Текст книги ""Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Питер Джеймс

Соавторы: Эдогава Рампо,Стив Кавана,Кэрол О'Коннелл,Дональд Уэстлейк,Джой Эллис,Энн Кин,Келли Тейлор,Кит Даффилд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 177 (всего у книги 184 страниц)

22

Телефон редко звонит, когда мы спим, может быть, раз или два в год, и обычно это какой-нибудь пьяница, который ошибся номером. Но в наших с Марджори отношениях произошла перемена – и затронула и эту часть жизни, чего я раньше не осознавал.

Я медленно просыпаюсь в кромешной тьме среди ночи, еще одурманенный сном. Слышу, как Марджори что-то тихо говорит в трубку, потом включает свет, я щурюсь, не желая просыпаться, а на часах 1:46. (Мы специально купили в спальню будильник-радио без светящихся цифр, потому что любим спать в темноте. Я всегда замечаю эти сияющие в воздухе цифры на уровне головы, когда ночую в мотеле.)

Постепенно я сосредотачиваюсь на Марджори и ее разговоре. Что-то заставляет ее отвечать очень тихо, приглушенно, будто она встревожена. «Да, я понимаю», – говорит она, и еще: «Мы приедем как можно скорее», и «Я благодарна вам, спасибо».

Пока я тщетно пытаюсь понять, с кем она может беседовать и о чем, меня вдруг осеняет – насчет нас и ночных звонков. И вот в чем дело: я не слышал входящего.

Телефоны стоят по обеим сторонам кровати, но работает только тот, что на моей. Раньше, когда ночью раздавался звонок – довольно негромкий, – я тут же просыпался, брал трубку и разбирался с алкашом, который ошибся номером, а Марджори безмятежно спала. Думаю, в каждом браке есть такие неосознанные договоренности, которые вырабатываются в самом начале: кто будет просыпаться, когда звонит телефон. В нашей семье это был я, но не теперь.

С тех пор как я потерял работу, Марджори просыпается, когда звонит телефон. Она больше не может рассчитывать на меня, ей приходится самой быть начеку.

Я сижу, пока Марджори продолжает говорить, и снова и снова кручу в голове эту догадку. Она вызывает во мне бурю чувств, и я не знаю, которое сильнее – злость, грусть или стыд. Пожалуй, все три равны.

Марджори вешает трубку и смотрит на меня мрачно.

– Это Билли, – говорит она.

В голове проносится мысль: несчастный случай! И в тот же миг другая: но он же в своей кровати, в своей комнате, спит. Все еще пытаясь оправиться от сна, я с глупым видом повторяю:

– Билли?

– Его арестовали, – говорит она, и это как удар пыльным мешком по голове. – Его и еще одного парня.

– Арестовали? Арестовали? – Я неуверенно сажусь. Это меня должны арестовать! – Почему… Зачем им?.. Ради Бога, за что?

– Они вломились в магазин, – говорит Марджори. – Полиция их нашла, и они попытались убежать. Они в отделении в Раскилле.

Я выбираюсь из постели. Простыня и одеяло цепляются за ноги, не желая отпускать в ужасный неизвестный мир.

– Бедный Билли, – говорю я. Магазин? Какой магазин? – Это все моя вина, – добавляю я и иду в ванную чистить зубы.

* * *

Детектив из отдела уголовных расследований – участливый и тихий мужчина в помятом коричневом костюме – разговаривает с нами в маленьком квадратном кабинете, выкрашенном в бледно-желтый цвет. Три стены – гладкий глянцевый пластик, четвертая, внешняя, – голая шероховатая бетонная кладка. Черный пол – из другой разновидности гладкого глянцевого пластика, а потолок покрыт звукоизолирующими пластиковыми панелями цвета слоновой кости. Поскольку канареечно-желтая краска на бетонных блоках была, несомненно, нанесена на отличную грунтовку, я думаю о том, что, если в этой комнате произойдет нечто действительно ужасное, следы уберут за две-три минуты. Сидя на зеленом пластиковом стуле перед серым металлическим столом, я не вижу стока в полу, но не удивлюсь, если он есть.

Архитектор так спланировал эту комнату? Думают ли архитекторы о подобных вещах, когда проектируют полицейские участки? Беспокоит ли их назначение помещений? Или им приносит удовольствие любое применение профессиональных навыков?

Доволен ли я своими профессиональными навыками? Моими новыми навыками, я имею в виду. Я никогда не думал об этом раньше и не хочу думать сейчас.

Мне очень сложно сосредоточиться на детективе, здесь, в этой подозрительной комнате. Я даже не могу запомнить его имя. Я хочу видеть Билли. И все.

Марджори справляется с этим гораздо лучше меня. Она задает вопросы. Она делает заметки. Она так же тиха, спокойна и участлива, как и сам детектив. И спустя время – я то включаюсь в разговор, то снова пропускаю фразы – наконец становится понятно, что произошло.

Это случилось в том же торговом центре, где Марджори работает у доктора Карни. Там есть небольшой компьютерный магазин, который продает бизнес-программы, игры и тому подобное. По-видимому, Билли и его школьный друг пошли туда вчера днем и улучили момент, чтобы незаметно прокрасться в подсобные помещения и разобраться с дверью, которая выходит в широкий переулок и используется для доставки товаров и вывоза мусора. Они сделали так, чтобы дверь казалась запертой, но на деле была открыта. Затем сегодня ночью, когда мы думали, что Билли спит в своей постели, он тайком выбрался из дома, его подобрал на машине друг, и они поехали в торговый центр, где проскользнули в магазин с черного хода.

Они не знали одного: три раза до этого магазин уже грабили точно таким же способом, и в результате владельцы установили новую сигнализацию, которая оповещала полицию. Так что, когда Билли и его друг проникли внутрь, копы узнали об этом сразу, и к месту направились четыре машины – две от дорожной службы и две от городского отделения.

Парни как раз выходили с набитыми холщовыми сумками, когда прибыла полиция. Они бросили ворованное и побежали, и были тут же, как повторял детектив, задержаны.

У детективов есть все, или почти все. Признание друга. Абсолютные доказательства того, что ограбление было спланировано и дверь заранее подготовлена. Определенно, это умышленное преступление, а не спонтанная выходка. Полицейские-очевидцы подтвердят, что парни тащили украденные вещи. Затем – попытка к бегству.

Чего у властей пока нет, так это доказательств того, что задержанные совершили три предыдущих ограбления.

Я слышу участливый голос детектива, слышу, как он уверяет, что просто пытается закрыть дело, разобраться с бумажной волокитой и забыть, и я вижу, как Марджори кивает, готовая помочь этому честному и скромному госслужащему. Наконец я заставляю себя заговорить:

– Это в первый раз.

Детектив неспешно отвечает мне печальной улыбкой, радуясь, что я присоединился к беседе, и сожалея, что нам пришлось встретиться таким образом.

– Боюсь, мы пока не можем быть в этом уверены, мистер Девор, – говорит он.

– Мы можем быть уверены, – говорю я. – Это первый раз для Билли. Я не знаю насчет другого парня – и не слышал того, что он наплел, – но для моего сына это первый раз.

Марджори просит:

– Бёрк, мы все просто пытаемся…

– Я знаю, чего мы пытаемся добиться, – заявляю я, глядя прямо на детектива. – Если это первый раз, судья даст Билли условный срок. Если это четвертый раз, судья посадит его в тюрьму, а моему сыну не место в тюрьме. Для Билли это первый раз.

Он слегка кивает, но говорит:

– Мистер Девор, мы не можем быть уверены в решении судьи.

– Мы можем предположить, – говорю я. – Для Билли это первый раз. Я хочу поговорить с ним.

– Мистер Девор, – говорит он, – я знаю, это удар для вас, но, пожалуйста, поверьте мне. Я сталкивался с подобным многократно, и никто не хочет мучить вашего сына или портить ему жизнь. Мы просто желаем все прояснить, и только.

– Я хочу поговорить с сыном, – повторяю я.

– Очень скоро вы это сделаете, – обещает он и поворачивается к Марджори, которая, по его мнению, более сговорчива. – Я надеюсь, вы убедите Билли чистосердечно признаться. Просто выложить все как есть, и тогда вы вернетесь к нормальной жизни.

Я смотрю на него, слушаю его, и теперь я его знаю. Он мой враг. Билли для него не человек, как и все мы. Мы – просто раздражающая бумажная волокита. Его ни капельки не заботит, что случится с людьми, пока документы в порядке. Он мой враг, и он враг Билли, а мы знаем, что делать с врагами. Мы не идем навстречу врагам.

Я всегда верил, что я, моя семья, мой дом, мое имущество, мой район и мой мир – это именно то, что полиция должна охранять. Все, кого я знаю, верят в это; это еще одна часть жизни «посередине». Но теперь я понимаю: полицейские трудятся вовсе не ради нас, а ради себя самих. Таково положение дел. Они такие же, как и мы, и заботятся лишь о себе. Им нельзя доверять.

Марджори поняла, что я имел в виду, и проявляет к детективу меньше сочувствия, чем прежде. Он быстро осознает, что потерял ее поддержку, так что достает бланки. Неизбежные бланки. Однако прежде чем он приступает к заполнению, Марджори спрашивает:

– Мы можем забрать Билли домой?

– Боюсь, что сегодня ночью – нет, – говорит он. Этот сукин сын замечательно изображает искренность. – Утром Билли предстанет перед судьей, и ваш адвокат может ходатайствовать о его освобождении под вашу ответственность. Я уверен, что судья пойдет навстречу.

– Но не сегодня ночью, – говорит Марджори.

Детектив смотрит на часы и пытается улыбнуться.

– Миссис Девор, сегодняшняя ночь почти закончилась.

– Он никогда раньше не сидел в тюрьме, – говорит Марджори.

Да ладно, детективу-то что за дело? Этот человек всегда в тюрьме. Я говорю:

– Нужно заполнить бланки, прежде чем я увижу сына?

– Это займет всего минуту, – отвечает он.

Все те же вопросы, обычная чушь. И, конечно, среди них есть один убийственный:

– Мистер Девор, где вы работаете?

– Я безработный, – говорю я.

Он поднимает глаза от бланка.

– Как долго, мистер Девор?

– Примерно два года.

– А где вы работали до этого?

– Я был менеджером продуктовой линейки в «Халсион Миллс», в Риде.

– А, это та компания, что обанкротилась?

– Они не обанкротились, – говорю я. – Просто две компании слились. Наше производство перевели в канадский филиал. Они не взяли с собой ни одного сотрудника из США.

– Как долго вы там проработали? – Теперь его сочувствие кажется почти искренним.

– Двадцать лет.

– Вас сократили, да?

– Верно.

– Это сейчас сплошь и рядом, – вздыхает он.

– Думаю, вашей сферы это не касается, – говорю я.

Он слегка смущенно смеется.

– Преступность, – говорит он. – Растущая индустрия.

– Интересно, почему, – говорю я.

* * *

– Кажется, я никогда их раньше не видела, – шепчет мне Марджори, пока мы идем за детективом по коридору туда, где сейчас находится Билли.

Я раздражен, но сдерживаю себя. Хмурюсь, меня бесит неопределенность, хочется ясности.

– Никогда раньше не видела кого?

– Родителей, – говорит она и с удивлением смотрит на меня. – Бёрк, они же сидели там, в большой комнате, когда мы проходили мимо. Ты разве не заметил? Должно быть, это родители того самого парня.

– Я их не видел, – говорю я. Я сосредоточен, Билли – моя забота.

– Они выглядели напуганными, – говорит она.

– И правильно, – отвечаю я.

В холле за столом сидит офицер в форме. Увидев нас, он встает, чтобы отпереть желтую металлическую дверь. Все здесь бледно-желтое. Должно быть, это должно навевать весеннее настроение.

Детектив говорит:

– Уложитесь в пять – десять минут, хорошо? Он будет дома утром, тогда и поговорите.

– Спасибо, – откликается Марджори.

Офицер открывает дверь. Мы заходим. Сперва Марджори, а когда я следую за ней, офицер говорит: «Постучите, когда захотите выйти».

– Хорошо, – киваю я, думая, что это не так-то просто.

Это и есть камера, Боже мой. Я думал, это будет комната для свиданий или что-то в этом роде, но, полагаю, от такого небольшого участка дорожной полиции, как этот, нельзя ожидать особых удобств. Тем не менее я шокирован. Это камера, и мы в ней вместе с Билли.

Он сидел на койке, но теперь встает. Здесь только койка, прикрепленная к стене, стул, прикрученный к полу, и унитаз без сиденья. Вот и все.

Билли в носках, его ремень забрали. Судя по опухшим векам, я бы сказал, что он плакал, но сейчас спокоен. Прячет эмоции, лицо помятое и угрюмое. Он замкнулся в себе, и я едва ли виню его.

Я позволяю Марджори подойти первой, спросить, как он, заверить в своей любви и прошептать, что все будет хорошо. Слава Богу, она не упоминает об ограблении.

Я даю ей пообщаться с ним некоторое время, а потом говорю:

– Билли.

Он смотрит на меня, опустив голову, жалкий и смущенный, но в то же время дерзкий, почти бросающий мне вызов. Побледневшая Марджори отступает и наблюдает за мной, не понимая, что я собираюсь сделать.

Я говорю:

– Билли, мы не одни.

Я указываю на свое ухо, а затем обвожу пальцем камеру. Мое лицо остается невозмутимым.

Он моргает, ожидая чего угодно – упреков, обвинений, слез, возможно, жалости, – но только не этого. Оглядывает стены – пытается собраться, становится внимательнее и перестает замыкаться. Наконец кивает мне и ждет.

Я говорю:

– Билли, это первый раз, когда ты сделал нечто подобное. Это первый раз, когда ты вообще пошел с кем-либо на взлом магазина.

Я поднимаю бровь и указываю на него, давая понять, что теперь его очередь говорить.

– Да, – соглашается он, глядя на мой палец.

– Верно, – говорю я. – Я не знаю твоего друга, не знаю, что он скажет и захочет ли свалить вину на тебя, но что бы он ни говорил, Билли, никогда не отступай от правды. А правда в том, что это первый раз. Ты первый раз участвовал в краже со взломом. Этого магазина, другого – какого бы то ни было места.

– Да, – повторяет он. Теперь он выглядит как утопающий, увидевший человека с веревкой.

– Это все, что тебе нужно помнить, – говорю я, а затем раскрываю объятия. – Билли, иди сюда.

Он подходит, и я крепко обнимаю его, чувствуя, как ком подступает к горлу.

– Мы прорвемся, Билли, – шепчу я ему на ухо. Он моего роста, но не такой крепкий. – Мы прорвемся, выберемся, и с нами все будет хорошо. С нами все будет хорошо, дорогой. Все будет хорошо, любовь моя. Все будет хорошо, милый.

И тогда он плачет. Ну, мы все плачем.

* * *

Мы едем домой. На часах немногим больше трех утра, но для меня сегодняшняя ночь еще не завершена. Марджори говорит, какой я молодец, как хорошо держался, а я отвечаю:

– Еще ничего не кончилось. Все только начинается. Предстоит еще многое сделать.

– Утром нам нужно вызвать адвоката.

– Еще до утра, – уточняю я. – Предстоит еще многое сделать сегодня ночью. Но и утром тоже. Адвокат. Кто у нас был адвокатом, когда мы покупали дом? Помнишь его имя?

– Амготт, – говорит она. – Я позвоню ему, если хочешь.

– Возможно, так будет лучше, – соглашаюсь я. – Чтобы позвонила именно мать.

* * *

Я не загоняю машину в гараж, потому что мои дела на сегодня еще не закончены.

– Что случилось, Бёрк? – спрашивает Марджори.

– Небольшая зачистка, – говорю я.

Она идет за мной в комнату Билли – ту самую комнату, что в последнее время стала такой опрятной, а я-то думал, это потому, что у него больше нет денег на покупки. Я открываю дверцу шкафа, отодвигаю одежду в сторону, и вот оно. Он соорудил там целый стеллаж для софта – три полки, забитые добром. Наверное, на тысячи долларов; куда больше, чем нужно, чтобы мелкую кражу переквалифицировали на крупную.

– О, Билли, – тихо говорит Марджори, будто вот-вот упадет в обморок.

– Нам нужно от этого избавиться, – говорю я. – Прямо сейчас, пока сюда не явились с обыском. – Я улыбаюсь, пытаясь поднять ей настроение. – Наконец-то нашлось применение всем тем пластиковым пакетам из супермаркета, что ты так бережно хранишь.

Мы приносим мешок с пакетами из кухни, набиваем их разноцветными коробочками и выносим к боковой двери. Никто из нас не хочет спать.

У Билли должны быть эти вещи, он должен знать о них и иметь с ними дело, если хочет преуспеть в грядущем новом мире. Я должен был обеспечить его ими – так он не отстал бы от прогресса. Вот моя ошибка. Билли не виноват в том, что стремился их заполучить. Он был прав. Но зашел слишком далеко.

Я, конечно, никогда не скажу ему ничего подобного. У отца есть обязанности. Вытащить его из переделки, но не одобрять и уж тем более не поощрять.

Шесть пакетов заполняют заднее сиденье «Вояджера». Я думал поехать один, но Марджори хочет со мной, и я рад ее обществу.

Почти тридцать миль через темную и пустынную местность. По пути мы встречаем всего две машины. В домах не горят огни. Все магазины закрыты.

Моя цель – торговый центр, который я как-то заметил по дороге в Фолл-Сити несколько недель назад, когда охотился за Гербертом Эверли. Он тоже закрыт, вокруг мрачно и безлюдно. Я объезжаю его с задней стороны, затем кружу по территории, чтобы убедиться, что в тенях не прячутся полицейские или частная охрана. Никого нет.

По пути я присмотрел мусорные контейнеры – большие и зеленые, размером с грузовик, стоящие позади магазинов, – и останавливаюсь у того, что за супермаркетом. От бака исходит слабый неприятный запах, поэтому я выбираю именно его. Коробки, свертки, кочаны порченого салата – наполнен до краев, его не вывезли в субботу вечером.

Я выбрасываю пакеты один за другим. Они исчезают среди мусора. Никаких дисков с программами.

Когда мы едем домой, одни в целом мире, Марджори держит меня за руку.

23

Когда мы наконец добираемся до дома, полиция уже ждет. Я так и думал.

Сейчас три часа, весь день насмарку. Утром в воскресенье было невозможно найти адвоката, так что в конце концов около десяти часов я позвонил в дорожную полицию, чтобы спросить, где находится суд, и мне дали адрес и номер телефона. Я позвонил в суд и поговорил с женщиной, настроенной работать с исключительной эффективностью и не позволять ни малейшему проблеску индивидуальности прорваться наружу. Думаю, это хорошая стратегия, если твоя задача – отвечать на телефонные звонки в здании суда.

Я объяснил этой женщине свою проблему, но она не предложила никакой помощи, не дала никаких указаний, вообще ничего. А затем вдруг спросила, устроит ли нас вариант с государственным защитником.

Мне это даже в голову не приходило. Люди вроде меня о таком вообще не думают.

– Я без работы уже два года, – сказал я. – Я исчерпал пособие. У меня нет доходов.

– Вам следовало упомянуть это раньше, – раздраженно отозвалась она.

Я не стал утруждаться и сообщать, что не привык рассматривать свой провал в качестве актива, и она дала мне другой номер для звонка.

Что я и сделал, и трубку подняла, судя по голосу, девочка-подросток. Я объяснил ей ситуацию и сказал, что суд дал мне этот номер, и она записала как можно больше информации – или, по крайней мере, попросила предоставить как можно больше информации, – и сказала, что скоро мне перезвонят.

Прошел час, в течение которого не было никаких звонков. Билли сегодня утром должен был предстать перед судом. Странное слово. «Суд». Звучит как пытка. Это и есть пытка. Но они не станут пытать Билли, пока не прибудет адвокат. Так что, пока я не найду адвоката, он будет сидеть в той бледно-желтой камере или, возможно, в камере похуже.

Так что через час я снова позвонил по последнему номеру, и на этот раз девочка-подросток спокойно сообщила, что найти адвоката в воскресенье сложно. Я сказал, что понимаю, и она пообещала, что со мной свяжутся. Успокоившись, я повесил трубку.

В двенадцать пятнадцать раздался звонок. Мы с Марджори к тому времени были в подвешенном состоянии: не знали, что делать, кому звонить, как получить помощь и запустить процесс. Мы оба бродили по дому, как голодные львы. Но телефон действительно зазвонил в двенадцать пятнадцать, и на проводе был пожилой мужчина, который говорил невнятно. Я подумал, что он, вероятно, пьян.

– Я поговорил с судьей, – сказал он. – Есть ли у вас что-нибудь, что можно предоставить в качестве залога?

– Дом, – сказал я.

– Принесите свидетельство о собственности, – велел он, – договор ипотеки, любые бумаги, которые сможете найти. Я понимаю, в воскресенье это сложно…

– Что-нибудь найду, – пообещал я.

– Встретимся в здании суда, – сказал он. – Меня зовут Поркьюли. На мне будет бордовый костюм.

Бордовый костюм? Он говорит невнятно, словно пьян, на нем будет бордовый костюм, и это – адвокат моего сына.

С другой стороны, он уже поговорил с судьей, и из его слов было ясно, что назначат залог, – хорошо.

В моей картотеке есть папка с надписью «ДОМ», и я просто взял ее с собой вместе со свидетельством о рождении Билли и нашими с Марджори паспортами. Я не хотел оказаться без нужной бумажки.

Когда мы наконец прибыли в суд, все произошло очень быстро. Сначала мы встретились с Поркьюли, который оказался гораздо старше, чем звучал по телефону, лет семидесяти как минимум, и по опущенному веку и обвисшей щеке я заподозрил, что он перенес один или несколько инсультов, из-за чего и говорил как пьяный. На нем и правда был ужасный бордовый костюм в тонкую полоску. Тем не менее хоть Поркьюли и выглядел как развалина, но развалина некогда хорошего адвоката. И того, что осталось, было достаточно для текущей задачи: вытащить Билли, вырвать из их лап, вернуть домой к матери и отцу, где ему и место.

Все это было похоже на посещение чужой церкви. Ты смотришь на других прихожан, делаешь то, что делают они, участвуешь в ритуале как можешь, не понимая ни единой детали, но помня, что они относятся к этому серьезно. Они верят в это.

Как ни странно, когда мы наконец увидели Билли в озаренном солнцем зале суда со светлыми кленовыми скамьями и «алтарем», он выглядел лучше, чем вчера вечером. Я знаю, что это возвышение не называют алтарем – то место, где судья и его служки совершают таинства, – но это именно он.

Сначала Билли не было. Поркьюли подвел нас к скамье в передней части зала, чтобы мы подождали, а затем вышел через боковую дверь со всеми нашими документами. Через некоторое время он вернулся, ободряюще кивнул нам и сел за стол адвокатов, рядом с другими столь же непримечательными служащими.

Затем ввели Билли – небритого, помятого, изможденного, но выглядящего менее разбитым и менее растерянным. Я наблюдал за ним, пока его направляли к месту, видел, как он пытался осматривать зал, не поворачивая головы, видел, как он заметил нас. Тогда я ободряюще улыбнулся, и он ответил мне – но быстро и испуганно.

Ритуал в основном велся на английском, но, казалось, не имел особого смысла. Все было в церковном духе. Поркьюли и Билли ненадолго встали перед судьей, словно пара на венчании. Судья, недовольный лысый мужчина, чья голова казалась слишком тяжелой, чтобы он мог держать ее прямо, слушал, говорил, смотрел документы и передавал их секретарю за маленьким столиком справа от себя.

Затем подозвали нас с Марджори. Марджори немного всплакнула, как и Билли, что порадовало судью, который передал сына под нашу опеку и даже совершил ритуал с ударом молотка по деревянной колодке. Религиозно до мозга костей.

Конечно, на этом мы еще не закончили. За боковым столиком мне пришлось подписать кучу форм, и в какой-то момент я даже поднял руку и принес присягу – не уверен зачем.

В тот момент Билли уже не было с нами, но Поркьюли оставался рядом. Он, казалось, знал большинство служащих, включая судью. Я бы сказал, что они все его любили и были рады видеть, но не воспринимали всерьез. Кажется, он об этом знал, но ему было все равно: лишь бы продолжать играть в игру.

Полагаю, на самом деле он живет ради воскресений, когда адвокатов трудно найти.

Когда нас отпустили, Поркьюли пожал руку Марджори, а затем мне, сказал, по какому коридору идти, чтобы забрать сына – «Вам нужно будет показать эту бумагу», – и пообещал связаться с нами по поводу даты суда. Затем он ушел, неся новехонький коричневый портфель, который ему на Рождество подарил какой-нибудь гордый внук, а мы направились по коридору к бесстрастному мужчине в коричневой форме, который с презрением посмотрел на нашу бумажку, ушел и некоторое время спустя вернулся, чтобы с тем же презрением вручить нам сына.

Билли молчал всю дорогу, смущенный, пристыженный и напуганный. Мы проехали примерно половину пути в тишине, а потом я сказал:

– Билли, я не удивлюсь, если полиция скоро нагрянет с обыском.

Он сидел на заднем сиденье, Марджори – рядом со мной впереди. Его испуганные глаза уставились на мое отражение в зеркале заднего вида.

– Обыск? Зачем?

– Им хочется закрыть предыдущие ограбления, – сказал я. – Найти доказательства того, что ты уже залезал в магазин раньше.

Теперь он стал выглядеть по-настоящему испуганным. Он потер лоб костяшками пальцев и сказал:

– Пап. Пап, я… послушай…

– Все в порядке. – Я не хотел одобрять и поощрять, но он должен был знать о сложившейся ситуации. – Все в порядке.

– Пап, нет, послушай…

Он все еще ничего не понимал, так что Марджори повернулась на пассажирском сиденье и сказала:

– Билли, обо всем позаботились. Твой отец все уладил.

Тогда он наконец догадался, и взгляд, брошенный на меня, был полон смирения и стыда.

– Прости, мне правда жаль. Это было так глупо, я больше никогда не сделаю ничего подобного, клянусь.

Марджори кивнула:

– Конечно нет. Каждый имеет право на ошибку, Билли, все в порядке. Это больше не повторится.

– Я знаю, что вы не можете позволить себе… – начал он и, замолчав, отвернулся к окну и заплакал.

Что ж, это правда. Я не могу ничего себе позволить. Адвокат будет стоить денег. Вся эта история будет стоить денег, которых у нас нет. И времени. Времени, которого у меня тоже нет. Но я делаю то, что должен.

– Мы справимся с этим, Билли, – сказал я, – и тогда все закончится. И мы все забудем.

Он молча кивнул и продолжил смотреть в боковое окно на проплывающие мимо дома, а чуть позже мы свернули на нашу подъездную дорожку. Перед домом стоял полицейский фургон. Увидев нас, из него вышли пятеро в форме. Пятеро местных в синей форме.

* * *

Они ничего не найдут. Прошлой ночью я тщательно зачистил все, даже больше, чем знает Марджори. Когда мы вернулись от торгового центра, она помогла мне вытащить этажерку из шкафа Билли и отнести в гараж (пустая, та выглядела слишком подозрительно). Я заставил ее банками с краской и накрыл старыми тряпками, так что теперь кажется, будто она там лежит уже много лет. Пока Марджори была в ванной и вновь готовилась ко сну, я достал люгер из нижнего ящика картотечного шкафа и спрятал под задним сиденьем «Вояджера» – точнее, внутри сиденья. Он лежал прямо под Билли, когда мы ехали домой.

А теперь мы ждем в гостиной, пока молчаливые полицейские обыскивают дом. Они ничего не найдут. Они могут даже перерыть папку с резюме в кабинете, если захотят. Что это им даст? Ничего.

Сидя здесь и ожидая, я снова начинаю думать о сокращениях, о том, как это влияет на семьи, и о том, каким самодовольным и слепым я был, полагая, что это никогда не коснется моих родных. Сначала Марджори, а теперь Билли; все это выбивает нас из колеи.

Бетси не с нами, и мне впервые приходится думать и о ней тоже. Она кажется такой хорошей девочкой, такой нормальной, спокойно принимающей перемены в нашей жизни, но так ли это?

Мы, конечно, сегодня утром рассказали ей о том, что случилось с Билли, и она просилась поехать с нами в суд, но я отказал. Я не хотел, чтобы у нее в памяти на всю жизнь остались такие воспоминания о Билли.

Бетси учится в колледже примерно в сорока милях отсюда. Она должна была бы ездить туда на машине, но мы не можем позволить себе вторую машину, поэтому другая студентка, девочка, которую она знает с начальной школы, подвозит ее каждый день. Сегодня днем Бетси должна была поехать с той девочкой на собрание Драматического общества. Она хотела отказаться, но мы с Марджори настояли, чтобы она поехала, и я рад, что мы так сделали. Ей не следует видеть, как полицейские роются в ее вещах в поисках краденого.

Внезапно я вспоминаю Эдварда Рикса, мое «резюме» из Массачусетса. Я вспоминаю, как его дочь Джуни сошлась с профессором в колледже, мужчиной гораздо старше ее, и как это привело к путанице, из-за которой мне пришлось убить и ее мать. В то время я чувствовал себя выше Риксов – их дочь была полной противоположностью моей. Я принял Джуни за обычную шлюху, хитрую и стервозную.

Но теперь я задаюсь вопросом: а не была ли Джуни жертвой? Если бы ее отец не потерял работу, стала бы она встречаться с тем парнем, сомнительной заменой отца? Как его звали… Рингер.

Был ли Рингер тоже жертвой сокращения?

Как же все это расползается. Но вот полиция, не проронив ни слова, уходит. Чтоб им гнить в аду.