодарить, – отрезала Клавдия, задержавшись у порога и в упор посмотрев ему в глаза. В её взгляде было что-то тяжёлое, изучающее. – Мы ещё присмотримся.

Она ушла, не оглядываясь, и в воздухе остался её резкий, аптечный запах духов – что-то между камфорой и пижмой, запах, который невозможно спутать. Он цеплялся к одежде, к коже, будто пометка: была здесь, запомнила.

Игорь покачал головой, чуть улыбнулся, словно извиняясь:

– Видишь, я же говорил. Она никому сразу не верит. Тут все под лупой.

Феликс сел на низкий табурет, осторожно положил щипцы на стол. Металл в руке ещё чуть вибрировал, но он понимал – это не инструмент дрожит, а он сам. Пальцы покалывало, словно их только что отморозили.

Из коридора донёсся приглушённый шёпот. Игорь, перегнувшись через порог, говорил с другим санитаром:

– Гляди, как ловко зуб выдрал. Только странный он какой-то, этот Серебряков. Не по-нашему. Не здешний.

Феликс сделал вид, что не слышит, уставился в стол, медленно расправляя халат. Но внутри уже знал – теперь каждое его движение будут отмечать. Наблюдение началось, и эта мысль гудела в голове, словно комар под лампой.

Глава 17

Стоматологическое отделение гудело приглушённо – за стенкой стонал кто-то старый, в коридоре хлопнула тяжёлая дверь, где-то дальше щёлкнула рама окна. Воздух был плотный, мутный от запаха карболки и несмытого железа, всё здесь словно тянуло на себя давнее – привычное, но всё равно чужое.

Феликс стоял у кресла, возился с бормашиной: педаль заедала, ремень то и дело соскальзывал, приходилось ловить его рукой, надеясь, что никто не видит этой неуверенности. Каждое движение – будто под взглядом сразу нескольких человек.

У окна, в полутени, стояла Клавдия Григорьевна, сложив руки на груди. Она смотрела, не мигая, в заледеневший двор, но на самом деле – на Феликса, следя за каждым движением, ловя мелочи. В уголке рта затаилась упрямая складка.

Игорь суетился у шкафа, перебирал инструменты, что-то бурчал себе под нос, голос у него был ворчливый, как у усталого механика:

– Кусачки эти опять ржавые… хоть бы смазали, а то потом сама ж жаловаться будет…

– Не бурчи, – тихо бросила Клавдия, даже не обернувшись. – Лучше смотри, чтобы пациентку не напугал раньше времени.

В этот момент в кабинет ввели женщину в сером платке. Щека у неё была припухшая, губы дрожали, взгляд тревожный, будто она ждала не лечения, а приговора.

– Анна Сергеевна, – представил её Игорь, помогая усесться в кресло. – Вот наш новый врач, Фёдор Серебряков. Из Твери прибыл.

– Из Твери? – она вскинула брови, задержала взгляд на Феликсе, словно пыталась вспомнить, нет ли за ним какой-нибудь тайны. – А чего ж к нам занесло? У нас своих без дела полно.

– Работа, – ровно ответил Феликс, стараясь говорить спокойно, без тени нервозности. – Где дадут, там и живу.

– Ну, – она вздохнула, поёжилась и тяжело опустилась в кресло, держась за щёку. – Если только вы мне эту пакость выдерете. Я уже две ночи не сплю, сил нет.

Феликс надел перчатки – те оказались слишком большими, болтались на пальцах, резина натягивалась только на костяшках. Он взглянул на Клавдию: та кивнула коротко, сдержанно, будто давала сигнал начать экзамен.

Он медленно подошёл, присел рядом с креслом, пальцы ощупывали больной зуб через слой ваты, и весь кабинет будто притих, замер, ожидая первого движения.

– Действуйте, товарищ Серебряков. Покажите, как там в Твери лечат, – сказала Клавдия, холодно, будто оценивая не только его, но и весь воздух вокруг.

Феликс медленно приблизился к креслу, попытался улыбнуться пациентке, но вышло натянуто. Взял мутное зеркало, заглянул в рот – зуб почти не держался, корень разрушен, десна набухла, откуда-то тянуло слабым, знакомым запахом гноя и железа. В голове машинально прокрутились современные приёмы: рентген, антибиотики, аккуратная экстракция, – но здесь всё было иначе. На столе только ржавая бормашина, миска с мутной карболкой и инструмент, которому уже больше лет, чем ему самому.

– Придётся удалять, – сказал он, убрав зеркало и стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Так удаляйте же, что вы мурыжите, – вспылила Анна Сергеевна, стискивая в руках серый платок, будто искала в нём спасение.

Игорь молча протянул щипцы, бросил тихо:

– Осторожнее, товарищ доктор. У этого ручка шатается, не выроните.

Феликс взял щипцы, покрутил в руке, проверил, не выпадет ли часть инструмента на пол. Внутри всё дрожало – не страх, а острое, нервное напряжение: каждое движение словно под прицелом. Любой непривычный жест – и Клавдия сразу заметит, у неё глаз острый.

Он приготовился, сделал надрез десны, движение вышло чуть резче, чем хотел. Анна вскрикнула, дёрнулась всем телом.

– Потерпите немного, – тихо сказал Феликс, стараясь говорить успокаивающе. – Сейчас подействует обезболивающее.

– Эфир-то? – спросила она сквозь зубы, морщась от боли.

– Нет, местное, – вырвалось у него автоматически. – Анестетик.

– Что? – переспросила она, растерянно взглянув на него. – Что вы сказали?

Он замер, на мгновение в комнате стало так тихо, что слышно было, как в углу щёлкнула капля в миску.

– Обезболивающее, – быстро поправился он. – Так, по привычке сказал.

– А-а, – буркнула Анна, нервно усмехнувшись. – Иностранное, наверное. Всё у вас, докторов, заграничное…

Клавдия не шевельнулась, не сказала ни слова – только чуть приподняла бровь, и в этом движении читалось: «Смотрю, слушаю, жду».

Он работал медленно, стараясь не спешить: щипцы заскрипели, упёрлись в шершавую эмаль. Зуб не поддавался сразу – корень держался, как будто цеплялся за жизнь. Феликс изменил угол, чуть сильнее надавил, почувствовал, как инструмент начал скользить, и наконец корень с хрустом вылетел. Анна вскрикнула – звонко, отчаянно, но тут же выдохнула облегчённо, будто вместе с этим зубом вышел и ночной страх.

– Всё, – сказал Феликс, кладя зуб в лоток, показывая, что работа закончена. – Готово.

– Ишь ты, быстро, – хмыкнула Анна, вытирая уголок рта платком. – А теперь что, повязку?

– Сейчас обработаем, – отозвался он, тянуясь за ватой. Банка была почти пуста – остались только несколько серых комочков.

– Игорь, у вас тут с материалами беда, – тихо бросил он через плечо, не отрываясь от работы.

– Да где их взять, – пожал плечами Игорь, подходя ближе. – План не дали, значит, нет. Карболка есть – и то счастье.

Феликс осторожно наклонился к Анне, промыл ранку раствором, стараясь не задеть воспалённое место. Женщина шептала, больше себе, но голос дрожал от надежды:

– А правда, доктор, теперь какие-то новые лекарства есть? Против гноя? Мне соседка говорила, будто в Москве уже дают.

– Ну... – начал он, но тут же почувствовал, что лишнее. – Есть, конечно. Такие… антибиотики.

– Анти… что? – Анна удивлённо приподнялась, посмотрела на него широко.

Сзади послышался шорох: Клавдия подняла голову, её глаза стали острыми, будто режут.

– Что вы сказали? – коротко спросила она.

Феликс застыл, на секунду всё вокруг сжалось.

– А… – он натянуто улыбнулся, не глядя ей в глаза. – Я, это… пошутил. Новое название, антисептик по-нашему.

– А-а, – протянула Анна, успокаиваясь. – Ну, думаю, чудно звучит. Анти… ботики, – рассмеялась и тут же зашипела от боли, сжалась в кресле.

Клавдия не ответила, только взгляд стал холоднее, чуть настороженнее.

Чтобы отвлечь всех, Феликс заговорил первым, голос чуть дрогнул, но он заставил себя говорить буднично:

– Вам бы, конечно, соседние зубы проверить. Возможно, воспаление идёт глубже, по корню. Лучше бы сделать рентген.

– Что сделать? – удивилась Анна, приподнялась на локте.

– Ну… снимок, – быстро поправился он. – Есть такой аппарат, просвечивает.

– Ой, – Анна усмехнулась, махнула рукой. – Чудеса! Через щёку смотреть будете, доктор?

Игорь фыркнул, посмеиваясь, а в голосе у него прозвучала что-то тёплое:

– Слышала, Клавдия? Наш Фёдор, гляди, из будущего! Через щёку смотреть собрался!

Клавдия не улыбнулась. Она только сузила глаза и на секунду задержала взгляд на Феликсе – холодный, выжидающий, будто задавала немой вопрос: «Кто ты, на самом деле?»

– Замолчи, Игорь, – отрезала Клавдия, и голос её вмиг сделал комнату теснее. Она медленно повернулась к Феликсу, изучая, будто проверяя на свет каждую черту лица. – Интересно, откуда у вас такие сведения, товарищ Серебряков?

Феликс почувствовал, как тонкая волна холода поднимается вдоль позвоночника, будто кто-то приложил ледяной металл к лопаткам.

– В Твери слышал, – сказал он, как можно спокойнее. – Говорили, где-то уже применяют. Я, правда, сам не видел.

– Где-то, – протянула Клавдия, с каким-то едва заметным сомнением. – Ну что ж, возможно.

Анна поднялась с кресла, медленно поправила платок, оглянулась с благодарностью:

– Спасибо, доктор. Хоть сейчас отпустило. А то, думаю, с ума сойду с этой болью.

– Полощите тёплой водой с солью, – посоветовал он. – И не ешьте твёрдого пару дней.

– Ага, – кивнула она, чуть улыбнувшись, и вышла, прихрамывая, придерживаясь за косяк.

Дверь медленно захлопнулась, и в кабинете стало тихо, только запах карболки да жужжание мухи под потолком.

Клавдия подошла ближе, облокотилась на стол так, что тень от её плеча легла прямо на руки Феликса.

– Скажите, товарищ Серебряков, – тихо сказала она, – у вас странные выражения. И приёмы… не как у нас принято.

– Просто… привычка, – выдавил он. – Учился у старого врача. Он любил всё новое, новые слова, приёмы.

– Новые слова – это опасно, – заметила Клавдия, доставая потёртую тетрадь. Взяла ручку, записала что-то коротко, отрывисто. – Особенно если не знаешь, кто их придумал.

Он молчал, будто язык прилип к нёбу.

Тишину нарушил Игорь, стараясь разрядить атмосферу. Голос у него был весёлый, но неуверенный:

– А работает-то ловко! Не как наши – без шума, без треска. Прямо как из другого века, ей-богу!

Он рассмеялся, но смех быстро затих под взглядом Клавдии. Она даже не повернулась к нему. Только посмотрела на Феликса – внимательно, долго, будто искала то, что другим не видно.

– Из другого века, значит, – тихо повторила она, с ноткой угрозы или шутки, сам не разберёшь. – Посмотрим, из какого.

Феликс кивнул, чувствуя, как внутри пересохло, будто пил песок.

Когда Клавдия вышла, захлопнув за собой дверь, Игорь быстро наклонился и прошептал:

– Не обижайся. Она всех щупает, с новыми – вдвойне. Но ты, Федя, полегче. Эти слова твои… чёрт их знает, кто услышит.

Феликс снова кивнул, не отвечая. В груди медленно оседало что-то тяжёлое, холодное.

«Из другого века… если бы ты знал, насколько близко попал», – подумал он.

В кабинете повисла тишина, только знакомый скрип вдруг напомнил о себе – педаль бормашины медленно вращалась по инерции, словно старая техника тоже умела слушать и ждать, как все здесь.