Текст книги "Медицинский триллер-2. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ирина Градова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 334 страниц)

– Уверен?

– Ну, я же всю эту кашу заварил, верно? Мне и хлебать.

– Зря ты расстраиваешься! Ясно же, что проблема в отделении Каморина: именно там мать с дочкой подхватили заразу, а теперь еще и ординатор… Не может это быть совпадением!

– Да, но мы грешили на импланты, а ты говоришь, что с ними все в порядке! Пациентки тоже здоровы, остается предположить, что, во-первых, Протасенко стали первыми пострадавшими, и, во-вторых, источник мелиоидоза находится в отделении пластической хирургии, ведь заболел ординатор Тимощук – где еще он мог подхватить бациллу?

– А что, если это твой ординатор и есть источник?

– Но как тогда объяснить то, что мать и дочь заболели раньше?

– О-о, дружище, тут может быть полно самых разных объяснений! У бациллы Уитмора инкубационный период зависит от множества факторов: каким путем она попала в организм, в каком состоянии находился иммунитет больного и так далее. У Протасенко определенно были проблемы с иммунитетом, особенно у младшей, ведь она за короткий срок перенесла два наркоза – у Каморина и у Тактарова. Надо выяснить, участвовал ли Тимощук в операциях обеих!

– Ты прав, – задумчиво пробормотал Мономах, потирая подбородок. – Только вот, если Тимощук – источник, тогда выходит, что он мог подхватить мелиоидоз где угодно!

– Да и бог ты с ним! – отмахнулся Гурнов. – Главное, мы установим, что проблема не в больничке, а в одном-единственном человечке – и все вздохнут свободно!

Мономах собирался ответить, как вдруг ощутил вибрацию в заднем кармане джинсов. Номер на экране телефона высветился незнакомый.

– Алло?

– Я говорю с доктором Князевым? – осведомился низкий, хрипловатый мужской голос.

– Да, с ним. А я с кем?

– Меня зовут Шамиль Мерзоев, я завреанимационным отделением больницы номер десять. Вы общались с одним из моих врачей…

– Да-да, с… Рындиным, кажется.

– У меня вопрос: как, черт подери, вы сумели поставить диагноз пациенту Тимощуку?!

– А что такое? – осторожно поинтересовался Мономах.

– Да то, что без вас мы бы еще лет триста гадали, отчего он умер!

– Он умер?!

– Живехонек, слава богу! Пока рано делать прогнозы, но, думаю, паренек выкарабкается. А если бы вы не напали на моего ординатора и не заставили его делать то, что нужно, Тимощук бы точно окочу., пардон, отправился на тот свет!

– Он сказал, что я на него напал?

– И я ему верю, потому что парень он твердолобый и нагловатый, поэтому только грубая сила могла заставить его поднять свой зад! Так я повторяю вопрос, коллега: как вам такое пришло в голову?

* * *

Сколько бы Алла ни глядела из своих окон на Невский проспект, она не уставала от этого захватывающего вида. Ее не беспокоил шум проезжающего транспорта – совсем наоборот, так она ощущала бьющую через край энергию города.

Пусть москвичи говорят, что Питер напоминает им ленивого спящего великана – да что они понимают? Может, его и не сравнить с такими оживленными, славящимися бешеным ритмом мегаполисами вроде Гонконга, Нью-Йорка или Дубай, но Алла всегда видела в Санкт-Петербурге особую прелесть, свойственную лишь городам с «двойным дном».

Такие города не показывают свою суть первому встречному, вываливая на неподготовленную голову все свои тайны и секреты, стараясь поразить, ошеломить, сбить с ног. Они раскрываются постепенно, заползая под кожу, добираясь до самых глубоких уголков души, чтобы уже никогда не стереться из памяти, а остаться там навсегда, время от времени напоминая о себе и вызывая почти нестерпимую ностальгию и желание вернуться. Даже если ты в них живешь.

– О чем задумалась?

Голос Негойды, прозвучавший над ухом, заставил Аллу вздрогнуть. Она не то чтобы думала, ведь думать уже не было сил – скорее медитировала.

– Да так, ни о чем, – честно ответила она.

С тех пор как задумалась о детях от Дмитрия, Алла стала смотреть на него по-другому. Ей с ним комфортно, ей нравится его тело, умение «завести» ее в постели, наличие своеобразного чувства юмора и бесшабашное отношение к жизни. Возможно, последнее мешало ей думать о Негойде как о «долгоиграющем» варианте? Детям требуется стабильность, а он, похоже, не способен ее обеспечить… В остальном, пожалуй, Дмитрий – идеальный партнер, принимающий ее такой, какая есть, и не требующий ничего, чего она не в состоянии дать.

– Хотела тебя попросить кое о чем, но не уве…

– Слушай, почему тебе все время необходимы предисловия? – перебил он. – Почему ты не можешь просто сказать?

Может, потому, что Негойда мог счесть, что она пользуется им?

– Я редко прошу о чем-то людей, не являющихся моими коллегами или подчиненными, – ответила она.

– Я заметил, – кивнул он. – Привыкай просить меня: ты же знаешь, я все сделаю, чтобы тебе угодить!

– Нужно узнать подноготную одного человечка. Важного человечка, поэтому необходимо действовать аккуратно.

– Аккуратность – мое второе я!

Это вряд ли: Алла постоянно находила вещи Дмитрия, разбросанные в неположенных местах. Не то чтобы она была аккуратисткой, но все же не привыкла, чтобы носки валялись в кухне, а наручные часы или ремень – в ванной.

Она старалась не делать Негойде замечаний, а просто подбирала его манатки и раскладывала по местам, надеясь, что он заметит и со временем приучится все делать сам.

Аллу смущало, что взрослый человек может быть настолько безалаберен в повседневной жизни. Она убеждала себя, что у всех есть недостатки (у нее-то самой их выше крыши!), а Дмитрий, бедняжечка, все их терпит и старается не замечать. Может, и ей стоит попробовать?

– Что за перец? – спросил между тем Негойда, расположившись на широком подоконнике и глядя на Аллу снизу вверх. – Ну, твой злодей?

– Некий господин Говорков. И я пока не уверена в том, что он злодей, – поспешила уточнить она. – Просто может статься, что этот человек станет фигурантом в нашем деле, и я хотела бы узнать о нем все, что возможно, до того, как встретиться лицом к лицу.

– Что тебя интересует?

– Все. Его финансовое положение, недвижимость, семейный статус, личные особенности и привычки, круг общения и… связи за границей.

– Какие связи? – удивленно переспросил Негойда.

– Мне нужно знать, есть ли у него связи в Скандинавии и как часто он ездил туда за… Скажем, за последний год. И еще: выясни, общались ли Маргарита Уразаева и этот Говорков вне работы.

– А Уразаеву нельзя спросить?

– Нельзя – она пропала. Но, полагаю, она в любом случае вряд ли была бы с нами откровенна! Подпись Говоркова стоит на двух актах об изъятии детей из семей, и у меня есть основания полагать, что процедура не имела законных оснований. Более того, об этих детях начальство Уразаевой ничего не знает!

– Их местоположение известно?

– Только одного: сына Иночкиной вернули после того, как она наняла адвоката, и та попыталась навести справки. Похоже, эти люди здорово струхнули и поспешили успокоить мамашу. Однако девочка пока непонятно где: похоже, они решили, что, держа ребенка в заложниках, смогут заставить Иночкину сидеть тихо и не гнать волну. С детьми Карпенко – глухо, но Антон их ищет.

– Если Антон ищет, то обязательно найдет! – убежденно заявил Дмитрий.

– Твои бы слова – да Богу в уши! Так что, сделаешь?

– Считай, что все уже сделано… А теперь– в постельку!

* * *

Антон залил растворимый кофе кипятком, всыпал в чашку полстакана сахара, пододвинул к себе вазочку с сушками и, удовлетворенно крякнув, сделал изрядный глоток. Блаженное тепло, начавшее разливаться по телу, заставило его прикрыть глаза от наслаждения.

На улице, несмотря на весну, было чертовски промозгло. Снег еще не везде растаял и отвратительными черно-бурыми массами валялся на газонах и даже кое-где на тротуарах, а в воздухе, когда не шел откровенно сильный дождь, постоянно висела противная, холодная морось.

В тепле тесного кабинета, с чашкой горячего напитка в руках, Шеин ощущал вселенскую благодать, какая порой снисходит на набожных людей в церкви.

– А, ты здесь! – порывисто входя, отметил Дамир. – Сушки все не слопай, они не для тебя одного здесь лежат!

– Да ладно, ладно, – проворчал Антон, умявший уже штук пять. – Сушек для друга пожалел!

– Так ты же их не покупаешь! – возмутился Ахметов. – Я покупаю, Гурьевна покупает, даже Шурик покупает, хотя у него самая маленькая зарплата…

– В следующий раз куплю вам всем торт! – перебил Шеин, беря очередную сушку и нарочито громко хрустя ею. – Килограмма на три!

– Ага, дождешься от тебя! Новости по делу есть?

– Смотря какие.

– Удалось установить местоположение детей или Уразаевой?

– Нет, но я закинул удочки во все водоемы и жду результатов. Судя по словам соседей и коллег, в последний раз они общались с Уразаевой за день-два до ее предполагаемого отъезда. С тех пор ее как корова языком слизала!

– Может, она за границу укатила? С ее-то бабками!

– Погодь, с какими такими бабками?

– Ой, ты же еще не знаешь: наша Марго Уразаева – весьма состоятельная дама!

– Да ну?

– На нее оформлено четыре квартиры, одна в Питере, две в Кронштадте и еще одна – в Выборге. Что занимательно, она их не сдает, они стоят пустые, но квартплата платится регулярно.

– А какая зарплата у работника органов опеки? – поинтересовался Антон.

– Я «пробил» через налоговую: двадцать одна тысяча плюс квартальные премии не выше пяти-семи.

– Ну, может, она экономная? Не ест, не пьет…

– А только песни поет да квартиры оплачивает? – ухмыльнулся Дамир. – Между прочим, кроме квартир, у нее есть машина.

– Эка невидаль!

– «БээМВэ эМ пять» семнадцатого года?

– А-а… Ну, тогда да, – пробормотал Антон, живо рисуя себе картинку дорогущей модели, какую вряд ли может позволить себе работник социальной сферы, да и вообще государственный служащий. Конечно, не «Астон Мартин» или «Ламборгини», и все же… – Откуда же такое богатство?

– Бог знает!

– Видать, он и послал? Что же, коллеги Уразаевой не удивлялись?

– Думаю, они были не в курсе. О ее дополнительной недвижимости никто не знал. До работы она добиралась пешком – там ходу два квартала. Соседи ни разу не видели машину – видать, по большей части она стояла в гараже.

– Зачем приобретать дорогое транспортное средство и не ездить на нем?

– А чтоб было! Или она готовилась круто изменить жизнь.

– Свалить за бугор?

– Как вариант. Может, она уже это сделала?

– Я проверял: Уразаева не покидала пределов страны.

– Поддельный паспорт? – предположил Дамир. – Для человека с деньгами нет ничего невозможного! До ее счетов я добраться не смог – сам знаешь, как тяжело договориться с банками. Но я доберусь, рано или поздно!

– А машина на месте?

– Нет.

– Значит, уехала на ней, только вот куда… Я сейчас жду ордер на обыск в квартире, где проживала Уразаева. Если она готовилась к отъезду, нужно будет расширять зону поиска: может статься, расправившись с Ямщиковой и боясь, что ее уловки не сработают, решила свалить от греха подальше! Что касается ее местонахождения, дела обстоят следующим образом. Я заказал билинг ее телефона – уже несколько дней по нему не говорили.

– Тоже мне проблема! – фыркнул Дамир. – Если Уразаева опасалась слежки, она могла выкинуть симку и купить «серую», не предъявляя паспорт!

– Верно. Зато с банковскими картами мне больше повезло: удалось выяснить, в каких банкоматах наша беглая «опекунша» снимала бабки.

– И что, много снимала?

– В четырех разных местах – около полумиллиона!

– А в последний раз когда?

– Примерно сутки назад.

– Что ж, подождем ордер, – вздохнул Дамир. – Меня больше волнуют ребятишки пропавшие: неужели нет никаких зацепок?

– Боюсь, кроме Уразаевой и еще, может быть, того мужика из районной администрации, других концов у нас пока нет. Не могу же я бегать по городу с фотками детей и спрашивать прохожих, не видали ли они их!

– Не можешь… Почему Гурьевна не позволила нам заняться Говорковым?

– У нас же на него ничегошеньки нет, помнишь? Вот поймаем Уразаеву, тогда… А пока, как говорится, сын полка!

* * *

Мономах, как мог, откладывал этот момент, но тянуть дальше не имело смысла: рано или поздно все равно придется поговорить с Камориным.

В ожидании завпластической хирургией он стоял в просторном фойе, наблюдая за тем, как жирные, блестящие в лучах умелой искусственной подсветки рыбы величаво двигаются от одного борта гигантского аквариума к другому. На задней стенке было зеркало, отчего казалось, что рыб в аквариуме в два раза больше, чем на самом деле. Он был таким большим, что в нем уместились не только синие, красные, зеленые водоросли и кораллы, но и обломки корабля, а также несколько арок и искусственных скал, в которых резвились более мелкие, но тоже ослепительно красивые рыбешки.

– Впечатляет, не правда ли? – услышал Мономах знакомый голос и обернулся.

На лице Каморина цвела самодовольная улыбка: он получал удовольствие от того, что кто-то восхищается его рыбами.

– Не то слово, – согласился Мономах. – Где ты только их добыл – что-то я не встречал в магазинах такого разнообразия!

– И не встретишь! – ухмыльнулся Каморин. – Мне их доставили из Южной Америки.

– Каким образом?

– Морем, разумеется! Я заказывал по каталогу. Рыбы, видишь ли, моя страсть: люблю смотреть на них, это успокаивает – как будто йогой занимаешься!

– Охотно верю… Слушай, я пришел извиниться за свои подозрения.

– Значит, импланты ни при чем? – выдохнул Каморин, и его круглая, сытая, добродушная физиономия отразила всю степень облегчения, которое он испытал.

– Абсолютно ни при чем, – кивнул Мономах.

– Господи, а я уже представлял себе судебный процесс: хоть мы и не производим эти импланты, но больницу и, в частности мое отделение, все равно привлекли бы в качестве соответчиков – я консультировался с юристами… Но ты что-то не рад, по-моему?

– То, что импланты чисты, не меняет того факта, что заболел твой ординатор: где-то же он должен был подхватить мелиоидоз!

– Но почему именно здесь? – немного раздраженно пожал плечами завпластической хирургией. – Разве не мог он заразиться в другом месте? А потом заразил пациенток! Ты говорил с ним?

– Он в тяжелом состоянии, хотя мне звонили из «десятки»: диагноз подтвердился.

– Что ж, повезло парню!

Мономах снова перевел взгляд на аквариум.

– У меня тут шесть видов рыб-попугаев, три вида «ангелов», в том числе «королевский» и неоновый – вот он, видишь, как переливается? – Каморин с гордостью ткнул пальцем в сияющее чешуйчатое создание, лениво шевелящее плавниками, зависшее над искусственной скалой.

Одна здоровенная рыбина подплыла к передней стенке и, развернувшись анфас, пристально уставилась на зрителей, пуская из пасти пузыри.

– Может, ты и имена им дал? – насмешливо поинтересовался Мономах.

– Имя есть только у одного – вот у этого самого, – совершенно серьезно ответил Каморин. – Знакомься, это – Педро, «синий хирург».

– Синий – это намек, что ли?

– Его еще называют «голубой хирург», но мне больше нравится «синий». Если присмотреться, у Педро сверху и снизу хвоста можно заметить острые как бритва шипы, которые эти рыбы используют для самообороны…

И тут вдруг в мозгу Мономаха как будто молния сверкнула.

Сначала это была просто вспышка, словно он краем глаза увидел нечто важное, но бесформенное. А потом его сердце пропустило удар. Раньше он не понимал, что имеют в виду писатели, использующие эту метафору: если сердце пропускает удары, это признак экстрасистолии, аритмии или анемии. Но сейчас он сам испытал это состояние, будучи абсолютно здоровым!..

– Дмитрий Палыч, – с трудом шевеля языком от внезапной сухости во рту, проговорил Мономах, – откуда, говоришь, рыбок доставили?

– Из Южной Америки, – ответил Каморин. – Главным образом из Бразилии… Что это с тобой?

– Скажи, а грунт… ну, или что там в аквариумы обычно засыпают, где ты берешь?

– Там же заказываю – раз в год требуется его полностью заменять, а так просто промываем… Послушай, в чем дело-то?

– И водоросли тоже?

– Не пойму я, к чему ты…

– А когда промываете, старую воду сливаете? – не обращая внимания на слова Каморина, продолжал сыпать вопросами Мономах.

– Конечно, раз в месяц, чтобы вода оставалась прозрачной.

– А куда сливают воду?

– Куда? – озадаченно переспросил завпластикой. – Ну, я… честно говоря, я никогда не интересовался! А какая разница?

– Да есть разница, есть! Кто у тебя этим занимается, санитары?

– Нет, работяги наши, техники… Послушай, Мономах, что все это…

– Можешь вызвать их сюда?

* * *

Крюковы жили откровенно бедно. В общем-то, трудно ожидать богатства от семьи, состоящей из одного взрослого и трех несовершеннолетних, с учетом того, что взрослый имеет группу инвалидности.

– У меня двое своих детей, – тяжело вздыхая, говорила Надежда Крюкова, медленно передвигаясь по кухне, наполняя чайник из-под крана, ставя его на плиту, доставая чашки и расставляя их на крохотном столике, который служил обеденным.

Вряд ли он имел право считаться таковым, ведь одновременно сидеть за ним могли не более двух человек! Крюкова была женщиной тучной, поэтому каждое движение давалось ей с трудом.

Насколько удалось выяснить Белкину, ее инвалидность была связана с болезнью суставов, но парень вряд ли смог бы вспомнить и выговорить диагноз. Странен уже тот факт, что Крюковой дали опекунство, ведь органы опеки предпочитают не связываться с больными родственниками.

– Не жируем, как видите, – продолжала она, тяжело опускаясь на табурет напротив Александра и отдуваясь так, словно только что разгрузила товарный вагон. – Но я не могла позволить, чтобы Олежка попал в детский дом! Он такой чудный ребенок, такой ласковый… Удивительно – при таких-то родителях!

– Это ведь сын вашей сестры, верно? – решил уточнить Белкин.

– Да, Женьки. У нее четверо.

– Она лишена родительских прав?

– Да. Трое детей в разное время попали в детский дом. Мои тогда были маленькие, я мать-одиночка, так что не представлялось возможным забрать старших племянников. Но теперь, когда мои собственные дети уже подростки, а Женьке в сорок три года вдруг снова приспичило родить, я поняла, что не смогу отдать Олежку.

– Евгению лишили прав и на младшего?

– Ему годик исполнился, когда опека снова «возбудилась». Мне категорически не желали отдавать племянника!

– Из-за инвалидности?

– И из-за нее, и из-за низкого дохода семьи. Господи, да неужели же в детдоме лучше?! Здесь пусть и в тесноте да без черной икры, зато с родными людьми! Да, у нас мясо не каждый день, сыр вообще себе позволить не можем, но я в ателье кручусь, как могу, беру заказы на дом, соседей обшиваю-обвязываю. Яблоки, по крайней мере, у нас всегда на столе, хлеб, каша, макароны… Вот скажите, разве бедность может служить причиной отказа органов опеки?

– По-моему, нет, – ответил Белкин.

– Вот и я так думаю, – обрадованная поддержкой, кивнула Крюкова. – Половина семей в России в таком положении – что же, детей по приютам раскидывать? Я вот, к примеру, старших племянников регулярно навещаю, два раза в месяц. Не могу таскать им деликатесов, но карамельки, мороженое и бананы всегда приношу!

– Но вам в конце концов дали согласие на опекунство?

– Дали-то дали, – снова тяжело вздохнула женщина, поднимаясь с видимым трудом и берясь за ручку вскипевшего чайника. Она медленно и осторожно разлила кипяток по чашкам и, положив в каждую по пакетику дешевого чая, снова опустилась на табуретку. – Только Олежка и нескольких месяцев с нами не прожил: нагрянула опека и забрала. Уверена, что, будь я в тот момент дома, у них ничего бы не вышло!

– То есть вы отсутствовали?

– Так а я о чем говорю?! В квартире находилась только моя старшая дочь, Полина. Ей шестнадцать, и она не могла в одиночку противостоять вторженцам! Возвращаюсь я домой, а там зареванная Поля. Она еле-еле смогла объяснить, что случилось. Я кинулась в опеку, а там меня перенаправили к сотруднице, которая изымала племянника. Она даже слушать меня не стала – сказала, что опекунство мне дали по ошибке и что лучше отдать ребенка тем, у кого есть силы и средства дать ему полноценную, счастливую жизнь… Как будто родная кровь ничего не значит!

– Надежда Михайловна, вам удалось навестить Олега после изъятия?

Белкин невольно поморщился, произнося слово «изъятие» – оно звучало как-то неправильно, принимая во внимание предмет разговора. Да и «предмет» – тоже неверное слово.

– Я пыталась! – ответила Крюкова. – Не поверите – я его не нашла!

– Как это? – удивился Белкин. – Разве его не направили в приют или детский дом?

– Обычно так и делается, насколько я знаю, но мне сказали, что Олежку сразу передали в семью – якобы это менее травматично! Ничего себе, «менее»: сначала родители-алкаши, которые били и недокармливали, потом – чужие люди!

– И вам не сообщили никаких данных о приемной семье?

– Сказали, что это запрещено… Скажите, молодой человек, разве это справедливо? Почему мы не можем видеться с Олежкой? Я даже не знаю, жив ли он… А вдруг с ним что-то случилось?

– Надежда Михайловна, есть ли у вас снимок Олега?

– Конечно есть: его в детском саду недавно фотографировали! Сейчас принесу.

С кряхтением поднявшись с табурета, Крюкова прошла по узкому проходу в коридор. Она вернулась минут через пять с большим старым альбомом – из тех еще, что обтянуты бархатом: Александр видел такие у бабушки, сохраненные с советских времен.

Раскрыв его, Крюкова быстро пролистала тяжелые страницы примерно до середины и, развернув альбом к молодому оперу, сказала:

– Вот он, наш Олежка.

Со снимка широко улыбался, сверкая щербатыми зубами, белобрысый мальчуган с огромными серыми глазищами, осененными бесцветными ресницами.

* * *

Бутылка, словно коричневый бриллиант, сверкала и переливалась в тусклом свете лампы. Стекло было дымчатым, поэтому жидкость внутри казалась совсем темной. Ее оставалось уже не так много, поэтому Мономах вытащил из сумки вторую бутылку из «армянских» запасов и водрузил ее на стол.

– Класс! – с восторгом воспринял щедрый жест Гурнов. – Благослови Господь Мейрояна и все его многочисленное и предприимчивое семейство!

Друзья не боялись, что их застигнут врасплох. Во-первых, рабочий день уже закончился. Во-вторых, Иван предусмотрительно запер дверь, едва Мономах ступил на его территорию. И, наконец, в-третьих, беспокоиться о том, что кому-то из «пациентов» патологоанатома вдруг вздумается потревожить своего врача, не приходилось.

– Ну, так что тебе рассказали работяги и медсестричка? – спросил Гурнов, разливая остатки коньяка из старой бутылки по хрустальным стаканам (Иван обожал все дорогое и красивое, поэтому не признавал пластиковую посуду, находя ее вульгарной и подходящей для пьянки бомжей в парке на скамейке, а никак не интеллигентной попойке двух образованных людей). – Я гляжу, она просто кладезь информации!

– И не говори: если б я раньше с ней поговорил…

– Да как бы ты поговорил-то, ведь до тех пор, пока не увидел аквариум, тебе и в голову не приходило, что он – источник всех бед!

– Беда в том как раз, что этот аквариум я видел много раз и всегда знал, что Каморин – любитель всевозможных рыб! Однако до сегодняшнего дня мне ничего такого и в голову не приходило!

– Да уж… Это ж надо, рыба-хирург!

– Синий хирург!

– Синий – как мы после нескольких бутылей «мейрояновского»! Так что ты выяснил?

– Ну, я поболтал с рабочими. Они сперва отнекивались – дескать, сливали воду из аквариума в техническом помещении…

– Это они из-за Каморина! – вставил Гурнов. – Боялись!

– Ясное дело. Только вот техническое помещение находится в конце коридора, а ванная комната для персонала с душем – совсем рядом. Я предположил, что они, в силу обычной человеческой лени, решили не бегать с ведрами за тридевять земель, а выплеснуть воду поблизости.

– Но вода из душа смыла бы все бактерии! – заметил Гурнов.

– Верно, но в ванной имеется еще и маленький бассейн, прикинь!

– Да ты шо? Не знал… А зачем им бассейн?

– Это я у Каморина и спросил. Он сказал, что предыдущий завотделением отличался любовью к роскоши и при ремонте сделал перепланировку и соорудил бассейн. Да это не бассейн никакой, по сути, а глубокая ванна, обложенная кафе…

– Я правильно понимаю, что он устраивал там маленькие оргии по ночам? – перебил патолог.

– Трудно сказать, ведь я свечку не держал. Однако если и было такое, Каморин эту порочную практику прекратил. Он строго-настрого запретил персоналу пользоваться бассейном, и он обычно стоит пустой. Но Лариса рассказала, что во время ночных дежурств некоторые молодые врачи запрет нарушают.

– С медсестричками небось?

– Само собой.

– Так что работяги сливали грязную воду из аквариума прямо в бассейн, где по ночам плескалась молодежь?

– В точку! За пару недель до того, как попасть в больницу, Тимощук резвился там с нашей Ларочкой. У него была свежая ранка на пальце ноги, довольно неприятная.

– Так вот как бацилла попала в кровь!

– Видимо.

– Итак, подобьем «бабки», – подытожил Гурнов. – Рабочие, дабы не затрудняться беготней по коридору с ведрами, сливали в пустой бассейн грязную водичку, зараженную мелиоидозом из песочка, прибывшего на кораблике аж из Бразилии. А как нам известно, бацилла Уитмора – аэробная бактерия, прекрасненько растущая на всевозможных питательных средах. Для ее оптимального роста температура этих самых сред должна быть примерно тридцать семь с половиной градусов…

– Что мы как раз и имеем в ванной комнате – плюс «стоячий», так сказать, водоем!

– Ага, а еще эта бацилла продуцирует экзотоксин. Она долго может существовать во влажной почве, продуктах гниения и – в воде, обладая устойчивостью к высушиванию! Погибает она лишь при нагревании выше пятидесяти шести градусов… Похоже, работяги не затруднялись тщательно промывать сливное отверстие, где бацилла цвела и пахла в самых что ни на есть чудесных для нее условиях!

– Бассейном не должны были пользоваться!

– И по этой же причине его не слишком часто чистили… Хотя, конечно, бацилла Уитмора устойчива к кое-каким дезинфектантам – в особенности тем, что содержат фенол или лизол.

– Если бы Тимощук принял душ, скорее всего, Протасенко бы не заболели, – вздохнул Мономах. – Он – возможно, ведь был прямой контакт бациллы с открытой раной.

– Похоже, Тимощук не в первый раз использовал бассейн, раз успел заразить мамашу с дочкой?

– Лариса говорит, что не в первый. Просто последний раз стал для него роковым – из-за ранки на ноге.

– Что касается Протасенко – скорее всего, бацилла «зацепилась» за волосы или ресницы Тимощука, пренебрегающего душем после бассейна, и таким образом попала в открытые полости матери и дочки. Инкубационный период у всех разный, но это, как я уже говорил, дело индивидуальное… Удивительно, что больше никто из пациентов не подхватил заразу – просто счастливый случай!

– Ну, Протасенко так не покажется: и дочери лишилась, и сама чуть жива!

– Что теперь будет?

– С кем?

– Да со всеми.

– Понятия не имею. Нелидова, с одной стороны, довольна, что источник заболевания найден, а с другой – выходит, больница виновата в случившемся. Если старшая Протасенко поправится, то, вполне вероятно, подаст в суд. Конечно, компенсация будет мизерной, ведь, в сущности, – это случайность, и прямой вины ни больницы, ни врача в происшедшем нет. Каморин расстроен, ведь он уже решил, что его отделение в безопасности!

– То есть благодарить тебя никто не станет? – уточнил, хмурясь, Иван.

– Думаешь, я ради благодарности старался? Ну, не мог я бездействовать, подозревая, что по больнице гуляет смертельно опасная бацилла!

– Да я-то понимаю, дружище, – вздохнул Гурнов, качая большой лохматой головой. – Мне можешь ничего не объяснять! Только вот ты, скорее всего, предотвратил несколько смертей: сомневаюсь, что бассейн использовал только Тимощук со своей подружкой! Разве Нелидова не должна радоваться?

– Честно? Мне все равно!

– С каких пор?

– Я вообще жалею, что с ней связался. Не то чтобы она чем-то меня не устраивала, просто…

– Просто она – начальник, а ты – подчиненный, – понимающе закивал патолог. – Что делать собираешься?

– Пока не решил.

– Значит, будешь проводить политику страуса – голову в асфальт? И надеяться, что она не заметит твоей задницы и пройдет мимо?

– Как-то так.

– А с рыбами-то что? – задал неожиданный вопрос Гурнов.

Мономах даже не сразу нашелся с ответом.

– Ну… Думаю, им отныне придется довольствоваться российским песочком – ничего, привыкнут: раз уж эмигрировали, нужно привыкать к местным условиям!

– Да уж, нелегка эмигрантская судьба… Ну, дернем еще по одной?

– Разливай!

В тот самый момент, когда Мономах подносил к губам стакан, наполненный из только что откупоренной бутылки, в его кармане требовательно завибрировал телефон.

– Готов поспорить на что угодно, это Нелидова! – заявил Гурнов, пока Мономах выуживал аппарат из кармана.

Это была не Нелидова.

Выслушав человека на другом конце линии, Мономах растерянно поглядел на приятеля. Тот выпучил глаза, молчаливо вопрошая, в чем дело.

– Я сейчас приеду! – пробормотал Мономах.

– Что случилось? – поинтересовался Иван. – Кто звонил?

– Диду

– Это тот твой чеченец?

– Он кабардинец.

– Не важно! Что ему надо?

– Понимаешь, я подрядил его присматривать за девчонкой… ну, за Олей Карпенко, ведь им угрожали из-за мальцов.

– И чего?

– Диду задержал какого-то хмыря. Он вроде бы пытался напасть на Олю.

– Вот это финт! Тогда я с тобой: погоди, вызову такси!

* * *

– Ну что, – проговорил Дамир, уперев руки в бока и орлиным взором окидывая просторное помещение, служившее холлом, – по всему видать, наша «опекунша» намылилась в бега!

Антон не счел нужным отвечать: о правоте коллеги говорили три больших чемодана, выстроившихся вдоль стены и спортивная сумка. Сумка была раскрыта и заполнена вещами лишь наполовину.

– Похоже, собиралась Уразаева в спешке, – продолжал бубнить Ахметов, шуруя в сумке (там оказалось два теплых свитера и кашемировый кардиган).

– Но куда же тогда она делась, раз все ее шмотье тут? – развел руками Шеин. – Что могло заставить ее свалить, побросав «самое дорогое»?

В питерской квартире, как и в кронштадтской недвижимости, ничего важного обнаружить не удалось – ни малейшей наводки на то, куда могла подеваться мадам из опеки. Только в Выборге опера отыскали следы поспешных сборов, но не саму хозяйку квартиры.

– Здесь документы! – провозгласил один из оперев, взятых в помощь для обыска, выходя в холл. – Куда же ваша подозреваемая отправилась без них?

Дамир взял в руки протянутый пакет и внимательно изучил его содержимое.

– Гляди-ка, здесь и загранпаспорт, и российский, и страховка на машину!

Действительно, как она могла все это бросить?

– Багаж недоупакован, – заметил Антон, открывая один из чемоданов, оказавшийся пустым. – Может, Уразаева планирует вернуться?

– Да, но где тогда она пропадает?

– Может, временно сняла квартиру, боясь, что мы, рано или поздно, нагрянем?

– И побросала бумаги и вещи?