Текст книги "Медицинский триллер-2. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ирина Градова

Уже в предбаннике Мономах в очередной раз убедился, что не зря сторонится чинуш: одна такая как раз сидела в кабинке с огромной амбарной книгой под рукой (как будто в этом месте и слыхом не слыхивали о компьютерах!).

Девица лет тридцати выглядела так, словно ее вырезали из цельного куска дерева, обрубив по дороге все сучки и вытравив цвет «Белизной»: она была непривлекательной, плоской, как Восточно-Европейская равнина, и сердитой уже с самого утра, хотя вряд ли кто-то успел вывести ее из себя в столь ранний час, ведь с момента открытия офиса прошло всего-то минут десять!

Не успел Мономах объяснить, что хочет встретиться со старшим специалистом Уразаевой, как девица, нацелив на него немыслимо длинный и острый ноготь с облупившимся лаком, сказала:

– Нет ее.

Все.

– А когда будет? – спросил Мономах.

– Не скоро.

– Не скоро – это как? Через час, через два?..

– Сегодня не будет. И завтра – тоже.

Девица говорила, выплевывая слова, словно каждое из них давалось с трудом, потому что под ее языком обосновался еж.

– Ладно, – пробормотал Мономах, слегка растерявшись, – тогда я хотел бы поговорить с вашим начальством.

– Начальства тоже нет. И не будет, – ответила девица, и Мономах уловил в тоне ее резкого, как наждачная бумага, голоса нотки злорадства: господи, да она устроилась на эту работу, чтобы иметь возможность говорить людям гадости да еще и получать за это бабки!

– Простите, а как вы здесь работаете, если никого нет на месте? – начиная закипать, поинтересовался Мономах.

– Хорошо работаем, с девяти до шести, – последовал ответ. – С перерывом на обед.

Мономах посмотрел на стоящую рядом Олю: на лице у девочки читалось смешение чувств – от откровенного страха до гнева. Неужели все зря, и им придется вот так просто уйти?

– Знаете, – сдерживая ярость, снова заговорил Мономах, – возможно, у вас создалось превратное впечатление, что в этом городе работаете только вы, но это не так: у меня нет времени, чтобы вылавливать ваших специалистов, когда им будет удобно! Свяжите меня с тем, кто на месте!

– Не могу, – покачала головой «церберша». – Сегодня не приемный день.

– И что это значит?

– Что сегодня все специалисты либо на выездах, либо работают с документами.

– Они так заняты бумагами, что не могут принять людей по важному делу?

– У нас тут, гражданин, все дела важные! – выпятив тончайшую нижнюю губу, процедила девица. – Приходите в приемные дни. До свидания!

Мономах едва подавил желание схватить бабу за грудки и вытащить из кабинки, пересчитав по дороге все ее тощие ребра, и сам удивился неожиданному приступу агрессии. Наверное, пора в отпуск – иначе он, того и гляди, кого-нибудь покалечит, и случится это не на операционном столе!

– Владимир Всеволодович?

Мономах резко обернулся на голос, прозвучавший откуда-то слева, со стороны двери на второй этаж, к которой его так и не пропустили. В нескольких шагах от него стояла немолодая полная женщина с аккуратным «каре» на темных волосах. Откуда она его знает, ведь он-то видит ее впервые в жизни!

– Вы вряд ли меня помните, – с улыбкой проговорила она, подходя и кидая быстрый взгляд на стоящую рядом с Мономахом девочку. – Я – Липкина, Липкина Наталья. Мой муж у вас лежал…

– Липкин? – перебил Мономах, и все сразу встало на свои места. – Коксартроз коленных суставов. Две операции с последующими реабилитациями, помню!

– Я слышала, что врачи запоминают не столько пациентов, сколько их болячки! – рассмеялась Липкина.

– Как ваш муж?

– Чудесно! Правда, Владимир Всеволодович, он словно возродился: до операций едва ползал и мучился от адских болей, а сейчас прямо летает!

– Рад за него. А вы, значит, тут работаете? Какое удивительное совпадение!

Липкина снова поглядела на Олю, уже более долгим взглядом.

– У вас проблемы? – спросила она. – Это ваша дочь?

– Нет, у меня сын. Он уже взрослый.

– Меня зовут Оля, – решила наконец заговорить девочка. – Владимир Всеволодович лечит мою маму.

– О! Ясно. Может, я смогу вам помочь?

Набрав в легкие побольше воздуха, Мономах вкратце изложил суть проблемы.

Внимательно его выслушав, Липкина сказала:

– Похоже, ваша проблема и впрямь серьезная, и в коридоре мы ее не решим. Давайте пройдем в кабинет? Там вы подробно все расскажете, и мы вместе подумаем, чем вам помочь, хорошо?

Мономах и Оля переглянулись, чувствуя себя парочкой заговорщиков, которым неожиданно улыбнулась удача.

– Итак, – начала Липкина, когда они устроились в кабинете с еще двумя столами, за которыми, однако, в данный момент никто не сидел, – давайте по порядку. Тебя Оля зовут, верно? – обратилась она к девочке. Та робко кивнула. – Значит, моя коллега забрала твоих младших братьев?

– Да, близнецов. Макса и Гошу. Им по пять лет.

– Так… А еще дети в семье есть? Помимо тебя, я имею в виду.

– Есть еще мой брат, Витя. Ему двенадцать.

– Интересно… – пробормотала Липкина, задумчиво жуя кончик карандаша.

Неожиданно этим жестом она напомнила ему другую женщину, следователя Суркову – та также грызла дерево, когда над чем-то размышляла.

– Что интересно? – поинтересовался Мономах.

– Что изъяли только младших. Обычно, если речь идет о том, что дети подвергаются опасности, забирают всех… Ладно, рассказывай, Оля, как все было!

Девочка растерянно посмотрела на Мономаха, не зная, с чего начать.

– Я тебе помогу, – правильно истолковала ее затруднение Липкина. – Кто находился дома, когда пришла сотрудница опеки?

– Только мы четверо.

– А отец и мать?

– Отец с нами не живет, его мама выгнала. А мама, она на работе была. Они ведь днем приходили, часа в три!

– А звонили до этого? – спросила Липкина. – Предупреждали о визите? Говорили, чтобы их ждали?

Оля отрицательно затрясла головой, отчего кудрявые прядки ее рыжевато-каштановых волос выбились из тугой косы и упали на широкий лоб, усыпанный мелкими веснушками.

– То есть, – продолжала допрос Липкина, – в дверь позвонили, и ты открыла?

– Ну, не сразу: сначала я спросила, кто там, и женщина ответила, что из опеки. Я не хотела открывать, сказала, что мамы нет, но тогда мужчина, полицейский…

– Наверное, пристав? – подсказала Липкина.

– Может, и пристав… Он сказал, что лучше мне открыть, иначе им придется выломать дверь.

– Так прямо и сказал? – изумилась Липкина. – Что дверь сломает?

– Да, – подтвердила девочка. – Я испугалась и открыла, ведь замок чинить дорого, а мама мало зараба…

– Итак, они вошли, – мягко прервала ее Липкина. – Что дальше?

– Ну, вошли трое – две женщины и поли… то есть пристав.

– Они стали осматривать квартиру?

– Осматривать? Нет, они ничего не осматривали. Пристав увидел близнецов и спросил у тет… женщины: «Эти, что ли?» Она кивнула, и он схватил Макса на руки, а Гошу взял за шкирку, как котенка…

– Вам оставили акт. Там перечислены причины изъятия детей, – Липкина сдвинула очки на нос и зачитала вслух: «Ненадлежащее содержание домашних животных, отсутствует ветеринарный паспорт… Соседи жалуются на частый и громкий плач детей, которые, скорее всего, голодны, так как в холодильнике отсутствуют продукты, за исключением трех бутылок пива и кетчупа…

– Неправда! – воскликнула Оля, подскакивая на стуле.

– Еще тут написано, – не обращая внимания на ее возмущенный возглас, продолжила чтение Липкина, – что у детей почти нет игрушек, а те, что есть, находятся в неудовлетворительном состоянии, грязные и рваные. В квартире давно не было ремонта, обои облезают, пол проваливается…

– Это… это неправда, не так все! – закричала Оля. – Да, Макс и Гошка иногда дерутся, отнимая друг у друга игрушки, и кто-то один оказывается обиженным, может заплакать, но… но это же у всех бывает, они же дети! У наших соседей тоже есть малыши, и мы молчим, когда они орут ночи напролет, ведь понимаем, что тут ничего не поделаешь!

– А как насчет домашних животных?

– Но у нас только собака, Жирик, дворовой породы! Он маленький, тихий, никому не мешает. Мы его с Витькой по очереди выгуливаем и кормим… Ну, нет у него паспорта, потому что у нас нет лишних денег, но прививку от бешенства мы каждый год делаем! Игрушек у нас действительно немного, но они нормальные, а вовсе не рваные и не грязные!

– А ремонт?

– Нас соседи сверху постоянно заливают, мы с мамой устали обои переклеивать! А другой ремонт… как нам его сделать, мы же не мастера по ремонту?! Да и материалы дорогие, где ж их взять? А что в холодильнике еды нет, так это неправда – мама два раза в неделю варит большую кастрюлю супа, а в морозилке всегда есть сосиски или курица! Я сама умею готовить, поэтому варю кашу для близнецов, у нас в холодильнике есть молоко, кефир, а в буфете – макароны и рис. На балконе полно картошки – мы с мамой ее на базе берем, там дешевле… Да и как бы они все это увидели, ведь ни один из них дальше коридора не проходил!

– Как это? – удивилась Липкина. – Уразаева же должна была составить акт, а для этого требовалось как минимум присесть за стол. Она что, в коридоре писала?

– Ничего она не писала, бумажку с собой принесла! Там уже все подписи стояли…

– Не может такого быть!

– Может! Ничего ваша Уразаева не осматривала, она сунула мне в руки бумагу, и они ушли, прихватив мальчишек. Они громко орали, соседи повыскакивали… Я попросила помочь, чтобы Макса с Гошкой не забирали, объяснила, что мамы дома нет, но они сказали: «Сами разбирайтесь!»

На некоторое время в помещении повисла давящая тишина.

Оля исчерпала все свои, и так небольшие, силы, пытаясь донести свою точку зрения до сотрудницы опеки. Липкина, по-видимому, переваривала полученную информацию, которая не укладывалась в ее представления об описанной процедуре, а Мономах и вовсе лишился дара речи, живо представив себе, какой ужас, должно быть, испытали четверо детей, когда их насильно отрывали друг от друга, и никто даже не попытался вмешаться, хотя, если верить Оле, свидетелей у этого немилосердного акта хватало!

– Твои родители лишены родительских прав? – наконец нарушила молчание Липкина, предварительно прочистив горло.

– Только отец.

Липкина поводила курсором по экрану компьютера, что-то читая.

– Но ваша семья давно состоит на учете, насколько я могу видеть! – заметила она. – Маргарита успела внести информацию в электронный файл…

– Это тоже из-за него! Отец пил, бил маму, она даже заявления писала в полицию, побои снимала!

– И что полиция?

– Мама забирала заявления, потому что отец… ну, он угрожал, что если она не заберет, то…

– Понятно, можешь не продолжать.

– А разве можно вот так, запросто, прийти и забрать детей, не предупреждая? – впервые за все время разговора подал голос Мономах. – Это у вас в порядке вещей?

– Честно говоря, все это очень странно, – вздохнула Липкина, качая головой. – Здесь написано, что главным основанием для визита представителей органов опеки явились многочисленные жалобы соседей.

– А кто жаловался? – вмешалась Оля. – Какие соседи?

– Имен здесь нет, но анонимные жалобы тоже принимаются во внимание. Видите ли, когда речь идет о безопасности несовершеннолетних, считается, что все средства хороши… Оля, я попрошу тебя выйти на минутку, ладно? Мне нужно поговорить с Владимиром Всеволодовичем.

Девочка взглянула на Мономаха.

– Иди, Оля, – кивнул он. – Подожди меня в коридоре, ладно?

Когда она вышла, весьма неохотно и все время оглядываясь через плечо, Липкина сказала:

– Вы должны понять, Владимир Всеволодович, что я не могу вмешиваться в работу коллег – это неэтично. То, что мы вообще это обсуждаем…

– Я все понимаю, – перебил он. – Но вам не кажется, что…

– Кажется, – теперь его перебила Липкина. – И мы говорим с вами только по этой самой причине! Дело в том, что Маргарита Уразаева сейчас отсутствует, и я не знаю, когда она вернется – она в отпуске по уходу за больной матерью, в Казани. И еще, я не совсем уверена, насколько можно доверять словам девочки. Во-первых, она еще подросток, во-вторых, лицо, как вы сами должны понимать, заинтересованное. Конечно, она будет защищать мать и братьев, и все же…

– Да?

– Есть в этом деле странности, которые невозможно проигнорировать. Допустим, Оля сказала правду, и все происходило так, как она описывает. Меня настораживают три вещи. Первая: почему детей изъяли в отсутствие матери без предварительного уведомления? Опустим живейшее описание девочки самого процесса, но факт остается фактом! Второе: почему изъяли младших, а старших оставили «в опасности»? Если дела в семье действительно обстоят так плохо, изымать нужно было всех несовершеннолетних! Ну и, наконец, третье: на акте об изъятии стоит имя не только Маргариты Уразаевой, но и второго нашего специалиста, Лидии Ямщиковой, но такого просто быть не может, потому что Лида не работала на выездах. Да и Оля ваша, вот, утверждает, что к ним приходили только Маргарита и пристав…

– Ну а с этой Ямщиковой хотя бы можно поговорить? – перебил собеседницу Мономах. – Она на месте?

Лицо Липкиной вытянулось.

– Нет, к сожалению, встретиться с ней не получится… Понимаете, бедная Лида, она умерла!

– Умерла?

– Точнее, погибла. Ее… вроде бы убили.

– Убили? – снова переспросил Мономах, чувствуя себя идиотом из-за того, что повторяет реплики за Липкиной.

– Ой, что вы, тут такое было! Сначала-то мы думали, что это самоубийство – ну, что поделать, не выдержала молоденькая девчонка моральных нагрузок, но потом пришли люди из Следственного комитета, всех допрашивали на предмет, не было ли врагов у нашей Лидочки. Конечно, нас не любят, нас боятся, но чтобы убить… Тут ведь особый склад характера нужен, верно?

Мономаху вспомнился папаша Карпенко: какой уж тут склад характера – просто мужик пьет, не просыхая, вот и творит безобразия! Хотя, с другой стороны, и характер важен, ведь не зря говорят, что одни после выпитого становятся веселыми и разбитными, а другие, наоборот, агрессивными и злыми.

– Так что, – говорила между тем Липкина, – Маргарита единственный человек, который может дать пояснения по поводу изъятия детей из семьи Карпенко. Я попрошу нашу начальницу, Курбанову, позвонить ей и задать все необходимые вопросы. Надеюсь, ситуация разрешится!

– Наталья… – начал Мономах и вдруг сообразил, что не знает отчества женщины, которая согласилась им помочь.

– Просто Наталья, пожалуйста, – отмахнулась она. – Вы хотели что-то еще спросить?

– Да. Как же нам теперь узнать, где находятся близнецы? Оле хотелось бы их навестить, да и мать, наверное, позже, тоже захочет.

– Видите ли, Владимир Всеволодович, о местонахождении детей знает только Маргарита, а ее нет. На самом деле на этот счет существует инструкция: дети как можно скорее передаются в приемную семью, чтобы нахождение в приюте не нанесло им психологической травмы.

– Неужели такая травма сильнее отъема от семьи?

– Вы просто не знаете, с какими тяжелыми случаями нам приходится иметь дело: в таких ситуациях речь идет не просто о благополучии, но и о самой жизни детей!

– Но нельзя же всех мерить одной меркой, в самом деле! Как это – мать не лишена родительских прав, а детей отдают чужим людям и не позволяют общаться?!

– Нет-нет, вы неправильно поняли: никто не лишает мать и других родственников возможности встречаться с детьми, если нет решения суда! Поверьте, Владимир Всеволодович, мы стараемся все делать в интересах несовершеннолетних. Вам может казаться, что наши методы слишком суровы, но вы… вы просто не видели того, что видела я и каждый работник опеки. За годы работы я такого насмотрелась! Вот потому-то и не удивилась, узнав о самоубийстве Лидочки… Ах да, это же вовсе не самоубийство!

Когда они вышли на улицу, Мономах двинулся к машине, но, оглянувшись проверить, следует ли за ним Оля, увидел, что девочка опустилась на скамейку у входа, сложив на коленях сжатые в кулачки руки. Ее голова была опущена, и вся она представляла собой зрелище жалкое и достойное сочувствия.

Мономах не мог заставить ребенка идти за ним, не приободрив, не пообещав, что все будет хорошо. Он, кстати, вовсе не был в этом уверен! Однако в их маленькой компании, так уж вышло, что он – единственный взрослый, а взрослые должны решать проблемы. Во всяком случае, дети в это верят!

Вернувшись к скамейке, Мономах присел рядышком с девочкой-подростком и опустил руку ей на плечо.

– Ты уж меня прости, что я не смог помочь, – сказал он тихо. – Я никогда не сталкивался с такой проблемой…

– Ну почему, почему мы такие бедные?! – всхлипнула Оля, словно не слыша его слов. Ее тонкие пальцы сжимались и разжимались, комкая школьную юбку. – Если бы мы были побогаче, то никто не учил бы нас жизни, не лез бы в наши кастрюли, в наши кровати… И уж точно не отнимал бы моих братьев!

– Оля, дело не в этом… – попытался возразить Мономах, но она перебила, гневно сверкая глазами:

– Да как раз в этом, как вы не понимаете?! Нас учат, что все равны и имеют равные права, а где ж тут равенство, если даже в школе дискриминация?

– О чем ты говоришь?

– О бесплатном питании, к примеру – вы бы видели, как на нас с Витькой смотрят другие ребята!

– Как смотрят?

– Как на… на нищебродов, вот как!

– А откуда они знают, что вы питаетесь бесплатно?

– Вот именно, они не должны знать! Но знают. Хотя, с другой стороны, догадаться нетрудно, ведь мы никогда не сдаем деньги – ну, на экскурсии там, на ремонт… А мы на экскурсии и не ездим, а ремонт… Они не имеют права требовать от нас деньги, это незаконно, по телевизору говорили! Тогда почему все нас так ненавидят?

– Твои одноклассники?

– Не столько они, сколько их родители. Я слышала, как эти мамаши нашу семью обсуждают – дескать, ни на что у нас денег нет… А какое им дело, вот вы скажите? Мы же у них ничего не просим, так почему они нам кости перемывают?!

Ему нечего было на это ответить.

Семья Мономаха никогда не жила богато – да и какие российские врачи так жили, а в его семье, начиная с времен царствования Николая Второго, были одни потомственные врачи! Однако Мономах с братом не испытывали недостатка в насущных необходимостях, доступных большинству советских, а потом уж и российских граждан. Мальчишки ходили в хорошую школу, причем за еду тогда никто не платил – вообще. Народ в их классе был примерно равного достатка, то есть небогатый, но все могли себе позволить школьные поездки, экскурсии и праздники. Правда, нужно помнить, что в те времена, когда Мономах учился – тридцать лет назад! – все эти нехитрые развлечения и стоили недорого.

Сейчас все изменилось. Цены ползут вверх с каждым днем, зарплаты бюджетников за ними не поспевают, а доходы семей, решившихся на большое количество детей, всегда невелики.

Мономах не соглашался с высказываниями людей, сводившихся к тому, что не нужно рожать, если не можешь обеспечить детям высокий уровень жизни: может быть, такой подход и звучит разумно, но европейское население, в отличие от азиатского и африканского, стремительно вырождается. И потом, по его, Мономаха, мнению, дети – это всегда хорошо, и чем их больше, тем лучше. За исключением, конечно же, горе-родителей, которые рожают, как кролики, и ухаживают за своими чадами примерно также…

Ему вдруг вспомнился эпизод из детства – вернее, из юношеских времен. В ознаменование окончания школы намечался праздник и ночная экскурсия по городу. Тогда еще в проекте не было «Алых Парусов», но и родители, и школа старались сделать этот день незабываемым для школьников. Родителям-врачам пришлось поднапрячься, но им удалось справить младшему сыну хороший костюм (а ведь найти такой по сходной цене в девяностых представлялось делом многотрудным!).

Конечно, Вова Князев не стал самым модным парнем на выпускном, но выглядел вполне прилично. А вот Антон Горячев пришел только на вручение дипломов, зато ни на праздник, ни на ночное гулянье не явился. Тогда Мономах не задумывался, почему так случилось, но позднее, от матери, узнал, что парнишка решил отказаться от полноценного выпускного потому, что у него не нашлось подходящего наряда.

Каждый изощрялся как мог – девчонки разоделись в пух и прах, и Антон не решился предстать перед одноклассниками в костюме с плеча даже не одного, а трех старших братьев.

Но Мономах не мог позволить себе предаваться воспоминаниям – надо было что-то делать. Он собрался было подбодрить Олю ничего не значащими словами, как вдруг в его мозгу молнией вспыхнула мысль. Вернее, не то чтобы мысль – всего лишь имя, но это могло сработать!

Мономах терпеть не мог кого-то о чем-то просить, но в этом случае он переборет себя и сделает то, что необходимо, ведь это не для себя, а ради другого человека. Маленького человека, чья вера во всемогущество взрослых рушилась прямо у него на глазах.

– Послушай, Оля, – бодро сказал он, – у меня появилась идея!

Она посмотрела на него недоверчиво, даже подозрительно, и ничего не ответила. Поэтому Мономах продолжил:

– Ничто не мешает нам подождать, пока моя знакомая сотрудница опеки свяжется с Маргаритой Уразаевой и выяснит подробности изъятия твоих братьев, но есть один человек… очень хороший человек, который, возможно, сумеет нам помочь.

– Он работает в опеке или где-то повыше? – с робкой надеждой задала вопрос Оля.

– Нет, она служит в другой структуре, тоже государственной. Но у нее большие связи и влияние. Короче, если она не поможет, то не сможет никто! Я позвоню ей… нет, лучше встречусь – такие дела не обсуждаются по телефону. Ну, что скажешь?

Неожиданно девочка прислонилась к нему, как крошечный зверек, ищущий сочувствия и помощи у более крупного и матерого зверя, и, спрятав лицо у него на груди, расслабила плечи. Впервые за все утро.

* * *

Алла встретилась с Антоном в кафе, так как приближался обеденный перерыв. Следуя советам диетолога, она старалась не пропускать ни одного приема пищи, так как регулярное питание способствовало нормализации обмена веществ и, как следствие, потере веса. Поэтому Алла, явившись раньше, уже сделала заказ.

– Добрый день! – поприветствовал ее Шеин, усаживаясь на стул, предварительно сняв кожанку и повесив ее на спинку стула, хотя рядом с ним стояла вешалка. Наверное, за годы оперативной работы он привык к тому, что все необходимое должно находиться от него на расстоянии вытянутой руки – чтобы иметь возможность быстро схватить, возникни такая необходимость. – Уф-ф, ноги гудят!

– Понимаю, – тепло улыбнулась Алла.

Она испытывала к коллеге чувство глубокой симпатии. Белкин слишком молод, чтобы относиться к нему иначе чем к младшему брату (все же он слишком взрослый, чтобы годиться ей в сыновья); Ахметова она до сих пор не смогла до конца раскусить: ей почему-то казалось, что Дамир все время недоговаривает, а по его безмятежному лицу практически невозможно прочесть, какие эмоции он испытывает в данный момент. Зато Антон говорит что думает, даже если это может кому-то не понравиться. Это не означает, что он лишен чувства такта, просто опер не считает нужным скрывать свое мнение, если оно у него имеется.

– Закажите себе что-нибудь, а потом расскажете, что успели узнать, хорошо?

Антон не заставил себя просить дважды.

Когда официант удалился, Алла нетерпеливо спросила:

– Ну, как там ваши беседы с дамами из опеки – есть информация?

– Да не особо, – передернул плечами Антон. – С двумя удалось встретиться – с той, что в прошлый раз была на выезде в каком-то семействе, а еще с той, которая больна. Они не очень близко общались с Ямщиковой. Она занималась бумажной работой, ей не доверяли контактировать с подопечными… В общем-то, оно и понятно, ведь для этого нужно поднабраться опыта, верно?

– Но должен же кто-то хоть что-то знать! – возмутилась Алла, понимая, однако, что опер не виноват в том, как обстоят дела.

– Похоже, единственной, кто более или менее близко общался с Лидой, была некая Маргарита Уразаева. Она в некотором роде взяла шефство над молодой коллегой и опекала ее… Надо же, опека – опекала! Ну вот, короче, эта самая Уразаева, как назло, как раз и находится в Казани, у больной матери.

– Вы ей звонили?

– Абонент недоступен. Может, деньги кончились, а может, зарядка или еще что-то. В любом случае я буду продолжать пытаться, ведь она может что-то знать… Если, конечно, гибель нашей жертвы связана с родом ее деятельности.

– Правильно, продолжайте. И знаете, что еще, Антон: хорошо бы опросить участковых по известным адресам, а также приставов – кто-то из них должен был присутствовать во время визитов опеки, особенно если речь шла об опасности для детей и их изъятии из семьи. Участковые могут быть в курсе, если имели место скандалы и угрозы, да и приставы – тоже.

– Сделаю, Алла Гурьевна!

На некоторое время в разговоре образовалась пауза, так как официант принес стейк с жареной картошкой, и Шеин набросился на него так, словно не ел пару суток.

«Вот кому не грозит ожирение», – с завистью думала Алла, глядя, как крепкие челюсти опера перемалывают мясо.

Шеину перевалило за сорок пять, но он оставался поджарым, как волк, – ни намека на брюшко или обвислый зад…

Да, все-таки конституцию никто не отменял! С другой стороны, диетолог Добрая не устает подчеркивать, что всем от рождения дается примерно одинаковое тело, и только от самих людей зависит, использовать его правильно или портить вредной пищей и гиподинамией.

– Ну а что слышно от Дамира и Шурика? – поинтересовался Антон, утолив первый голод и откидываясь на спинку стула в ожидании хачапури и десерта. – Они что-то нарыли?

– Процесс идет, – ответила Алла, помешивая вилкой тушеные овощи. – Хорошо еще, что Лида недолго проработала в опеке, иначе страшно представить, сколько дел пришлось бы поднимать! Насколько я поняла, пока что нашлось одно подозрительное дельце, в котором принимала участие Ямщикова.

– Что за дельце?

– Подробностей выяснить я еще не успела, однако известно, что опека забрала детей из семьи, где погибла мать, а отец в тот момент сидел в тюрьме.

– За что сидел?

– Не знаю – надеюсь, Дамир с Александром нам позже расскажут. Получить опеку над внуками пыталась бабушка со стороны матери, но ей не позволили этого сделать – видимо, по возрасту.

– Так они что, считают, что папаша-сиделец мог грохнуть нашу девочку?

– Пока рано строить предположения. В первую очередь необходимо искать тех, у кого имелся на Ямщикову самый большой зуб. Во-вторых, нужно учитывать способ, которым совершено убийство: не каждый человек воспользовался бы медицинским препаратом, ведь для этого требуется знать принцип его действия. Да и купить можно только по рецепту…

– Ой, Алла Гурьевна, насчет рецепта – ну, вы ж понимаете!

– Вы об интернете?

– Естес-с-сно!

– Согласна, что в наши дни можно обойтись неофициальными источниками чего угодно, и все же знание – сила, верно? Если кто-то собирался расправиться с Ямщиковой, он должен был быть уверен в том, что препарат окажет именно то действие, на какое он рассчитывал.

– Злодей желал представить все как самоубийство.

– Вот именно, а значит, он не мог взять первое попавшееся лекарство и положиться на авось! Даже если бы выяснилось, что использовался феназепам, это списали бы на случайность или на то, что Лида специально приняла слишком большую дозу: не просто же так в ее аптечке оказались полупустые блистеры! Убийца действовал явно не в состоянии аффекта – он тщательно готовился как к самому преступлению, так и к сокрытию его следов. В общем, мы ищем организованного преступника, который ненавидел Лидию Ямщикову… Или того, для которого Лидия Ямщикова представляла опасность.

– Вы знаете что-то, чем не поделились с нами? – насторожился Шеин.

– Нет, но вдруг она могла своими действиями кому-то навредить, и ее убрали вовсе не из-за личной неприязни?

– Да Ямщикова же была всего-навсего младшим специалистом – кому она могла навредить? – развел руками опер, едва не задев официанта, явившегося с очередным блюдом.

– Понятия не имею, – вздохнула Алла, отодвигая тарелку: она чувствовала, что не сможет съесть больше ни кусочка этого полезного и практически безвкусного блюда.

Добрая обещала, что со временем станет легче, организм научится любить то, что правильно, а не то, что вкусно, но, судя по всему, у организма Аллы была индивидуальная непереносимость диетической пищи!

Каждый раз, проходя мимо прилавков с аппетитными булочками, пирожными и другими «вредностями», она ощущала, как рот наполняется слюной, а глаза начинают виртуально «есть» всю эту прелесть, хотя мозг твердил: «Фу, нельзя!»

Когда же он наступит, тот благословенный момент, когда Алла сможет спокойно наблюдать, как ее сотрапезники поглощают пищу, услаждающую их вкусовые рецепторы?!

– Короче говоря, – подвела итог беседе Алла, – мы не должны сбрасывать со счетов никого: любой родитель, считающий себя обиженным, мог затаить злобу на Лиду. Особенно если он хоть немного знаком с фармакопеей!

* * *

Несмотря на то что Мономах сам выдвинул предложение посетить съемную квартиру Протасенко с целью выяснения, не там ли кроется источник мелиоидоза, он до последнего мгновения надеялся, что Гурнов не сумеет уговорить Олешина дать им ключи. Но глупо было считать, что патолог не справится с поставленной задачей: если он полагал, что что-то необходимо сделать, то не останавливался ни перед чем, и никакие преграды физического, морального или даже сверхъестественного толка не могли ему помешать. Поэтому, встретившись после работы на больничной автостоянке, мужчины уселись каждый в свое авто и двинулись по адресу, записанному на бумажке все тем же Олешиным.

Мономах даже не стал спрашивать Гурнова, как ему удалось убедить завинфекционным отделением взять на себя ответственность, – пусть это остается загадкой!

Когда друзья оказались у двери квартиры Протасенко, Гурнов вставил ключ в замок: обратного пути не было.

Обстановка в квартире была какой-то обезличенной, ничего не говорящей о проживающих здесь людях– ни тебе фотографий, ни картинок, фигурок и прочей мишуры.

В сущности, это объяснимо, ведь жилплощадь не являлась собственностью младшей Протасенко, а потому у нее не было желания обустраивать здесь гнездышко, украшая его по своему вкусу.

– Начнем, пожалуй, с ванной? – предложил Гурнов. Мономах остался в комнате и огляделся. Где хозяева могли хранить лекарственные средства?

– В ванной аптечки нет! – услышал он голос Гурнова, словно услышавшего его мысли.

Мономах подошел к платяному шкафу и распахнул дверцы. Пахнуло дорогими духами, и он чихнул: сам он редко пользовался парфюмом – профессия обязывала, а если и делал это, то умеренно. Похоже, обитающие в квартире дамы ни в чем не знали удержу – ни в духах, ни в одежде (она едва помещалась в громадном шкафу, причем Мономах заметил, что с некоторых обновок не срезаны ярлычки).

Он принялся выдвигать ящики, расположенные справа и слева от вешалок. В одном из них обнаружился пластиковый контейнер, доверху наполненный всяческими коробочками и баночками.