Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 351 страниц)

– Ну что, Петрович, – спрашиваю, – готов?

– Готов, – тихо отвечает Петрович.

Нескольких часов ему хватило, чтобы помыться, побриться и даже переодеться и почистить ботинки, что меня несказанно радует, поскольку стоит Петрович вплотную ко мне. Правда, шляпа на нем та же, но это даже хорошо – человек должен быть узнаваем.

– Давай, – командую.

– Подождите, – раздается сзади. – Я с вами!

Ирина. Вот, черт, теперь я понимаю, отчего она никак не может пройти стажерскую практику.

– Что будем делать? – шепотом осведомляется Петрович.

– Пока ничего, – вздыхаю в ответ и жду, когда мой стажер приблизится на достаточное расстояние, чтобы я мог, не повышая голоса, высказать ему все, что я думаю.

– Ты, главное, не волнуйся, – Ирина останавливается в трех шагах от нас. – Я запрограммировала корабль на автоматическое возвращение на Землю, в случае, если мы сами не вернемся в течение трех суток.

– А если трех суток нам не хватит? – спрашиваю.

– Чему быть, того не миновать, – пожимает она плечами. – Прости, но я не могу отпустить тебя… вас одних.

– Характер не позволяет? – я искренне надеюсь, что мой голос переполнен ядом.

– Неважно что. Главное – не позволяет.

– Не быть тебе курьером.

– Значит, не быть. Но сейчас я иду с вами.

– Черт с тобой, – говорю, потому что сказать мне в данной ситуации все равно нечего. – Но предупреждаю. Начнешь показывать характер и дальше, буду ставить на место. Вплоть до применения физической силы.

– Согласна, – быстро отвечает Ирина. В темноте не видно, но мне почему-то кажется, что отвечает она с улыбкой.

После того, как Петрович кладет ладони на Яйцо, все происходит так, как он и рассказывал. Секунд, наверное, через пять. Как будто кто-то незаметно убирает одну реальность и вместо нее подсовывает другую. Так быстро, что заметить момент подмены невозможно. Вот только что мы стояли на дне котлована в Первограде, что на планете Гондвана, а в следующее мгновение под нашими ногами оказывается проселочная дорога, над головой – ночное, затянутое облаками, небо, а в сотне шагов впереди светится окно придорожного строения.

– Получилось, – выдыхает Петрович. – Что я говорил? А вы не верили.

– Это то самое место? – спрашиваю, оглядываясь по сторонам.

– Оно, – подтверждает Петрович. – В точности. Только время другое. Сейчас тут ночь, а тогда был вечер. Пошли?

– Одну минуту.

Я стою и пытаюсь глазами, ушами и носом уловить хоть малейший признак того, что окружающее нас пространство смоделировано искусственно или каким-либо образом нам внушено. Не ловится. Свет и тень, крик ночной птицы и ветер в листве, запах травы и земли – все настоящее. Или кажется таковым с высшей степенью достоверности. Присаживаюсь на корточки, дотрагиваюсь пальцами до чуть влажной от вечерней росы дороги. Нет, не чувствую различий.

– Это Земля? – осведомляется Ирина.

Хороший вопрос. Лично у меня нет на него ответа. Во всяком случае, пока. Молчит и Петрович. Да и откуда ему знать?

Я выпрямляюсь и вижу, как в здании у дороги открывается и закрывается дверь – желтоватый электрический свет на секунду вырывается в ночь и тут же пропадает.

– Зажгите фонарь, – просит Петрович. – Я думаю – это Маша.

Я зажигаю и тут же гашу фонарь. И так три раза.

– Эй! – доносится до нас женский голос. – Это вы? Идите сюда! Это я, Маша!

– Мы идем! – кричит в ответ Петрович, но, надо отдать ему должное, с места не двигается и выжидательно смотрит на меня.

– Пошли, – командую я.

Маша ожидает нас на крыльце и, когда мы подходим, здоровается и предлагает войти в дом. Мы не отказываемся. Хозяйка, одетая в штаны, очень напоминающие джинсы, и рубашку, ведет нас в гостиную (это явно не то помещение, о котором рассказывал Петрович) и усаживает в кресла, полукругом расположенные перед камином. В камине, как и положено, горит живой огонь. Гостиная довольно ярко освещена свисающими с потолка электрическими светильниками. Во всяком случае, мне кажется, что светильники электрические.

– Ну что ж, – говорит Маша, усаживаясь с нами в одно из кресел. – Вижу, что Петрович привел гостей. Давайте знакомиться. Я – Маша. Хозяйка этого дома, искусственно созданное разумное существо. На самом деле меня зовут иначе, но земное имя Маша, как мне кажется, подходит лучше всего.

– Ага, – говорю. – Значит, вы не с Земли.

– В этом не может быть не малейшего сомнения, – улыбается она. – Насколько я знаю, на Земле пока не научились создавать разумных существ.

– Где дети? – беру я быка за рога. – Учтите, если хоть с одним из них что-нибудь случиться…

– То что будет? – красиво приподымает бровь она. – Но могу вас успокоить – с детьми все в порядке, это я знаю совершенно точно. Все они живы и чувствуют себя хорошо.

– Зачем вы их забрали? И кто вы такие вообще?

– Я их не забирала. Наоборот, я и мои… единомышленники, скажем так, были против данной акции. Но, к сожалению, мы оказались в серьезном меньшинстве. Что же касается второго вопроса, то это длинный разговор.

– А мы никуда не торопимся, – говорит Ирина.

– Да, – подтверждает Петрович. – Торопиться нам совершенно некуда.

– Что ж, – вздыхает Маша, – попытаюсь…

Тут она замолкает и, хмурясь, поворачивает голову к окну. Что такое… Окно распахнуто, ветер шевелит занавески, и вместе с ним до меня доносится смутно знакомый звук. Я не сразу понимаю, что это такое.

– Лошади? – удивляется Ирина.

Копыта! Ну, конечно же – это стук копыт. Он приближается, и теперь слышно, что лошадей несколько. Как там это называется, дай бог памяти… Эскадрон? Табун?

Мелькает за окном огонь факелов, доносится конское ржание. Хлопает наружная дверь. Решительные шаги. Распахивается дверь в гостиную, и входят четверо мужчин. Плащи, сапоги со шпорами, шляпы. Только шпаг не хватает. Я уже совершенно ничего не понимаю и вопросительно гляжу на нашу хозяйку, которая медленно встает с кресла навстречу, как мне кажется, не больно-то ожидаемым гостям.

Мужчины занимаю классическую позицию: один у окна, второй у дверей, третий на подхвате. Четвертый же садится в свободное кресло к нам лицом и небрежно закидывает ногу за ногу. Шляпа при этом остается у него на голове, что лишний раз подтверждает, во-первых, его начальственный статус в этой компании, а, во-вторых, не дружественность данного визита, – все-таки здесь дамы. Хотя, с другой стороны, откуда мне знать, в чем у них проявляется дружественность и галантность, а в чем нет? Петрович, вон, тоже шляпу не снял, но Петрович – это особая статья.

– Чем обязана? – Мария вновь садится и, как мне кажется, демонстративно тоже закидывает ногу за ногу.

– А то ты не знаешь? – ухмыляется главарь. Глаза у него, как и положено главарю, льдисто-голубые, губы и нос тонкие, лицо худощавое, на вид – мой ровесник или чуть старше. – Мы же договорились, вроде бы. Кто эти люди?

– Мы-то люди, – вступаю я. – А вот вы кто такие?

– Это неважно, – отмахивается голубоглазый и продолжает, обращаясь к Маше. – Я жду ответа. Не заставляй меня применять силу.

– Силу? – переспрашиваю я с максимальной иронией, на какую только способен.

– Вы бы помолчали, – советует главарь. – Я не с вами разговариваю.

– Зато я разговариваю с вами! – немедленно отвечаю цитатой из самого известного романа Дюма. Видимо, облачение незнакомцев манера их поведения вместе с сопутствующими обстоятельствами так действует. Странно, раньше я как-то не замечал в себе особой склонности к мушкетерской романтике.

– Хорошо, – он обращает на меня взор своих голубых глаз. – Давайте поговорим. Но только коротко, потому что времени мало. У меня, во всяком случае. Как я понимаю, вы явились сюда, чтобы узнать о судьбе детей? Так вот, с детьми все хорошо. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Нет, – качаю головой. – Вы совершенно меня не удовлетворили, потому что любопытство здесь не при чем. Мы прибыли не для того, чтобы узнать судьбу наших детей, а для того, чтобы вернуть их домой.

– Этого не будет, – заявляет главарь, как мне кажется, весьма нагло. – Они нам необходимы здесь, и они здесь останутся.

– Вам не кажется, что это жестоко и негуманно по отношению к нам, людям? – намеренно увожу разговор чуть в сторону.

– Может быть, – соглашается он. – Но у нас нет другого выхода. Иначе цивилизацию наших хозяев не возродить. А мы и были созданы именно с этой целью. Вы знаете, что мы искусственные разумные существа?

– Знаю, – говорю. – Но, по-моему, ключевое слово здесь «разумные».

– Ключевое слово – «искусственные». А нам требуются настоящие. То есть, ваши дети. Могу заверить, что ничего плохого с ними не случится. Просто они дадут новую жизнь цивилизации, которая старше не только вашей Земли, но и всей галактики Млечный Путь.

– А у них вы спросили? Или у нас?

– Зачем? – удивляется он. – И так понятно, что вы не согласились бы. Ничего страшного. Вас, людей, много, нарожаете еще.

– Ах ты, сука! – вскакивает со своего кресла мой стажер. – Да я тебе сейчас глаза выцарапаю!

Во время всего разговора я стараюсь думать очень быстро. И частично мне это удается. Во всяком случае, я успеваю понять, что здесь что-то не так. Если бы этот главарь мог, он уже бы вышвырнул нас. Или вообще не допустил нашего появления с самого начала. Но мы здесь. И совершенно не важно в данном случае, где именно это «здесь» находится. Главное – здесь, и где-то здесь наши дети. А это значит…

Додумать мысль до самого конца времени мне не хватает, но это уже не важно, потому что наступает пора не думать, а действовать.

– Вы мне надоели, – сообщает главарь и, повернув голову к своим «гвардейцам» (так я их про себя окрестил), добавляет. – Уберите их отсюда. Совсем.

Если дошло до драки, то бить нужно так, чтобы противник не встал. Этому меня учила жизнь, и я не разу не усомнился в справедливости ее уроков. В следующее мгновение мое кресло летит в того, кто занял позицию посреди комнаты. Летит удачно – оба падают на пол. За это время я успеваю очутиться рядом с главарем и с ходу наношу ему удар в челюсть. Он как раз быстро встает мне навстречу, и скорость его тела складывается со скоростью моего кулака. Плюс наши массы (я, между прочим, вешу 82 кило – только мышцы и кости, никакого жира). Все вместе дает замечательный результат: противник на спине и не двигается. Правда, я в кровь разбиваю костяшки пальцев, но обращать на такое пустяк нет времени, потому что на меня кидаются оставшиеся двое – от окна и от двери. Да и третий, которого я сшиб креслом, уже на ногах… Недолго он на них остается. Краем глаза вижу, как Петрович хватает лежащую у камина кочергу, подскакивает и бьет «гвардейца» по голове. С залитым кровью лицом, тот падает, но Петрович и сам немедленно получает сильный удар в лицо от того противника, который двигался на меня со стороны дверей… Затем я теряю контроль над общим ходом событий, так как «оконный» и «дверной» оказываются умелыми ребятками, и мне некоторое время приходится весьма туго. Я пропускаю несколько тяжелых ударов, которые сбивают мне дыхание, отступаю к стене, мне удается один раз попасть в одного из них ногой, затем я вижу, как Ирина с пронзительным криком прыгает на спину второго и вцепляется ногтями ему в щеки, но тот резким круговым движением сбрасывает ее с себя и снова кидается вперед…

В конечном счете я обнаруживаю себя придавленным к полу телом одного из «гвардейцев». Тело совершенно неподвижно и весит, как мне кажется, не меньше центнера. Спихиваю его в сторону, не без труда поднимаюсь на ноги и оглядываю поле битвы.

Все четверо живописно лежат и не шевелятся.

Кресла, кроме того, в котором, ошеломленно-испуганно хлопая глазами, сидит искусственное разумное существо Маша, перевернуто. Тут и там на полу видны пятна крови.

Мои все целы, хоть и растрепаны. Под правым глазом Петровича уже наливается роскошный фонарь, а у Ирины, кажется, разбита верхняя губа. Но вид бравый – хоть сейчас опять в бой. Петрович, как родную, держит наготове кочергу, Ирина – ножку от кресла. Интересно, она сама ее отломала?

– Очень хорошо, – говорю. – Благодарю за помощь. Теперь этих уродов надо связать, пока не очухались.

– Не надо, – подает голос Маша. – Они теперь очень не скоро… очухаются.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю себя. А они такие же.

– Скажите, – задаю вопрос. – А в этом…мире есть, кроме нас и наших детей, хоть одно не искусственное разумное существо? Желательно из тех, кто обладает ответственностью и принимает решения?

– Нет.

– Ясно. Тогда почему я должен вам верить?

– Потому что я приняла решение, – она делает ударение на «я».

– Какое же?

– Я пойду с вами и постараюсь помочь вернуть детей. Сама я ничего не могла сделать. Этика.

– Очень хорошо. Куда и когда идти?

– Сейчас. У нас не очень много времени. С каждым часом вернуть детей будет все труднее. Здесь не очень далеко, а идти не надо – кони у крыльца. Только возьмем шляпы и плащи. Для маскировки. Не уверена, что в случае чего это поможет, но все-таки.

– У этих? – киваю на «гвардейцев»?

– Да.

– У меня своя шляпа есть, – гордо сообщает Петрович. – И я умею ездить верхом.

– Сережа, – обращается ко мне Ирина, – тебе не кажется, что все это сильно отдает каким-то безумием? Кони, шляпы, плащи… Что вообще здесь происходит? И потом, не знаю, как Петрович, а я не умею ездить на лошади!

– Это не трудно, – говорит Маша. – Я покажу.

– Чепуха какая-то! – фыркает мой стажер. – Сон и бред.

– В этом есть доля истины, – соглашается Маша. – Все, что вы видите вокруг себя, чувствуете и ощущаете, в какой-то мере смоделировано вашим подсознанием. Но это вовсе не значит, что вы находитесь вне определенной реальности.

– Что это значит? – хмурится Ирина.

– Это значит, – поясняю, – что надо не рассуждать, а действовать. На коней и – вперед. Это приказ. Кстати, я тоже не умею ездить на лошади.

Петрович и в самом деле оказывается неплохим наездником и дает пару дельных советов. Как ни странно, мы с Ириной приспосабливаемся довольно быстро, да и кони наши на редкость послушны. Едем шагом, сквозь прореху в тучах время от времени выглядывает, очень похожая на земную, луна и освещает проселочную дорогу и, подступающий к ней с обеих сторон, лес.

«Все-таки чертовски дешевая романтика, – думаю я. – Вот уж не ожидал, что мое подсознание набито такой чепухой. Если еще в конце пути окажется средневековый город, окруженный крепостной стеной… Нет, как только все это закончится, надо будет всерьез собой заняться. Книги, что ли, хорошие и умные почитать. И вообще…»

Что именно «вообще» додумать я не успеваю, потому что Маша, которая едет впереди, оборачивается и говорит, что надо прибавить ходу – ночь не бесконечна, и хорошо бы попасть на место до рассвета.

– Галопом? – спрашивает Ирина, и в голосе ее слышится откровенный ужас.

– Следуйте ритму, – советует Маша. – И не бойтесь, эти кони вас не сбросят.

– И опирайтесь на стремена, – подсказывает Петрович. – Они для этого и предназначены.

Следующие двадцать минут превращаются для меня в сущую пытку. Тот, кто думает, что впервые в жизни лететь на коне галопом сквозь ночь большое удовольствие – жестоко ошибается. Тут бы просто в седле удержаться… Какого черта, в конце концов! Почему именно лошади, а не, скажем, велосипед?! Прекрасно управляемое, простое и довольно быстрое транспортное средство. Опять же, тихое – никакого тебе стука копыт на всю округу. И безопасное – высота, с которой, ежели что, придется падать, гораздо меньше высоты конской спины…

Город вырастает за ближайшим поворотом.

Мы снова переходим на шаг, я с облегчением перевожу дух и усмехаюсь про себя: так и есть – крепостные стены, факела на башнях, горбатый мост через ров. Хорошо еще не подъемный. Кажется. Неужто и стража на воротах?

Слава Разуму, обошлось без стражи. А с учетом того, что наряду с факелами я вижу и явно электрический свет в окнах, и улица, по которой мы въезжаем в город, мощена брусчаткой, а не грубым булыжником, у нашего коллективного подсознания еще есть шанс оправдаться в наших же глазах. Прохожих на улицах мало, и пока, судя по всему, никто из них не обращает внимания на четверых, закутанных в плащи, всадников. Но это пока.

– Маша, – негромко окликаю я, – вы хоть скажите, к чему нам готовиться – к драке или разговору?

– Это уж как получится, – тихо отвечает она, натягивая поводья, чтобы наши кони поравнялись. – Но я очень надеюсь, что обойдется без того и другого. Потому что разговор легко опять может перейти в драку. И закончится, она скорее всего, тем, что вас вышвырнут отсюда навсегда. А может быть даже… – она прерывается подыскивая формулировку помягче, но не находит и говорит прямо. – Может быть, даже убьют. И тогда уже детей точно не вернуть. Если нам… то есть вам удастся остановить часы на Ратуше…

«Ну, разумеется, – думаю. – Часы. Кто бы сомневался. Нет, с подсознанием надо точно что-то делать – набито штампами по самое… сознание».

– Господи, – доносится до меня шепот Ирины, которая словно только что прочла мои мысли. – Какая еще Ратуша? Какие часы? Почему так банально?

– Ратуша городская, естественно, – поясняет Маша. – Что же касается банальности… Хм, не знаю. По-моему, уж лучше часы, чем какой-нибудь термоядерный реактор или гравигенератор.

Она поворачивает коня в узкий, освещенный редкими фонарями, переулок, который совершенно неожиданно упирается в довольно обширный пустырь. Здесь мы оставляем коней пастись на травке и дальше идем пешком. Надо сказать, что лично мне первые несколько десятков шагов даются с немалым трудом. Кошусь на Ирину и вижу, что мой стажер также не слишком уверенно передвигает ноги.

– Чтобы я еще раз села на лошадь или коня… – бормочет она. – Как вы себя чувствуете, Петрович?

– Честно сказать, давненько мне не было так хорошо, – признается Петрович, и я искренне за него радуюсь. Хоть кому-то хорошо…

Маша ведет нас безлюдными переулками. Здесь нет фонарей, и лишь слабый свет из редких не спящих окон позволяет не спотыкаться в темноте. Если таков средневековый город, то я предпочту современные. Впрочем, откуда мне знать, каковы на самом деле были средневековые города? Если то, что мы видим вокруг, всего лишь бредни нашего подсознания, реализованные при помощи каких-то неведомых технологий… Запутанная история, и я даже не уверен до конца, что мне хочется ее распутывать. Единственное, что я знаю совершенно точно – детей надо вернуть. Любой ценой.

– А что это за цивилизация хозяев, которую нужно возродить при помощи наших детей? – обращается к Маше Ирина, словно прочитывая мои мысли.

– Это очень древняя и давно исчезнувшая цивилизация, – не слишком охотно, как мне кажется, отвечает Маша. – Если совсем откровенно, то мы даже не знаем, погибла ли она или перешла на какой-то иной уровень развития. Но в этой Вселенной ее нет точно. А мы, искусственные разумные существа, и были созданы ею когда-то с той целью, чтобы в случае чего способствовать возрождению. Но здесь очень много непонятного и для нас самих. Например, время.

– Время? – переспрашивает Петрович.

– Да. Мы совершенно не представляем себе, сколько прошло времени с момента нашего создания до этой минуты. Мы как будто спали, а потом вдруг проснулись и получили возможность действовать.

– Черное Яйцо, – понимающе кивает Петрович. – Зря мы его не закопали обратно.

– Все дело в том, – продолжает Маша, – что мы не роботы. У нас есть предназначение, но нет жесткой программы, которую мы обязаны выполнить любой ценой. Поэтому я вам и помогаю. Но для кого-то из нас, предназначение сильнее любой программы.

– Но не для тебя? – уточняю я, неожиданно для самого себя переходя с ней на «ты».

– Не для меня, – подтверждает Маша. – Все, мы пришли.

Перед нами открывается городская площадь с громоздким трехэтажным зданием посередине, из которого тянется к небу квадратная высокая башня. На самом верху башни, освещенный подвесным фонарем, виден циферблат часов с римскими цифрами. Кованые черные стрелки (а какие же еще, черт возьми?) показывают без двух минут три часа ночи. Или утра. Как больше кому нравится.

– Эти часы? – киваю на башню.

– Да, – говорит Маша. – Если их остановить, – любым способом – запущенные процессы с детьми и многие другие, сопутствующие им, тоже остановятся. И все вернется на круги своя. Станет, как было.

– Ты в этом уверена?

– Почти. Но другого пути я не знаю все равно.

– А мы? – спрашивает Петрович.

– Скорее всего, вернетесь в свой мир.

– Скорее всего… – хмыкает Ирина. – Это мне нравится.

– Поймите, – терпеливо говорит Маша. – Я ведь даже не знаю точно, что будет с нами, искусственными существами. А ведь нам тоже хочется жить. Мне, например, хочется.

– Хорошо, – говорю я. – Но где гарантии, что это снова не повторится, и ни взрослые, ни дети больше не исчезнут? И что нам делать с этим вашим чертовым Яйцом? Уничтожить?

– Гарантия состоит в том, что у нас элементарно не хватит энергии на еще один такой глобальный эксперимент.

– Энергию можно накопить.

– Да, но на это нужно очень много времени. Даже нам. Возможно, сотни лет в вашем исчислении. И вообще… не так это просто, как на первый взгляд кажется. А уничтожить Яйцо вы все равно не сможете, так что пусть это вас не беспокоит.

Я хочу задать следующий вопрос, но тут часы начинают бить. Три гулких удара следуют один за другим, и тягучий их звук долго гаснет в окружающей ночи.

– Скоро рассвет, – замечает Маша.

– Ну, не так уж и скоро, – говорю я. – Ладно. Как до этих часов добраться-то?

– Думаю, по лестнице, – отвечает она. – Там, внутри, наверняка должна быть лестница. Но я с вами пойти не могу.

– Почему?

– Не могу. Просто не могу – и все. Примите это как неоспоримый факт.

– А как мы войдем внутрь?

– Двери должны быть открыты. А дальше – по обстоятельствам. Поймите, я ни разу там не была и совершенно не представляю, с чем вам придется столкнуться.

Лестница кажется бесконечной, и теперь я понимаю, что имела в виду Маша, когда говорила, что рассвет близок. Но пока еще, все-таки, ночь. Фонарик не нужен – каждый пролет освещается укрепленным в стене факелом, но мне уже надоело удивляться шуточкам нашего (моего) подсознания.

Я поднимаюсь первым, за мной – Ирина, замыкает шествие Петрович. Он громко часто дышит, и нам с Ириной приходится замедлять шаг. Однако отдыхать некогда, да и цель близка – вот он, последний лестничный пролет, за которым – дверь.

Только бы она оказалась не заперта… Но с какой стати? Вошли-то мы сюда свободно. И не встретили на всем пути ни единой живой искусственной души. Искусственная душа. Смешно звучит. Интересно, у созданных искусственно разумных существ есть душа?

Времени додумать эту мысль у меня не остается – лестница заканчивается.

Так. Все-таки заперта.

Отхожу краю площадки, разбегаюсь и бью плечом. Слышен треск, дверь поддается, но не открывается. Бью ногой. Есть, открылась. Темень и пыль. И звук. Равномерное постукивание и пощелкивание работающего механизма.

Фонарь у меня на поясе, но я почему-то снимаю со стены факел и шагаю за порог.

– Да уж, – говорит за моим плечом Ирина. – И как это остановить? Тут часовщик нужен.

– Или заряд взрывчатки, – бормочу я.

Вот уж не думал, что гигантский механизм башенных часов может внушить такое уважение. Совершенно не понятно, как он работает.

– Ничего сложного, – подает голос Петрович. Он все еще тяжело дышит и держит в руках еще один факел, который, вероятно, снял со стены пролетом ниже. – Нужно сунуть что-нибудь прочное между вон теми двумя шестернями – и все. Часы остановятся.

– Лом? – спрашиваю.

– Сойдет и факел, думаю. У него железная рукоять, если вы заметили.

И в самом деле.

– Тогда, – говорю, – не будем терять времени.

– Подождите, – останавливает меня Петрович. – Это должен сделать я. А вам нужно спуститься вниз. Как можно скорее.

– Ничего не понимаю, – признается Ирина. – Почему?

– Потому что велика вероятность того, что после остановки часов мы окажемся в нашем мире ровно на той же высоте над землей, на какой находимся сейчас, – спокойно объясняет он. – Я понял это минут десять назад.

Я прикидываю высоту башни, и мне становится не по себе.

– А может быть, и не окажемся, – говорит Ирина. – Мы же не под землей очутились, когда попали сюда из котлована.

– Вы готовы рискнуть? – спрашивает Петрович.

– Жребий, – говорю я, подумав ровно секунду. – Тянем оба.

– Еще чего! – возмущается Ирина. – Даже и не думайте. Тянем все трое.

– Нет, – качает головой Петрович, неторопливо лезет за пазуху и достает оттуда предмет, в котором я не сразу, но все же опознаю древний револьвер.

– Семейная реликвия, – объясняет Петрович. – Не пропил. Как чувствовал, что пригодится. Учтите, он исправен и заряжен. Не вынуждайте меня нажимать на спусковой крючок.

– Что ж ты его не вытащил, когда мы с этими дрались… там…за городом? – спрашиваю, пытаясь найти выход из ситуации.

– Забыл, – говорит Петрович. – Вы… это. Бегите вниз. Спорить бесполезно, я уже все решил. Ну?

Он поднимает револьвер и взводит курок.

Уже светает, когда мы добираемся до гостиницы. Только покинув кабину флаера, я понимаю, как сильно устал – ноги подкашиваются, мутится в голове. Ирину тоже не переполняет энергия – она чуть не виснет на моей руке, и со стороны мы, вероятно, напоминаем влюбленную парочку, которая возвращается в гостиничный номер после бурно проведенной ночи в злачных заведениях города. Что ж, как минимум первая часть данного наблюдения была бы верна – ночка и в самом деле выдалась бурной. Впрочем, наблюдать за нами в столь ранний час некому – улицы все еще пусты.

Ночной портье провожает нас безразличным взглядом, мы поднимаемся к себе на этаж и расходимся по номерам. Чувствую я себя совершенно опустошенным, как душевно, так и физически, нет сил даже на душ, поэтому, кое как раздевшись, ныряю под одеяло и расстаюсь с окружающей действительностью на ближайшие четыре часа.

Без четверти десять мы с Ириной подходим к площади перед Домом Правительства, вступаем на окаймляющую ее аллею и движемся вдоль скамеек с эргономично изогнутыми спинками. Здесь уже с утра расположились молодые мамаши, бабушки и няни. Их чада мирно спят или бойко агукают в разнообразных колясках, и мы с искренней радостью наблюдаем эту мирную и чертовски приятную картину.

– Получилось, – улыбается мой стажер.

– Да, – соглашаюсь, – неплохо сработано. Теперь можно и улетать. Хоть я и не выспался.

Секретарша Джейн встречает нас с искренней улыбкой.

– Скажите, Джейн, спрашиваю, – вы ничего странного возле Дома Правительства с утра не заметили?

– Нет. А что?

– Какое-то необыкновенное скопление молодых мам на аллее, – говорю. – С колясками.

– А, это! – смеется она. – Вы просто не местный. Ничего странного. Они всегда здесь прогуливают своих маленьких. Традиционно. Здесь, и еще в лесопарке. Сразу у входа, знаете?

– Да, – говорю, – знаю. – Мы были там вчера вечером. Тоже прогуливались. И вообще, Первоград – замечательный город. Кстати, Джейн, что это за Черное Яйцо тут у вас откопали загадочное?

– Никто не поймет, что это такое, – говорит Джейн. – Наши ученые изучали-изучали, да так ничего и не поняли. Все решали, то ли его обратно закопать, то ли так в котловане и оставить.

– Без присмотра?

– А зачем присматривать за тем, что нельзя ни разбить, ни украсть? – резонно замечает она. – Вам уже рассказывали, что гравигенератор на него не действует? И не только гравигенератор.

– Да, рассказывали, – говорю. – Будь моя воля, я бы действительно закопал эту штуку обратно. А еще лучше – залил бы ее металлопластом. На всякий случай.

– Вы, смотрю, не очень любите рисковать, а? – подмигивает мне Джейн.

– Все зависит от предполагаемого результата, – подмигиваю в ответ, – сопутствующих обстоятельств и времени, имеющемся в моем распоряжении. Увы, мы сегодня улетаем, так что возможности рискнуть у меня нет в любом случае.

Джейн понимающе усмехается.

– Впрочем, теперь все проблемы с этим Яйцом решены, – говорит она. – И никакого риска.

– То есть?

– Вы разве не слышали? Сегодня утром в городских новостях передавали.

– Нет, – говорю, – не слышали. А что случилось?

– Оно исчезло. Вчера еще было на месте, а сегодня его уже нет.

– Как это – исчезло? Просто исчезло и все? Без шума и пыли?

– Да. Там есть камера слежения. Она и зафиксировала. В шесть утра это случилось. В шесть с минутами. Солнце уже взошло. Очень хорошо видно, как Яйцо себе лежит, а в следующее мгновение его уже нет. Там, в котловане, сейчас опять куча ученых и разных экспертов. А что толку? На нет, как говорится, и суда нет.

– Что ж, – констатирую я. – Все это чертовски странно и загадочно, но, может, и к лучшему. Меньше головной боли.

Затем мы забираем пакет с документами, прощаемся и выходим на улицу.

– Ну что, – спрашивает Ирина. – На космодром?

– Да, – говорю. – Но сначала все-таки я хочу заглянуть к Питеру и выпить у него большую чашку кофе. В гостинице мне кофе не понравился.

«У Сэма» в этот час, как всегда, пусто. Мы здороваемся, и я прошу Пита сделать нам самый лучший кофе, на какой только способно его заведение.

– Он у меня и так самый лучший, – заверяет бармен и через минуту ставит перед нами две чашки.

Я пью кофе мелкими глотками и думаю, спросить или нет. Наконец, все-таки решаюсь.

– Скажи, Пит, – говорю. – Вчера, когда мы у тебя обедали, здесь был один пьянчужка. Такой… в мятой шляпе…

– Пьянчужка? – хмурится Пит.

– Ну да, – киваю. – Довольно высокий, худой, небритый. Кажется, его Петровичем кличут.

– Не пойму, о ком ты говоришь, – качает головой Пит. – Вчера, когда вы пришли, здесь, кроме меня никого не было.

– Ну как же, он сидел вон там, в углу, – показываю я. – Петрович.

– Знаешь, Серж, – внимательно смотрит на меня бармен. – Ты, верно, переутомился. И напутал чего-то с устатку. Не было здесь вчера никого, кроме вас, в это время. И после вашего ухода тоже еще долго никого не было. Народ только часам к пяти стал собираться. Да и не знаю я, честно сказать, никакого Петровича. В шляпе говоришь?

– Да, – вздыхаю, – в шляпе.

– Нет, не припомню такого. А что, он тебе что-то должен?

– Скорее я ему, – говорю. – Но это уже не важно.

Дорога, ведущая домой, всегда короче дороги из дома. Даже «кисель» переносится легче. Все мои долгие размышления о том, что случилось на Гондване неизменно приводят к одному выводу: рассказывать никому об этом не надо. Не надо – и все. Разумеется, если я дорожу своей работой. Психическое здоровье курьеров должно быть безупречным. Малейшее сомнение в его нарушении тут же ведет к длительному обследованию с весьма вероятным последующим запретом на профессию по медицинским показаниям. Я довожу свои соображения до Ирины, и она со мной соглашается. Нам не поверят, это ясно. Да и зачем кого-то в чем-то убеждать? Люди на Гондване все равно ничего не помнят, дети возвращены родителям, а таинственное Яйцо исчезло. Вместе с Петровичем. Но мне отчего-то кажется, что с Петровичем как раз все в порядке. Будь иначе, Питер бы о нем помнил – у барменов хорошая память.