Текст книги ""Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

Соавторы: Мария Двинская,Герман Маркевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 296 (всего у книги 351 страниц)

Глава 4: Допрос Рудакова

Дверь в кабинет распахнулась – ни тебе стука, ни предварительных переговоров. Егор вздрогнул, а Ежов обернулся так резко, будто его застали за чем-то совершенно неподходящим для должностной инструкции.

На пороге возник человек среднего роста. Форма сидела на нём так, что любой портной заплакал бы от зависти: ни складки, ни перекоса – всё по уставу, всё по линейке. Лицо – спокойное, почти бесстрастное, скулы чёткие, рот прямой, без особого желания что-либо сообщать миру. Серые глаза смотрели холодно и деловито, как будто могли просканировать не только документы на столе, но и каждого в комнате, не задерживаясь на деталях, а отмечая только самое важное.

В ту же минуту в кабинете словно стало теснее, будто стены решили посоревноваться, кто подберётся ближе. Воздух сгустился, повис вязко и невесело, а даже свет от настольной лампы, казалось, поубавил обороты и ушёл в тень, чтобы не привлекать лишнего внимания.

– Разрешите? – сказал он, но в тоне и близко не было намёка на вопрос: скорее, формальность для протокола.

– Заходи, Рудаков, – устало бросил Ежов. – Познакомься. Это доктор Небесный.

Майор подошёл ближе, остановился рядом со столом, глянул на Егора, потом на лампу.

– Доктор, значит, – протянул он. – Из какого учреждения?

– Из психиатрического, – сказал Егор, стараясь говорить спокойно.

– Это я понял. Я имею в виду – из какого ведомства.

– Э... ну, из гражданского, – неуверенно ответил Егор. – До последнего времени работал по линии здравоохранения.

Рудаков прищурился.

– Забавно. – Он медленно достал из папки бумагу. – Вот, смотрите, товарищ нарком, в списках врачей гражданского сектора за последнюю неделю – ни одного Небесного.

– Значит, плохо ищете, – тихо сказал Егор.

– Я ищу всегда хорошо, – ответил Рудаков, не отрывая взгляда. – Просто иногда человек появляется раньше, чем его имя успевает попасть в документы.

Он поставил папку на стол. Лёгким движением толкнул её к Ежову. Бумаги внутри зашуршали – сухо, резко, как листья под сапогом. В комнате снова стало очень тихо.

– Товарищ нарком, – сказал он, – этот человек утверждает, что вы вызвали его лично.

Ежов нервно потер виски.

– Да, вызывал, – раздражённо ответил он. – Есть приказ.

– Подписанный кем?

– Не твоё дело.

– Моё, – спокойно возразил Рудаков. – Потому что под этим приказом нет ни даты, ни печати. Только инициалы – Н.Н.

Он посмотрел на Егора.

– Скажите, доктор, вы умеете подделывать подписи?

– Что? – Егор оторопел. – Нет, конечно. Я врач, а не каллиграф.

– А врать умеете?

– Смотря кому, – вырвалось у него.

Повисла пауза.

Ежов тихо хмыкнул, не поднимая глаз. Рудаков едва заметно приподнял бровь, взгляд стал ещё холоднее. В комнате ощущалось напряжение, будто каждый ждал, кто заговорит первым.

– С юмором, значит, – сказал он. – Это редкость у нас. Особенно в стенах Лубянки.

– Психологическая защита, – ответил Егор. – Без неё в моём деле нельзя.

– В вашем деле, – повторил майор. – Интересно. В нашем тоже.

Он обошёл стол и остановился прямо за спиной Егора. Егор почувствовал, как волосы на затылке поднялись – взгляд был тяжёлым, почти осязаемым. Казалось, кто-то пристально изучает каждое его движение, не давая ни малейшего шанса расслабиться.

– Вы сказали – гражданский врач, – продолжил Рудаков. – Тогда объясните, почему у вас одежда не по образцу, ткань неизвестного производства, пуговицы пластмассовые, шов машинный, как из-под устройства, которого у нас нет ни на одном заводе.

Егор сглотнул.

– У нас экспериментальная лаборатория, – быстро сказал он. – Тестировали новые материалы.

– Где?

– В... Харькове.

– В Харькове? – переспросил Рудаков, тоном хирурга, проверяющего пульс трупа. – В Харькове наши фабрики эвакуированы уже год как.

Егор понял, что ляпнул.

– Ну… значит, я перепутал. Не Харьков. Киев.

– Киев занят, доктор. – Рудаков подошёл ближе. – Вы в курсе, что сейчас тридцать восьмой год?

– Конечно, – быстро ответил Егор. – Просто… я плохо переношу дорогу.

– Дорогу из Киева в Москву?

– Из больницы в больницу.

– Через временную петлю, наверное? – тихо сказал Рудаков.

Егор поднял глаза.

– Что вы сказали?

– Ничего, – майор вернулся на место. – Проверяю, как вы реагируете на абсурд.

Ежов, до сих пор молчавший, стукнул ладонью по столу.

– Хватит допросов! Я сказал – доктор мой. Всё.

– Ваш – значит, отвечает головой, – спокойно сказал Рудаков. – Если выяснится, что это не врач, а диверсант, подпишите приговор вы.

Ежов откинулся на спинку кресла и взял со стола стакан.

– Подпишу. Хоть обоими руками. Только чтобы он убрал из моей головы эти голоса.

Рудаков снова посмотрел на Егора:

– Голоса? Вы их уже лечите?

– Начал, – осторожно сказал Егор.

– И как успехи?

– Пациент жив. Уже хорошо.

– Не спорю, – Рудаков наклонился к лампе. – А вот это что?

– Светильник, – быстро сказал Егор.

– Не похож.

– Технология новая.

– Опять Киев?

– Да.

– Забавно, – сказал Рудаков. – Вы знаете, доктор, я видел много диверсантов. Они тоже всегда говорили «новая технология». Перед расстрелом.

Егор выдавил улыбку.

– А психиатры перед расстрелом говорят «я не диверсант, я симптом».

– Очень остроумно, – тихо ответил майор. – Только вот зеркало, – он кивнул в сторону стены, – не смеётся.

Егор бросил взгляд через плечо. В зеркале опять что-то шевельнулось, едва заметно, будто дым клубился в глубине отражения. Там проступили размытые очертания – несколько голов, вытянутых и неясных, словно кто-то нарочно размазал их по стеклу. За этими головами тесно стояли силуэты – тёмные, почти сливающиеся друг с другом, как если бы за зеркалом выстроилась целая делегация.

Фигуры двигались медленно, плавно, волнами расходясь по поверхности, будто отражение решило поиграть с геометрией пространства. Всё это выглядело так, словно тени не просто повторяли случайные движения, а внимательно следили – не мигая, не отвлекаясь, изучая каждое их движение с неослабевающим интересом.

– Товарищ нарком, – сказал Рудаков, не сводя глаз с зеркала, – вы видите?

– Вижу, – ответил Ежов хрипло. – Они опять пришли.

USB-лампа мигнула – быстро, резко, как если бы кто-то решил проверить, работает ли здесь свет вообще. В воздухе завис гул, напоминающий то самое статическое электричество, которое обычно встречается где-нибудь под свитером, но здесь явно пришло по другому адресу. По коже мгновенно пробежали мурашки, и это чувство не спешило уходить.

Егор невольно отступил от стола, не сводя взгляда то с лампы, то с зеркала. Вся комната будто бы напряглась вместе с ним – всё вокруг стало настороженным, как если бы само помещение ждало, кто решится первым сделать следующий шаг.

– Сидите, доктор, – сказал Рудаков. – Вы ж пришли лечить, а не убегать.

Егор вздохнул.

«Вот и приехали. Клиент – параноик, следователь – телепат, лампа – портал, а я психиатр на временной вахте. Дежурство века».

Ежов закурил. Вытащил из ящика коробок спичек, рука заметно дрожала – спички ломались одна за другой, упрямо не желая загораться вовремя. Только с третьей попытки пламя вспыхнуло и на секунду высветило его лицо. Дым повалил густо, сразу окутал кабинет, смешался с запахом спирта и добавил ещё один слой к и без того тяжёлому воздуху – в груди стало теснее.

Рудаков замер, будто врос в пол. Не сводил глаз с лампы, словно пытался решить задачу с неизвестным числом неизвестных – и всё никак не мог найти ответ. Лицо у него по-прежнему было каменным, ни единого лишнего движения, зато глаза напряжённо следили за каждым изменением света, не пропуская ни единой мелочи.

– Она реагирует, – тихо сказал он. – Видели? Только что вспыхнула, как будто живая.

– Не трогайте её, – быстро сказал Егор. – Может, короткое замыкание.

– Какое замыкание, доктор, – усмехнулся Рудаков. – Тут проводов нет.

Он обошёл стол, сел напротив. Бумаги сдвинул в сторону, опёрся локтями о столешницу.

– Скажем прямо. – Его голос был ровным, почти спокойным. – Вы не отсюда.

Егор моргнул.

– Простите?

– Не из Москвы, не из Ленинграда, не из Союза, – продолжил Рудаков. – Ваши манеры, речь, акцент – всё чужое. Словарный запас не по нашему времени. Да и глаза у вас такие, – он чуть наклонил голову, – будто вы всё это уже видели.

– Я врач. Я людей наблюдаю, – сказал Егор. – Это профессиональное.

– Да нет, – Рудаков покачал головой. – Это другое. Вы смотрите на нас, как на... материал. Как будто читали протокол заранее.

Ежов усмехнулся, но как-то нервно, с придыханием.

– Он и правда странный, – сказал он. – Я с первого взгляда понял. Как будто не боится.

– Боится, – поправил Рудаков. – Просто умно прячет.

Он склонился вперёд.

– Ладно, давайте проще. Где вы родились, доктор?

– Москва, – быстро ответил Егор.

– Какая Москва?

– Ну... обычная.

– Уточните. Год, район, улица.

– Девя... – Егор осёкся. – Девят...надцатый район.

– Такого нет, – отрезал Рудаков. – Придумали.

– Может, переименовали, – сказал Егор. – У вас тут любят переименовывать.

Ежов прыснул, но быстро осёкся, будто сам себе запретил.

– Доктор, – сказал Рудаков, почти ласково. – Вы поймите, я ведь не зверь. Мне просто нужно знать, кто вы. Если скажете правду – жив останетесь.

Егор посмотрел на лампу. Свет в ней стал ровным, будто выжидающим.

– А если я скажу правду, – тихо произнёс он, – вы мне не поверите.

– Попробуйте.

– Я… издалека. Очень издалека.

– Дальше Сибири?

– Намного дальше.

– Китай?

– Ещё дальше.

Рудаков усмехнулся.

– Америка, значит?

– Нет.

– Тогда что?

Егор вздохнул.

«Ну всё, психиатрическая практика в чистом виде. Сейчас либо поверят, либо сдадут в лабораторию».

– Из будущего, – сказал он. – Доволен?

Пауза затянулась. В тишине отчётливо слышалось только тикание часов и далёкий шум с улицы.

Ежов выронил спичку на пол. Она скатилась под стол, оставив на паркете тонкую тёмную полоску.

– Что вы сказали?

– Из будущего, – повторил Егор. – Из двадцать пятого года.

Рудаков смотрел на него без эмоций, потом усмехнулся.

– Из двадцать пятого? Тысяча девятьсот двадцать пятого?

– Нет. Две тысячи двадцать пятого.

Теперь замолчали оба.

Ежов медленно откинулся в кресле, затянулся.

– Ну, доктор, – сказал он, выпуская дым. – У вас диагноз тяжелее, чем у меня.

Рудаков не засмеялся.

– Допустим, – сказал он спокойно. – А лампа? Она тоже из вашего будущего?

– Да.

– Для чего она?

– Освещение.

– Освещение чего?

– Рабочего места.

– Без проводов?

– Технологии... – Егор попытался улыбнуться. – Далеко шагнули.

– Я вижу, – Рудаков ткнул пальцем в лампу. – А если я скажу, что она связывает вас с вашими?

– Какими моими?

– С теми, кто вас сюда отправил.

Егор не ответил.

Майор открыл папку, вытащил бумагу.

– Здесь сказано, что вас видели на дворе Лубянки ночью. Из ниоткуда. Вспышка света, и вы появились.

Он поднял глаза:

– Это правда?

– Я... не помню.

– Удобно, – кивнул Рудаков. – Все, кто у нас бывает, ничего не помнят.

Лампа снова дрогнула. Свет стал холоднее. В зеркале – движение. Силуэты стали чётче, почти человеческие.

– Они опять тут, – шепнул Ежов. – Глядите!

Рудаков медленно повернулся к зеркалу.

– Я вижу, – сказал он тихо. – Интересно...

– Это ваши голоса? – спросил он Егора. – Из вашего времени?

– Нет, – выдохнул тот. – Я их не слышу.

– А зря, – Рудаков наклонился ближе. – Они смотрят на вас, доктор. Может, ждут сигнала.

– Какого сигнала?

– Вот этого.

Он резко нажал кнопку на корпусе лампы.

Яркая вспышка на секунду ослепила всех – в комнате будто наступил небольшой, но очень решительный полдень. Бумаги взлетели со стола, закружились, устроив беспорядочный танец в воздухе. На зеркале тут же пошла трещина – ровная, диагональная, как будто кто-то решил разделить отражение пополам по линейке.

Ежов вскрикнул и отшатнулся к стене, забыв про все свои регалии. Егор закрылся рукой от яркого света и в тот же миг почувствовал знакомое головокружение – как будто под ногами неожиданно исчез пол, а воздух стал густым и тяжёлым, словно вода, в которой не хочется задерживаться надолго.

– Что вы сделали?! – крикнул он.

– Проверил теорию, – ответил Рудаков спокойно. – И, кажется, попал в точку.

Свет мигнул ещё раз. Тени в зеркале дёрнулись, словно кто-то пытался выйти наружу.

Ежов отшатнулся, уронил стакан.

– Вы... вы видели? – прохрипел он. – Они... тронули стекло!

Рудаков всё так же спокойно сидел.

– Доктор, – сказал он тихо, не глядя на Ежова. – Похоже, вы действительно не из наших времён. Но теперь вы – наша собственность.

Егор медленно выпрямился.

«Отлично. Психиатр в плену у чекистов, зеркало шепчет, лампа дышит, а клиент – сам глава НКВД. Вот она – советская наука в действии».

Он улыбнулся криво.

– Тогда, майор, советую завести историю болезни. С большим разделом “невероятное”.

Рудаков кивнул.

– Уже завёл, доктор. И, поверьте, это будет интересный эксперимент.

Свет в лампе дрогнул – сначала едва заметно, как будто зевнул, потом сильнее, нервным подрагиванием, будто сам хотел что-то сказать, но не решался. Стеклянная колба чуть звякнула, и по стенам поползли тени – длинные, дрожащие, будто кто-то за ними двигался.

Лампа мигнула ещё раз – коротко, с капризом живого существа, уставшего держать лицо. И в этом миге что-то словно подтвердилось. Без слов, без звука – просто да.

Егор поднял глаза. Свет упал ему на лицо, и всё вокруг стало нереально плоским – стены, кровать, собственные руки. Комната будто съёжилась, слушая вместе с ним.

Воздух густел, наполняясь электричеством, тем самым – перед грозой, когда всё внутри знает, что дальше уже не будет просто тишины.

Глава 5: Комната в квартире Ежова

Комната, что досталась Егору, была, честно говоря, крошечной – даже на комнату не тянула, скорее напоминала остаток кладовой, которую из жалости отделили тонкой перегородкой. Пол – тёмный, рассохшийся, скрипел при каждом шаге так, будто хотел подать жалобу на жильца. В углах поселились пучки паутины, а под потолком темнело жёлтое пятно сырости, и с каждым днём оно, кажется, расширяло свои границы.

Пахло тут богато: плесень, керосин и ещё какая-то удушливая смесь, вроде бы гнилое дерево, но если принюхаться, то угадывалось нечто ещё, что-то резкое и совершенно неофициальное – запах, который въедался в слизистую и не собирался уходить.

Егор аккуратно затворил дверь, прислонился к ней спиной, стараясь не дышать слишком глубоко – экспериментировать с местной атмосферой не входило в планы. Снизу, из-под щели, пробирался ледяной сквозняк, а по ободранным обоям с желтоватыми полосами будто прокрадывался слабый ток. Дом жил своей жизнью: потрескивал, шевелился, иногда вздыхал в темноте, будто обсуждал всё происходящее со стенами наедине.

– Прекрасно, – сказал он тихо. – Комфорт, тишина, никаких соседей… кроме тараканов и, возможно, агентов.

Кровать пристроилась у самой стены – железная, с облупленными белыми перекладинами и пружинами, которые начинали скрипеть при любом движении, даже если просто думать о повороте. Матрас на ней был тонкий, в некоторых местах продавленный до дыр, набивка сбилась в комки, давая понять: здесь сменилось не одно поколение жильцов и каждое добавляло свою вмятину в общую историю.

Чуть поодаль стоял стол – старый, шаткий, ножки у него разъехались в стороны так, что порой казалось, будто стол вот-вот пустится в пляс. Чтобы он не опрокинулся, приходилось ловко ловить баланс. Лампа на столе была потёртая, со следами жизни в виде царапин на стеклянном абажуре, светила она скупо, оставляя на столешнице только жёлтое пятно.

Егор провёл пальцем по поверхности – толстый слой пыли не стал стесняться, тут же облепил кожу и оставил на память аккуратную серую полосу.

«Так, – подумал он. – Диагноз помещению – хронический мрак, симптоматика – паранойя. Подозреваю, что лечить тут придётся меня».

Он сунул руку во внутренний карман – и на месте застыл. USB-лампа опять оказалась у него. Только что, буквально несколько минут назад, он видел её на столе у Ежова и мог бы поклясться, что не ошибся. Ещё недавно лампа лежала у него, потом пропала, теперь вот снова вернулась – будто сама выбирает, где ей удобнее находиться.

Егор завернул лампу в носовой платок, спрятал под матрас. Сердце колотилось чаще обычного – то, что происходило, переставало быть просто странным, оно выходило за пределы возможного, как если бы привычные правила вдруг отменили.

– Только без фокусов, ладно? – сказал он в полголоса. – Хватит меня перемещать. Я и так уже, кажется, в глубинах ада с советской пропиской.

Кровать скрипнула, будто подтверждая каждое его движение – пружины откликались без промедления.

Егор сел на край, локти упёр в колени. Где-то в углу мерно капала вода, каждый капель отдавался эхом, словно помещение решило заняться музыкальным сопровождением. Комната была такой тесной, что стоило протянуть руку – и уже достанешь до холодной стены напротив. Всё выглядело как обычно, если бы не одна странность: на той стене, в тусклом свете, чётко проступал чей-то силуэт.

Это было не просто тень и не случайный блик – именно отражение. Размытое, серое, но с очевидно человеческими очертаниями. Контуры смазаны, черты не разобрать, но сомнений не оставалось: кто-то там есть.

Егор застыл. Сердце забилось чаще, дыхание стало неглубоким. Комната вдруг показалась ещё меньше, стены придвинулись вплотную, и от этого было совсем неуютно.

– Ну конечно, – пробормотал он. – Без зеркала, но с отражением. Отличный бонус к жилью.

Он подошёл ближе. Дотронулся до стены – холодная, шершавая штукатурка. Никакого стекла. Но отражение не исчезло.

«Прекрасно. Теперь у нас визуальные галлюцинации. Осталось дождаться слуховых – и я официально пациент собственной практики».

Он снова сел на кровать, не сводя глаз со стены. Несколько минут просто сидел, наблюдая, как отражение копирует каждое его движение – но с еле заметной задержкой. Полсекунды, не больше, но этого хватало, чтобы мороз по коже пробежал.

И вдруг в комнате раздался голос. Не громкий, глухой, будто доносится из глубины черепа:

– Никогда не трогай лампу, если она светится без причины.

Егор вскочил.

– Кто здесь?

Ответа не было, только лампа на столе дрогнула.

«Нет, погодите. Это ведь... отец?».

Он не слышал этот голос двадцать лет. Резкий, с лёгкой хрипотцой. В детстве он всегда предупреждал: «Не суй руки туда, где непонятно, откуда свет».

– Отлично, – прошептал Егор. – Значит, теперь у меня аудиопомощник из детства. Осталось вызвать маму с компотом, и можно открывать приёмную.

Он прошёлся по комнате, не поленился заглянуть в каждый угол, даже туда, где, казалось, ничего интересного быть не может. Под кроватью что-то скрипнуло – не то половица, не то пружина, в этих делах разберётся только опытный сантехник. Егор нащупал расшатанную доску в полу, осторожно приподнял её, стараясь не шуметь.

В небольшой нише, среди слоя пыли и обрывков старых газет, мирно лежала тетрадь. Обложка – красная, изрядно потрёпанная временем и невзгодами, по краям следы обугливания, будто когда-то пытались сжечь, но передумали или не хватило терпения.

Он открыл первую страницу. Перед ним – мелкий, неровный почерк. Линии пляшут, буквы съезжают вбок; ясно, человек писал торопливо или на нервах, как это часто бывает с документами, которым не суждено попасть в архив.

«Эксперимент №4. Световые узлы проявляют реакцию на биополе. Лампа типа “Хронос-3” включается без питания. Протокол запрещён к копированию».

Егор пролистнул дальше.

«Объект помещён в “Чёрную комнату”. Время искажено. Наблюдается смещение звука и отражения».

Он оторвался от чтения. Слово «отражения» будто прокатилось в голове, зазвенело и отдалось эхом, как если бы его кто-то произнёс вслух в тесной комнате.

Егор поднял глаза на стену. Там, где совсем недавно было лишь смазанное пятно, теперь отчётливо вырисовывался силуэт человека. Рост, профиль – всё до боли знакомо, только вот глаза были слишком тёмные, без малейшего блика, настоящие провалы.

Он инстинктивно сделал шаг назад. Пол под ногами тихо скрипнул, но фигура осталась на месте – словно её появление здесь было делом совершенно обычным.

– Прекрасно, – выдохнул он. – Теперь ещё и я в тетрадке.

Он резко захлопнул тетрадь, сунул её обратно под половицу и аккуратно положил доску на место.

Сел на край кровати, сжал виски руками. Пульс бился в ушах, мысли путались. Комната снова сжалась до тесного коробка, а за стеной что-то по-прежнему шевелилось в отражении.

«Ладно. Итак, факты: я в 1938 году, живу у главы НКВД, в комнате с галлюцинациями и отражением без зеркала. Всё логично. Рациональная реальность, как всегда».

Он глянул на матрас, где пряталась лампа.

– Если ты, тварь, опять загоришься без розетки, – тихо сказал он, – я тебя выкину из окна.

Ответом раздался лёгкий металлический щелчок – короткий, словно в механизме что-то на секунду дало сбой.

Свет керосиновой лампы дрогнул, почти погас, потом с трудом вспыхнул снова. На потрёпанной стене появилось знакомое отражение – только теперь оно неожиданно улыбалось. Эта улыбка была чужой, неестественной, слишком широкой, словно кто-то долго тренировался изображать радость по учебнику, но всё равно не освоил технику.

Егор застыл, сжал край стола так, что побелели костяшки, не сводя глаз с отражения, которое теперь будто дразнило его, выглядывая из-под облупившейся известки. Улыбка становилась всё шире и шире, не исчезала – и в ней не было ничего от него самого. Он резко отступил, запнулся о край кровати и, почти не глядя, шагнул к окну, дёрнул штору.

В лицо ворвался ледяной уличный воздух. Внизу улица Горького выглядела незнакомо – будто её размыли водой по стеклу. Фонари мерцали, расплываясь мутными пятнами на тротуарах, их свет стекал по стенам домов, как жидкие, медленные тени. Люди двигались медленно, как в замедленной съёмке, с опущенными головами; тени их плелись сзади, будто не хотели догонять, отделяясь от ног на добрых пару шагов.

– Так, Егор, спокойно, – прошептал он. – Это просто… усталость. Переутомление, гипоксия, временной стресс.

Он вгляделся внимательнее.

На самом углу, прямо под фонарём, стоял человек – высокий, сутулый, в длинном, изрядно потрёпанном пальто. На голове ни шляпы, ни кепки, волосы тёмные, словно слиплись от сырости. Лица почти не различить, лишь размытая тень, которую фонарь никак не мог высветить до конца. Но по лёгкому наклону головы было ясно: этот человек смотрит прямо на него, не отвлекаясь ни на что вокруг.

Сквозь мутное стекло Егор видел, как незнакомец еле заметно шевелится – будто ждёт чего-то или кого-то, не сводя глаз с окна второго этажа.

– Нет, ну конечно, – сказал Егор тихо. – Даже шпиону лень маскироваться. Прямо под окнами наркома.

Он отступил на шаг, но взгляд не отпускал. Прохожий не двигался. Остальные – растворялись, как дым. Тени исчезали. Один этот оставался.

«Это уже не наблюдение, – подумал Егор. – Это эксперимент».

Он отдёрнул штору, закрыл окно, подошёл к столу. Тетрадь лежала раскрытая – красная, как тревожная кнопка.

– Ладно, посмотрим, кто там у нас дальше, – пробормотал он.

Он пролистал страницы. На одной из последних, торопливо, было выведено:

«Если ты читаешь это, значит, они открыли проход. Не смотри в окно».

Егор застыл.

– Поздно, – сказал он. – Уже посмотрел.

Стук за дверью заставил его вздрогнуть. Сначала – короткий, будто пробный, как если бы кто-то хотел удостовериться, что тут вообще кто-то есть. Второй – уже настойчивее, но всё так же глухой, словно за дверью осторожно тронули ручку, но не решились повернуть.

Егор поднял взгляд на дверь. Несколько секунд стояла тишина, такая плотная, что слышно было даже, как скрипят половицы за перегородкой – кто-то определённо стоял там, по ту сторону. Он затаил дыхание, ощущая, как холод медленно подбирается вверх по ногам от самой двери, заставляя внутренне съёжиться и ждать следующего движения.

– Кто там? – крикнул он.

Тишина.

Егор сделал шаг, потом ещё, осторожно, чтобы не скрипнули доски. Воздух у двери был холоднее, будто оттуда тянуло подвалом. Он наклонился, прижал ухо к шершавому дереву.

Сначала ничего. А потом – едва различимое дыхание. Медленное, ровное, как у спящего. Но чем дольше он слушал, тем отчётливее понимал – это не сон. Кто-то стоял прямо за дверью, не двигаясь, и дышал в такт его собственному сердцу.

– Слушайте, – сказал он громко, – если вы из охраны, я занят. Я врач, я работаю.

Ответа не последовало.

Егор медленно отстранился от двери, глянул в сторону окна – туда, где всё ещё сочился мутный свет. Подошёл ближе, приподнял край шторы.

Прохожий стоял на том же месте. Тот же силуэт, та же неподвижность. Но теперь фонарь мигнул, и на миг осветил лицо. Егор увидел глаза – чёрные, гладкие, без зрачков, как мокрый камень после дождя. Они отражали свет, но не жизнь. И эти глаза, без всякого сомнения, смотрели прямо на него.

– Отлично, – выдохнул он. – Теперь у нас наблюдатель. Инспектор по реальности.

Он шагнул ближе к окну, чуть приподнял штору.

– Эй! – крикнул. – Что вам нужно?

Фигура не пошевелилась. Только фонарь над ней неожиданно дрогнул, словно кто-то с досадой дёрнул за верёвку, которой на самом деле не было. Сначала короткая вспышка, затем вторая – тоже белёса и неприятна для глаз, как неудачная электрическая шутка. На третьей вспышке свет вдруг сдался и исчез, предоставив улице редкую возможность проявить себя во всей её унылой темноте.

В этот момент улица дружно провалилась в тёмную паузу, лишившись не только звука, но и всякой активности, как в провинциальном театре во время антракта. Егор остался стоять перед чёрным стеклом; на его поверхности упрямо держалось только его собственное лицо – бледное, неопределённое, с размытыми чертами, будто случайный мазок неопытного реставратора.

Он замер, не решаясь вдохнуть. Сердце билось с ленцой, и казалось, что оно теперь занимается этим где-то по соседству, а не у него внутри. Темнота за окном на миг пошевелилась – будто невидимая рука вспомнила о своём долге и провела по ней, проверяя на пыль. И вдруг снова вспыхнул свет, но фонарь почему-то оказался уже не на углу, а аккуратно устроился прямо напротив окна Егора. Металлический корпус фонаря блестел мокро, как новенький самовар после первого кипячения. Под фонарём зияла пустота: ни человеческой фигуры, ни даже её тени. Узкий круг света обрывался прямо в плотной, неприступной темноте.

– Да чтоб тебя... – прошептал он.

Егор с неожиданной прытью бросился к столу, хлопнул тетрадью – страницы издали такой звук, будто в комнате вдруг наступила ранняя зима и всё вокруг прихватило утренним морозцем. Он ловко засунул тетрадь под матрас, туда же, где уже давно обреталась лампа. Почти сразу почувствовал, как матрас под пальцами чуть подрагивает – впрочем, скорее всего, от нервов, чем от электричества, хотя всякое бывало.

За дверью вновь послышались шаги. Гулкие, размеренные, с тем самым тяжёлым достоинством, каким ходят только особо уверенные в себе маятники. Каждый удар отдавался где-то между штукатуркой и рёбрами, от чего Егор мысленно отметил – акустика помещения идеальна для паранойи. Кто-то двигался медленно, неторопливо, оставляя между шагами такие паузы, будто проверял: не эхо ли ему отвечает.

– Не трогай лампу, если она светится без причины, – снова прозвучал голос отца, тихо, будто изнутри головы.

– Да я и не собирался, – ответил Егор вслух. – Мне хватило одной командировки сквозь время.

Половица жалобно скрипнула под ногой – тихо, но в этой тишине звук прозвучал как выстрел. Стена напротив дрогнула, и отражение, ещё мгновение назад стоявшее рядом с ним, растворилось, будто его и не было.

Егор медленно подошёл к двери. Воздух стал плотнее, тяжелее, в ноздри ударил запах сырости и металла. Он протянул руку, коснулся холодной ручки – и в тот же миг шаги за дверью оборвались. Тишина вернулась, вязкая, звенящая.

– Кто там?

Тишина.

Он стоял, не двигаясь, прислушиваясь к пустоте за дверью. Несколько секунд – ничего. Ни дыхания, ни скрипа. Только собственное сердце билось в висках, будто в тишине стало слишком громким.

Он медленно отступил, стараясь не смотреть на стену, где недавно было отражение. Подошёл к окну, приподнял край шторы и выглянул наружу.

Улица выглядела обыкновенно. Фонари снова горели – тот самый тёплый, тусклый свет, дрожащий на ветру. Люди шли, кто-то нёс сумку, кто-то просто стоял у витрины. Всё вроде бы вернулось. Только одно было не так – ни один из них не отбрасывал тени. Свет падал на них, но не оставлял следа.

Егор смотрел, пока не стало не по себе, потом медленно закрыл штору, будто отрезая себя от того, что осталось за стеклом.

– Всё. Спокойно. Спать, – сказал он. – Завтра я проснусь, и окажется, что это всего лишь массовый психоз на фоне исторической реконструкции.

Он лёг на кровать, медленно, будто опасаясь, что матрас зашевелится. Под спиной пружины скрипнули, воздух пахнул пылью и керосином. Он вытянул ноги, руки оставил поверх одеяла, чувствуя, как дрожь проходит по пальцам.

Глаза не закрывал. Потолок нависал низко, пятнами тени, и казалось, что они шевелятся, медленно меняя форму. Где-то за стеной снова тихо щёлкнуло – как выключатель, как дыхание, как пульс.

«Если тот с улицы – не человек, значит, всё гораздо хуже, чем я думал».

Лампа под матрасом тихо щёлкнула.

Егор выдохнул:

– Прекрасно. Даже в тридцать восьмом у техники на меня аллергия.

Он неспешно перекатился на бок – матрас ответил на это негромким, почти одобрительным вздохом. Вялый свет керосиновой лампы деликатно пролился по комнате, и тут стена напротив вдруг проявила инициативу: из серой штукатурки проступило отражение. Оно расположилось на том же боку, строго параллельно Егору, будто решило испытать преимущества совместного проживания.

Лицо у отражения было бледное, даже слегка бумажное, глаза – открыты, внимательны и явно без сна. Губы у него двигались медленно, с некоторым усилием, как у человека, пытающегося выговорить что-то не особенно важное сквозь воду. Звука, впрочем, не наблюдалось: только упорное беззвучное шевеление – такое, будто отражение старательно повторяет одно-единственное слово, и каждый раз надеется, что вот сейчас его услышат.