Текст книги ""Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Питер Джеймс

Соавторы: Эдогава Рампо,Стив Кавана,Кэрол О'Коннелл,Дональд Уэстлейк,Джой Эллис,Энн Кин,Келли Тейлор,Кит Даффилд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 184 страниц)

37

Без пяти девять. Я открываю водительскую дверь, и в салоне загорается свет.

Я снова у торгового центра и на этот раз припарковался всего в четырех местах от «Тауруса» Г. К. Э., и мимо меня ему придется пройти. Левая сторона «Вояджера» обращена к зданию, а длинная раздвижная дверь с правой стороны открыта. Короткий капот тоже открыт, и обнажен массивный маленький двигатель. Новый молоток лежит в углублении между лобовым стеклом и капотом, где обычно находится дворник, когда не используется; головка молотка направлена вниз, а рукоятка торчит в сторону от машины.

Другие покупки в салоне. Последние посетители выходят поодиночке из главного входа. Парковка заполнена меньше чем на четверть, и ни одна из оставшихся машин не находится рядом с автомобилем Г. К. Э. или с моим.

То, что я планирую, сопряжено с некоторым риском, но, поскольку оружия нет, все мои действия рискованны. Однако я сумею свести угрозу к минимуму. Долгие июньские сумерки близятся к концу, и наступает час обманчивого вечернего света, когда не уверен до конца, что именно видишь. К тому же никто, кроме Г. К. Э., не пойдет пешком так далеко через парковку, потому что наши два автомобиля – единственные на таком расстоянии от здания. Я рассчитываю на элемент неожиданности. Кроме того, в различных магазинах торгового центра я приобрел все необходимое.

Без четырех минут девять. Без трех девять. Все еще без трех девять.

Я продолжаю смотреть на часы, не могу с собой ничего поделать. Сжимаю руль изо всех сил, как бы ни старался расслабиться, как бы ни твердил себе, что не должен напрягать руки: они скоро мне понадобятся.

Кто-то идет. Силуэт мужчины на фоне огней торгового центра. В темном костюме, он бредет так, словно устал или подавлен. Или и то и другое.

Он уже прошел мимо припаркованных машин, но все еще шагает. Неужели он так поглощен мрачными мыслями, что даже не заметит меня?

Нет. Это человек, который обладает определенной наблюдательностью, и он видит открытую дверь «Вояджера», мягкий желтый свет в салоне, падающий на меня, поднятый капот.

– Проблемы? – спрашивает он.

Я театрально вздыхаю.

– Не заводится. – Я высовываюсь из машины, словно только что узнал его: – О, привет!

Он шел к своему автомобилю, но теперь сворачивает в мою сторону, щурится и наконец уточняет:

– Мистер Хатчесон?

Да, ты запомнил имя потенциального покупателя спортивной куртки, который собирался вернуться завтра с женой.

– Да, привет, – говорю я. – Не ожидал увидеть вас до завтра.

– Что случилось? – Он хмурится, глядя на открытый капот. Я распознал в нем человека, берущего инициативу в свои руки, гордящегося тем, что может помочь в чрезвычайной ситуации. И он, разумеется, тут же входит в эту роль.

– Не хочется признаваться, но я ни черта не смыслю в двигателях. Я позвонил жене, она попросит сервис прислать кого-нибудь. Бог знает когда.

– Вам это дорого обойдется, – говорит он.

– Не напоминайте, – вздыхаю я. – Я сейчас действительно не могу себе этого позволить. – Выхожу из машины, держа правую руку вдоль тела, другой же указываю на двигатель. – Прощай, моя новая спортивная куртка.

Теперь дело становится для Г. К. Э. личным.

– Нет-нет, мистер Хатчесон, – укоряет он меня. – Никогда не сдавайтесь, вот мой девиз.

– Хотел бы я, чтобы это был девиз машины, – усмехаюсь я.

Он смеется и подходит к передней части «Вояджера».

– Давайте просто посмотрим. Вы не против?

– Нисколько, – говорю я. – Если вы спасете меня от эвакуатора и ремонта…

– Никаких обещаний. – Он поднимает молоток и с удивлением смотрит на меня. – Собираетесь чинить им?

Я развожу руками, демонстрируя беспомощность.

– Я подумал, что, возможно, придется ослабить гайку-барашек.

Качая головой, он кладет молоток обратно и наклоняется над двигателем. Его затылок замирает близко к открытому капоту.

– Попробуйте завести, – говорит он мне.

– Конечно. Вам нужен фонарик?

– У вас есть? Идеально, – говорит он и поворачивает голову, протягивая правую руку за фонариком, а я брызгаю ему в лицо из перцового баллончика. Он вскрикивает и закрывает ладонями глаза, а я бросаю баллончик и хватаюсь за молоток. Я бью его по виску изо всех сил, чувствуя, как трескается череп. И тут же бью второй раз, в то же место.

Он падает. Я прыгаю вперед, бросаю молоток и обхватываю Г. К. Э. руками, поддерживая. Мы, должно быть, выглядим как танцующая пьяная парочка, но никого рядом нет, и никто не может разглядеть, что происходит.

Я пячусь, пошатываясь под тяжестью. Безжизненные ноги Г. К. Э. волочатся по земле между моими. Я тащу его к правой стороне машины и вталкиваю внутрь на расстеленный чистый брезент, покрывающий сиденье и пол. Подпихиваю, пока он не оказывается полностью внутри.

Теперь набрасываю излишки брезента на тело, хватаю новое темно-зеленое одеяло с пола позади сиденья, встряхиваю его, расправляя складки от упаковки, и стелю сверху. Затем отступаю и задвигаю дверь.

Нужно спешить, но не слишком. Я обхожу переднюю часть «Вояджера», закрываю капот, подбираю перцовый баллончик и молоток. Перекидываю их на пассажирское сиденье, сажусь за руль и закрываю дверь. Поворачиваю ключ. Сюрприз; двигатель работает просто отлично.

Я присоединяюсь к потоку запоздалых автомобилей, который движется к выезду, поворачиваю налево и следую по трассе № 9 в направлении Кингстона, моста и дома.

* * *

В доме горит только настольная лампа в гостиной, ночник для чтения в спальне Билли и свет наверху лестницы. Чуть больше одиннадцати, и Марджори, как я и надеялся, уже легла спать. В противном случае мне пришлось бы нарезать круги по району, пока она не ляжет, что очень бы нервировало. Билли не спит, но он не выйдет из своей комнаты.

Мне не нравится, что тело все еще со мной, но я боялся останавливаться по пути, чтобы провести необходимую подготовку. Можно найти место, которое выглядит совершенно безопасным, темным и безлюдным, и оказаться застигнутым врасплох: появятся прохожие, или зажжется свет, или проедет полиция. Я в наибольшей безопасности дома, в своем собственном гараже, пока семья благополучно спит.

Я нажимаю на пульт дистанционного управления на козырьке, и дверь гаража открывается, внутри загорается лампа. Я заезжаю, снова нажимаю на пульт и жду, пока дверь закроется, прежде чем вылезти и зажечь основное освещение. (Лампа автоматически выключается через три минуты после закрытия двери.)

Теперь нужно позаботиться о теле, по крайней мере на ночь. Я открываю коробку с пластиковыми пакетами, которые купил в торговом центре. Они очень большого размера, их еще называют «для листьев и травы», темно-зеленые, со шнурком-завязкой наверху. Затем надеваю белые хлопчатобумажные перчатки, тоже купленные в торговом центре, сдвигаю боковую дверь «Вояджера» и смотрю внутрь, на сверток из зеленого одеяла.

Сначала я стаскиваю одеяло и запихиваю его в пластиковый пакет. Туда же бросаю молоток и перцовый баллончик. Затем отставляю этот пакет в сторону и достаю из коробки другой.

Это самая сложная часть. Я разворачиваю брезент и с облегчением вижу, что крови почти нет – лишь немного вокруг раны на лбу и несколько струек из носа и ушей. Г. К. Э. умер в тот же миг, как я ударил его; лучший исход для нас обоих.

Тело все еще сохраняет гибкость, но это ненадолго. Я прижимаю руки Г. К. Э. к туловищу, они почти распрямлены в локтях, так что кисти с частично согнутыми пальцами оказываются чуть выше паха. Затем беру катушку толстой проволоки для картин – еще одна покупка в торговом центре, – обматываю ее конец вокруг ремня Г. К. Э. и скручиваю, чтобы надежно закрепить.

Ноги трупа вялые, не хотят двигаться, но я надавливаю и подталкиваю, заставляю их согнуться, поджаться, и в итоге его колени придавлены к груди, а лодыжки ложатся на предплечья. Я перекрещиваю проволоку поверх его ног, отламываю этот кусок в месте перегиба, а затем закрепляю и второй конец на ремне.

Теперь Г. К. Э. – компактный сверток, ноги, руки и туловище сложены вместе. Но я хочу быть уверенным, что все пойдет как надо, поэтому упираюсь плечом в его ботинки и подталкиваю вверх, чтобы появилась возможность просунуть следующий отрезок проволоки, продвинуть его до самой талии. Затем я отпускаю тело, отламываю проволоку и скручиваю ее поверх голеней, пока она не впивается в кожу – туже скрепить невозможно.

Запихнуть связанное тело в пакет для листьев и травы оказывается не так сложно, как я ожидал. Возможно, я просто действую на адреналине, не знаю. В любом случае прошло, казалось, одно мгновение, а на цементном полу уже стоит второй сверток.

Теперь я снова открываю первый пакет и запихиваю в него брезент. Идея состояла в том, чтобы тело не касалось моей машины; если его найдут – хотя я надеюсь, что нет, – то на нем не обнаружится никаких волокон, краски или чего-либо еще, что могло бы связать убийство с «Вояджером». А то, что касалось машины, например брезент и одеяло, отправляется в отдельный пакет.

Также в этот пакет летят: катушка с остатком проволоки для картин, коробка с пластиковыми пакетами и, наконец, перчатки. Завязывая шнурок, я тру его ладонями. Никаких отпечатков пальцев.

Я надеваю рабочие перчатки с верстака, чтобы втиснуть два полных пластиковых мешка для мусора в угол гаража и окружить их хламом, который, кажется, естественным образом скапливается там, особенно с тех пор, как мы продали «Сивик». Оба пакета громоздкие, но один намного тяжелее другого.

Я оглядываю гараж. Все как обычно. Ничего подозрительного. Гашу свет и иду спать.

38

По дороге к центру переработки я ловлю себя на мысли о концепции кривой обучения и о том, как далеко я по этой кривой продвинулся. И о том, как мне повезло в самый первый раз, с первым Г. К. Э. Как его звали? Сложно вспомнить.

Герберт Эверли, вот как.

Насколько же просто с ним все прошло, гладко, быстро и чисто. Это ободрило меня, сделало все остальное возможным, потому что заставило поверить, что с другими «резюме» я справлюсь так же безупречно. Если бы мне пришлось сначала иметь дело со вторым Г. К. Э., план бы не осуществился. Я просто не был бы готов к этому.

Идея кривой обучения состоит в том, что когда делаешь что-то впервые, то обычно получается не слишком хорошо, но ты обретаешь опыт и узнаешь принципы выполнения работы. Во второй раз выходит лучше, но все еще с недочетами, и ты вновь получаешь знания. И так далее, пока не достигнешь совершенства. Кривая обучения – это дуга, которая начинается с крутого подъема, потому что сперва ты учишь много нового, а затем постепенно выравнивается – ведь, приближаясь к идеалу, узнаешь все меньше и меньше.

Что ж, мне до идеала еще далеко, но со времен Герберта Эверли я прошел долгий путь по кривой обучения. Конечно, ирония состоит в том, что, по мере того как дуга моей кривой выравнивается, я обретаю навык, который никогда больше не буду использовать.

Я, конечно, надеюсь, что мне никогда больше не придется его использовать. Но, признаю, он полезен.

Ранее я отвез Марджори на работу в «Нью-Вэрайети», и, когда выезжал задним ходом на «Вояджере» из гаража, даже мне было сложно что-либо заметить. Темные громоздкие пакеты хорошо устроились рядышком в глубине, вдали от дневного света, среди мешков с птичьим кормом, банок с краской, зимних сапог и прочего хлама, который порождают гаражи, когда за ними никто не следит.

По дороге в кинотеатр я рассказал Марджори историю, которую придумал, лежа в постели прошлой ночью, – о схеме заработка моего друга, из-за которой мне пришлось уехать на несколько часов после ужина. Якобы друг напомнил мне, что правительство США измельчает старые бумажные деньги, и его идея была в том, чтобы договориться с властями и делать новую бумагу, используя измельченную массу. Мы бы производили пакеты, окрашенные в зеленый цвет, с изображением доллара, и продавали бы их под названием «Денежные мешки» – и польза, и что-то новенькое. Я сказал Марджори, что считаю этот замысел неплохим, но она не была в этом столь уверена. Конечно, я спросил друга, с чего мы, собственно, должны начать? Мы оба разбираемся в превращении вторсырья в бумагу, но и все. Нам был нужен политик, чтобы наладить связи с правительством, и маркетолог, чтобы продвинуть «Денежные мешки» на рынок.

– Я ответил ему, – объяснил я Марджори, – что если он найдет пару таких людей и они серьезно отнесутся к задумке, то буду рад присоединиться.

– Ни за что на свете, – сказала она, и я был вынужден согласиться.

Когда я вернулся домой, высадив Марджори у кинотеатра, Бетси и Билли не было. Дочь отправилась на репетицию пьесы, которую ставят в колледже, – «Мышьяк и старые кружева», – и Бетси играет одну из тетушек, загримированная донельзя. Билли ушел к другу, чтобы поработать с новым программным обеспечением (он будет обходиться таким образом, пока наша жизнь не наладится).

Я открыл гараж, загнал «Вояджер» внутрь, закрыл дверь, отодвинул заднее сиденье и погрузил два пластиковых пакета. А теперь я еду в центр переработки.

Центр переработки, конечно же, раньше назывался свалкой, и часть его до сих пор ею является. В нашем районе есть сервис утилизации, но значительно дешевле сортировать отходы самостоятельно и привозить в центр. Стекло, жесть, бумагу и картон они принимают бесплатно, а мусор – по пятьдесят центов за большой пластиковый пакет. Пакеты выбрасывают в люк, оттуда они попадают в мусоровоз-уплотнитель, а оттуда их увозят на свалку к проливу Лонг-Айленд.

Морское путешествие для Гаука Эксмана. Он морпех, ему это понравится.

39

Мой друг с идеей «Денежных мешков» обрел имя Ральф Аптон, в честь Аптона «Ральфа» Фэллона, последнего препятствия между мной и новой работой. Я понял, что этому другу необходимо продолжить существование, как только Гаук Эксман был устранен и пришло время подумать о том, как разобраться с А. Р. Ф.

Проблема в том, что А. Р. Ф. трудоустроен. У него моя работа, а значит, он трудится на фабрике пять дней в неделю, и я не смогу до него добраться днем. С выходными тоже сложно: работа Марджори в «Нью-Вэрайети», наши устоявшиеся ритуалы выходного дня с воскресной «Таймс» и прочими мелочами. Так что я отправлюсь за А. Р. Ф. либо в будний вечер, либо никогда. И «никогда» не будет.

А значит, создатель «Денежных мешков» должен присутствовать в моей жизни.

– У него еще есть идеи, – сказал я Марджори, когда забирал ее из офиса доктора Карни в шесть вечера в понедельник, через три дня после того, как разделался с Эксманом. – У него миллион идей, и кто знает, может, одна из них окажется стоящей. В любом случае ему нравится обсуждать проекты, показывать презентации и все такое, и, по правде говоря, дорогая, я предпочел бы делать что-то, чем ничего.

– Я знаю, – сказала она и нежно улыбнулась, и на этом разговор закончился.

Этим утром мы поехали в Маршал, чтобы провести наш час с Лонгусом Квинланом, и, к моему удивлению, теперь мне нравятся эти сессии, я даже нахожу их полезными. Думаю, любой брак со временем превращается в рутину. Время идет, и ты больше не видишь партнера ясно, ты действуешь так, словно партнер – это робот с отлаженными функциями и хорошо известными реакциями, а затем и сам действуешь как робот, и из отношений уходит жизнь.

Теперь, когда интрижка Марджори позади и Квинлан оставил попытки проникнуть в мое личное видение мира, мы занимаемся тем, ради чего пришли, – браком. И я думаю, это помогает. Мы снова начинаем удивляться друг другу, мы вспоминаем, что нам понравилось друг в друге в самом начале.

Если бы я только мог рассказать Марджори об этом другом деле… но, конечно, никогда не смогу. Уж мне ли не знать. Некоторым нагрузкам подвергать человека нельзя, ни при каких обстоятельствах.

Так или иначе, сессия была сегодня утром, в половине седьмого мы поужинали, и теперь, без четверти восемь, я направляюсь на запад, к Аркадии, Нью-Йорк.

Долгие июньские дни, долгие светлые вечера. Я пересекаю границу штата, а на улице все еще солнечно и приятно. По пути мне приходит в голову, что я начинаю поездку на работу. Мою новую поездку на работу.

40

Наверху склона еще светло, но дорога, ведущая в Аркадию, спускается в черноту ночи, озаренную неоновым сиянием двух городских баров (но не закрытой закусочной), ярким бело-красным светом заправки «Гетти» на противоположном берегу и ослепительными желтоватыми прожекторами вокруг фабрики. Внутри фабричных зданий света не видно; они – воплощение истории успеха, но работают всего в одну смену.

Пока я спускаюсь к плотине, городу и быстрому черному потоку, в голову приходит случайная мысль. Что, если, история успеха «Аркадии» не столь блистательна, как казалось из журнальной статьи? Что, если, даже не прибегая к полномасштабным сокращениям, они уменьшают штат за счет естественной убыли, не нанимая новых сотрудников, когда люди уходят? Что, если я прошел через все это, разберусь и с А. Р. Ф., а они его не заменят? Это будет неприятная шутка, не так ли?

Но нет. Им понадобится опытный человек, чтобы управлять линией. Если бы они работали круглые сутки, тогда, возможно, ночной сменщик мог бы перейти на дневную и обучить помощника, уже числящегося в штате, чтобы тот со временем взял часть дежурств. Но в ситуации с одной сменой они наймут нового менеджера.

Я знаю, как выглядит А. Р. Ф., видел его однажды в закусочной, так что первая задача – выяснить, где он живет. Я не жду многого от этого визита, просто совершу небольшую разведку, чтобы получить представление о ситуации.

В баке «Вояджера» чуть меньше половины, так что я спускаюсь до подножия склона, пересекаю плотину, поднимаюсь по другому склону и останавливаюсь на заправке «Гетти». Заливаю бензин, плачу́ коренастой женщине за стойкой и спрашиваю, есть ли у нее телефонная книга.

Да, есть, хотя она этого не говорит. Без единого слова она достает из-под стойки потрепанную тонкую телефонную книгу, и я отхожу в сторону, словно уступаю место другим клиентам, которых, впрочем, нет. Листаю страницы и вижу: ФЭЛЛОН А. Окр. Маршр. 92 Слт.

Меня не интересует номер телефона, по крайней мере пока. Я смотрю на карту на задней обложке телефонной книги, чтобы понять, что такое «Слт», и это, вероятно, город под названием Слейт, который находится не очень далеко отсюда.

Я благодарю женщину, отдаю телефонную книгу и спрашиваю, где находится окружной маршрут 92. Ей приходится ответить, хоть и весьма сдержанно. Указывая вверх по дороге, ведущей из города, она говорит:

– Шесть миль. Куда путь держите?

– В Слейт.

– Езжайте налево.

Я благодарю еще раз и возвращаюсь к заправленной машине, проезжаю шесть миль и чуть больше до окружной дороги. На перекрестке зеленые знаки с кремовыми буквами задают направление к различным деревням. Слейт – третий сверху на том, что указывает налево.

Извилистая холмистая дорога. Трудно разглядеть, что находится вдоль нее; изредка встречаются дома с горящими окнами, и один раз я замечаю ярко освещенный амбар далеко от проезжей части.

Возможно, я вообще не найду дом А. Р. Ф. сегодня вечером, если только его имени нет на почтовом ящике. Продвигаясь сквозь темноту, я придумываю способ приехать сюда на выходных – либо днем в субботу, либо пока Марджори сидит за кассой в «Нью-Вэрайети», либо в то время, когда мы обычно валяемся с газетой по воскресеньям. Мой новый друг Ральф Аптон может здесь пригодиться.

ФЭЛЛОН.

Это было так внезапно, что я чуть не проскочил. Я один на дороге – не страшно, что резко даю по тормозам. Я давно не видел огней домов, так что ничего не ожидал и не высматривал почтовый ящик. Но вдруг он появился на правой стороне дороги – в форме бревенчатого домика с красной металлической полосой над крышей и белыми буквами.

Я сдаю назад, чтобы взглянуть еще раз. Это тот самый участок. Асфальтовая подъездная дорога убегает в темноту. Я щурюсь, наклоняюсь к правому окну и действительно вижу тусклый свет вдалеке.

Предстоит ли мне закончить все сегодня вечером? Тот ли это Фэллон? Я еду дальше, подыскивая место для автомобиля, и обнаруживаю широкие металлические ворота для скота слева, ведущие в поле, перед ними асфальт. Я разворачиваюсь, оставляю «Вояджер» и возвращаюсь пешком.

Если меня спросят, скажу, что заблудился. Я ищу Аркадию.

Сначала кажется, что вокруг кромешная тьма, но, по мере того как глаза привыкают к отсутствию света фар, я понимаю, что небо полно звезд, дающих холодный, но мягкий серый свет, который ложится на все, словно пудра. Луны нет, по крайней мере пока. Я иду совершенно один, вокруг никакого движения. Вот почтовый ящик. Я поворачиваю на асфальтовую подъездную дорогу. Впереди сквозь густое ожерелье деревьев смутно виднеется дом.

Когда-то он, должно быть, был частью фермы. Какие бы леса здесь раньше ни росли, их давно вырубили, за исключением тех деревьев, что непосредственно окружают его. Невысокий, но широкий; на вид ему лет двести. Один неяркий огонек мерцает в глубине.

Никого нет дома. Такое сразу чувствуется. Люди оставляют свет включенным, чтобы отпугнуть взломщиков, но слишком тусклый.

С другой стороны, у многих сельских жителей есть собаки. Есть ли у А. Р. Ф. собака? Я приближаюсь осторожно. Если что, я все еще заблудившийся путешественник, который ищет, у кого спросить дорогу.

К дому на протяжении многих лет пристраивали новые части, в основном с той же стороны, что и подъездная дорога. Я миную их, и они темны – не похоже, что их используют. Подъездная дорога продолжается и расширяется перед домом, где припаркованы два автомобиля: высокий большой пикап, капот которого мне по грудь, и старый «Шевроле» или «Понтиак», очень широкий и длинный, который просел так, будто его не двигали несколько лет.

А вот, вероятно, главный вход – застекленная дверь веранды, через которую видна другая застекленная дверь и кухня, а источник света где-то дальше.

Если бы на участке была собака, разве она бы уже не залаяла? Обычно собаки не стесняются заявлять о себе. В качестве проверки я трясу входную дверь: заперта, но очень свободно сидит в раме. В доме тишина.

Я уверен, что профессиональный взломщик справился бы с этой дверью секунд за десять. Я же предпочту другой способ проникнуть внутрь, так что оставляю этот вход и иду вдоль передней стены, а когда заворачиваю за угол, то обнаруживаю, что передо мной изначальный фасад дома. В двадцатом веке, стесненный всеми пристройками и подъездной дорогой, он стал тыльной стороной.

Стандартная колониальная планировка с центральным холлом: парадная дверь с двумя большими окнами по бокам, второй этаж с пятью окнами. Когда дом только возвели, за этой дверью должны были находиться холл и лестница; внизу – две большие комнаты, слева и справа, и такие же наверху. С появлением электричества, водопровода и центрального отопления подобные здания перестраивались снова и снова, так что теперь никогда не знаешь, что найдешь, когда откроешь одну из старинных дверей.

Даже если ты приглашенный гость.

Впрочем, в большинстве вековых фермерских домов главный вход почти не используется; каменная площадка перед этой дверью покрыта кучей прошлогодних листьев. Я поднимаюсь, поворачиваю ручку и толкаю, и мне кажется, что замок не заперт, а просто заедает. Я не хочу ничего ломать и давать А. Р. Ф. повод для подозрений, но попробую проникнуть внутрь, если смогу. Полностью повернув ручку и уперев ноги в опавшие листья, я наваливаюсь всем весом на дверь, не толкая ее, а просто оказывая давление.

Я чувствую, что створка поддается, и ослабляю напор, но она все еще заедает. Я снова наваливаюсь, и вдруг дверь издает звук, словно рвется лист бумаги, и распахивается.

Темнота. Затхлый запах, как от грязного белья. Внутри немного прохладнее и влажнее, чем снаружи. Ни единого звука. Я вхожу.

Закрываю дверь за собой. Она с тихим звуком, похожим на хруст сминаемого листа, сопротивляется последнему дюйму, но я нажимаю плечом и наконец слышу, как она щелкает, закрываясь.

Вот и дом. Слабый свет мерцает где-то справа, через одну комнату. Благодаря этому я могу разглядеть большой дверной проем, за ним силуэты мебели, а за ними, в двадцати футах или около того, еще один проем, чуть более четко очерченный.

Я осторожно двигаюсь к свету, не желая споткнуться или сдвинуть какую-нибудь вещь, и мое колено действительно натыкается на подлокотник дивана. Я обхожу его, больше ничего не задевая, и достигаю следующего дверного проема.

Который ведет в коридор. Источник света – комната слева. Я заглядываю внутрь. Это спальня. Одеяло небрежно наброшено на двуспальную кровать. Горит небольшая лампа на левом столике у изголовья. Рядом широкий комод с зеркалом, стул, заваленный одеждой. По полу разбросана обувь.

Я начинаю думать, что А. Р. Ф. не женат. Я задавался вопросом, где его семья, предполагал, что они, возможно, все ушли в кино или куда-то еще, но эта спальня, видимо, принадлежит одинокому человеку.

Однако когда я добираюсь до следующей комнаты с той же стороны коридора, то обнаруживаю, что это спальня двух детей. Разглядеть удается немногое. Двухъярусная кровать, низкие комоды, постеры на стенах, игрушки на полу. Он вдовец?

Чуть дальше по коридору, на противоположной его стороне, находится кухня, которую я видел снаружи. Я пересекаю ее, чтобы выглянуть через веранду на дорогу. Когда А. Р. Ф. вернется домой, я увижу фары. Если он с семьей, у меня будет время незаметно выйти через дверь, в которую вошел, и ни с кем не пересечься. Если он один, посмотрим, что произойдет.

Я проверяю холодильник: молоко, закуски, прохладительные напитки, пиво – и на этом все. На семейный быт не похоже.

Открываю и закрываю кухонные ящики, потому что знаю: где-то здесь должен быть фонарик. Фонарик есть на каждой сельской кухне, потому что в глуши электричество отключается довольно часто. Да, вот он.

Теперь я могу исследовать остальную часть дома, что и делаю, и нахожу несколько скудно обставленных помещений; кажется, что А. Р. Ф. живет только в четырех комнатах из десяти, и все они на первом этаже. Его присутствие заметно в спальне с прилегающей ванной, на кухне и в той комнате, которую я прошел первой: с диваном, в который я уперся коленом, телевизором, журнальным столиком, тумбочкой, торшером и телефоном – и в остальном пустой; а еще он использует комнату за кухней, изначально гостевую, – превратил ее в кабинет, такой же, как у меня дома. Там он хранит налоговые отчеты, рабочие записи и всю бытовую документацию.

Я провожу некоторое время в кабинете, используя только фонарик, потому что хочу узнать как можно больше об А. Р. Ф. У меня не было его резюме, и я также не удосужился проверить информацию в открытых источниках. Окна здесь выходят на подъездную дорогу, так что я узнаю, когда он вернется домой.

Уходит полчаса, чтобы просмотреть бумаги или, по крайней мере, увидеть достаточно, чтобы составить представление о человеке. Он разведен – это первое; предположу, что у него было три развода. Трое взрослых детей, которые живут в Калифорнии и изредка пишут А. Р. Ф. не очень искренние письма, и двое младших, которые навещают его летом и на Рождество. Он хорошо зарабатывает в «Аркадии» – хотя и не так хорошо, как я получал в «Халсион», – но постоянно в долгах, и у него целая папка напоминаний о просроченных платежах. Он обычно задерживает алименты, но наскребает на них дважды в год, как раз перед приездом детей.

Еще меня немного удивляет то, что он очень серьезно относится к работе. Из статьи сложилось впечатление, что он легкомысленный, но я вижу, что он хранит папку с вырезками из газет и отраслевых журналов, касающихся нашей сферы, и что он подчеркивает заголовки и делает разумные заметки на полях и, кажется, стремится быть в курсе дел в отрасли.

Что ж, неплохо. Я тоже в этом хорош и хотел бы, чтобы у моего нового работодателя уже был первоклассный сотрудник; сравнивая меня с ним, можно было бы понять, насколько я ценен.

Другой важный факт заключается в том, что двое младших детей, кажется, всегда приезжают в районе первого июля, то есть через неделю. Так что это крайний срок; лучше разобраться со всем этим до их появления.

Мне больше нечего искать в кабинете и нечего изучать. Когда я ухожу оттуда и возвращаю фонарик в ящик, то вижу по светящимся стрелкам кухонных часов, что еще нет даже десяти. Где бы А. Р. Ф. ни был, завтра рабочий день, так что, вероятно, он скоро вернется домой.

И его семьи с ним не будет.

Я предполагаю, что А. Р. Ф. в одном из тех двух баров в Аркадии. Вот где он проводит вечера после работы, ужиная гамбургером или пиццей. Когда он приедет, навряд ли будет трезв.

Нет смысла отправляться в Аркадию и искать его. Я буду на полпути туда, когда он проедет мимо, и я даже не догадаюсь.

Я возвращаюсь в кабинет, откуда лучше всего видно подъездную дорогу. Сижу в темноте за его рабочим местом и через некоторое время откидываюсь во вращающемся кресле и кладу ноги на стол. Впрочем, не спускаю глаз с окон.

Время от времени по дороге проезжает машина. Я сижу за столом А. Р. Ф., и мне нечего делать, кроме как ждать, наблюдать и думать, и я не могу не перебирать в памяти снова и снова все, что пришлось совершить за последние два месяца. Некоторые пункты плана дались сложнее, чем другие, иные – невероятно трудно.

С другой стороны, некоторые оказались легкими. И я действительно становлюсь увереннее в себе, а это облегчает задачу.

О! Я засыпаю. Нехорошо, нехорошо.

Я встаю и шагаю по кругу в темной комнате. Мне нельзя спать, когда он вернется.

Я выхожу из кабинета и иду по коридору в его комнату, к свету, чтобы прогнать сонливость. И теперь впервые, раз уж я здесь, и чтобы убить время, роюсь в личных вещах, и единственное, что нахожу интересным, – это пистолет в прикроватной тумбочке рядом с фонариком и таблетками от изжоги. Конечно, я не разбираюсь в оружии – не держал в руках ничего, кроме отцовского люгера, – но я могу сказать, что это пистолет, с круглым барабаном, придающим ему беременный вид. Он черный, и рукоятка немного потерта, довольно старый. Похож на стартовый, используемый на гонках.

Я не трогаю его. Закрываю ящик и просто запоминаю, что он там.

Вернувшись в коридор, заглядываю в окна веранды и вижу фары как раз в тот момент, когда машина поворачивает на подъездную дорожку. Свет движется неровно, медленно, неуверенно.

А. Р. Ф. возвращается домой.