Текст книги ""Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Питер Джеймс

Соавторы: Эдогава Рампо,Стив Кавана,Кэрол О'Коннелл,Дональд Уэстлейк,Джой Эллис,Энн Кин,Келли Тейлор,Кит Даффилд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 174 (всего у книги 184 страниц)

О Боже, нет. Он должен остановиться. Так продолжаться не может. Он переворачивается и пытается подняться.

Я уже на задней передаче. Жму на газ, закрываю глаза и чувствую глухой удар, и еще удар, и жму на тормоз, и меня заносит, и я думаю: «Нет, пожалуйста, я врежусь в припаркованную машину», – но обходится.

Я открываю глаза. Смотрю вперед, и он там, в свете фар, под дождем, одна рука шевелится, пальцы скребут по асфальту. Его кепки нет. Он лежит лицом вниз, его лоб упирается в дорожное покрытие, голова дергается в медленных конвульсиях.

Это должно прекратиться сейчас же. Я переключаюсь на «драйв», медленно еду вперед и целюсь в голову. Бу-бух – левое переднее колесо, есть. Бу-бух – левое заднее колесо, есть.

Я останавливаюсь. Переключаюсь на задний ход, следом загораются фары. Во всех трех зеркалах он не движется.

* * *

Я плачу, когда возвращаюсь в мотель, все еще плачу. Я чувствую себя таким слабым, что едва могу рулить и с трудом нажимаю на педаль газа, а потом, наконец, на тормоз.

Люгер все еще у меня в кармане. Он тянет к земле с правой стороны, так что я спотыкаюсь, когда иду от «Вояджера» к номеру. Затем люгер бьется о руку, мешая, пока я пытаюсь достать из кармана брюк ключ.

Наконец-то. Я вставляю ключ в замок, открываю дверь. Все это в основном на ощупь, потому что я рыдаю, глаза полны слез, все плывет. Я толкаю дверь, и комната, которая должна была быть теплой и уютной, предстает холодной и сырой, будто бы подтопленной. Я вытаскиваю ключ, закрываю дверь, шатаясь иду через комнату. Срываю одежду и просто бросаю ее на пол.

Рыдания не отпускают меня, с тех пор как я развернулся на Незер-стрит и осторожно объехал тело посреди мостовой. Рыдания ранят мое горло, сжимают грудь. Слезы щиплют глаза. Нос заложен, я едва могу дышать. Руки и ноги тяжелые, ноют, будто меня долго избивали резиновыми дубинками.

Душ… разве он не поможет? Душ всегда помогает. Здесь, в мотеле «Доусонс», стоит старомодная ванна на ножках. Позже над ней в стену встроили душевую лейку и добавили небольшое кольцо для душевой шторки. Если залезешь внутрь и, включив воду, сдвинешься хоть на дюйм в любую сторону – коснешься холодной мокрой занавески.

Но я не двигаюсь. Я стою под струей горячей воды, глаза закрыты, слезы все еще текут, горло и грудь все еще болят, но душ медленно делает свое дело. Он очищает меня и успокаивает, и наконец я выключаю воду, отодвигаю надоедливую занавеску, выхожу и использую все тонкие полотенца, чтобы вытереться.

Теперь я уже не плачу. Теперь я просто изможден. Радио-будильник у кровати показывает 00:47. Ровно час назад я покинул эту комнату, чтобы убить Эверетта Дайнса, и теперь вернулся. И я сделал задуманное. И обессилен настолько, что мог бы проспать тысячу лет.

Я ложусь в кровать, выключаю свет и не сплю. Я так измотан, что готов расплакаться снова, но заснуть не получается. Сцена на Незер-стрит, в темноте, под дождем, в свете фар моего «Вояджера», снова и снова проигрывается в голове.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз плакал, и не могу. Наверное, еще в детстве. Не умею я это делать: горло и грудь по-прежнему болят, голова кажется забитой.

Я стараюсь не ворочаться в постели и припоминаю способы, помогающие задремать. Считаю до ста, затем обратно до единицы. Пытаюсь вызвать приятные воспоминания. Силюсь полностью отключиться.

Но я не могу уснуть. И снова и снова вижу ту сцену на Незер-стрит. И каждый раз, когда поворачиваю голову, справа от меня красные цифры радио-будильника показывают все более позднее время.

Должно быть, я был безумен, не в себе. Как я мог совершить подобное? Герберт Эверли. Эдвард Рикс и его бедная жена. А теперь Эверетт Дайнс. Он был таким же, как я, он должен был стать моим другом, моим союзником, мы должны были вместе бороться против общих врагов. Нам не стоило грызть друг друга, здесь, на дне ямы, сражаться за крошки, пока они смеются там, наверху. Или, что еще хуже, пока они даже не обращают на нас внимания.

Когда часы показывают 5:19, я принимаю решение. Всему этому должен прийти конец. Я должен во всем чистосердечно признаться, искупить вину и не совершать больше ничего подобного.

Я встаю с кровати. Изможденность прошла, я бодр и собран. Спокоен. Я включаю свет и ищу бумагу для письма, но в мотеле «Доусонс» в номерах нет письменных принадлежностей, и я ничего не взял с собой.

Ящики комода проложены бумагой – белые листы в старомодном темном деревянном комоде. Я достаю бумагу из нижнего ящика – жесткая, довольно плотная, с одной стороны более гладкая, чем с другой. Такую производить просто. (Я готов расплакаться снова, всего на секунду, когда замечаю, что обратил внимание на эту деталь.)

На шероховатой стороне пишется лучше. Я сажусь за стол, разглаживаю перед собой лист, беру ручку и пишу:

Меня зовут Бёрк Девор. Мне 51 год, и я живу по адресу: Пеннери-Вудс-Роуд, 62, Фэйрберн, Коннектикут. Я был без работы почти два года, не по своей вине. Со времени службы в армии и до нынешнего момента я всегда был трудоустроен.

Этот период безработицы очень плохо на меня повлиял и заставил совершить поступки, которые я считаю неприемлемыми. Разместив ложное объявление в отраслевом журнале, я получил резюме многих людей, экспертов в моей сфере, которые, как и я, остались без работы. Затем я решил убить тех, кого посчитал подходящими для одной определенной должности. Я хотел эту работу, я хотел снова быть трудоустроенным, и это желание заставило меня совершать безумные вещи.

Я признаюсь в четырех убийствах. Первое случилось две недели назад, в четверг, 8 мая. Моей жертвой стал Герберт К. Эверли. Я застрелил несчастного перед его домом на Черчварден-Лейн, в Фолл-Сити, Коннектикут.

Моей второй жертвой был Эдвард Дж. Рикс. Я намеревался убить только его. Но его жена приняла меня за пожилого мужчину, у которого был роман с их юной дочерью. В возникшей неразберихе мне пришлось убить и миссис Рикс тоже. Я застрелил обоих в прошлый четверг в их доме в Лонгхолме, Массачусетс.

Моей последней жертвой стал Эверетт Дайнс. Прошлой ночью в Личгейте, Нью-Йорк, я намеренно сбил его машиной.

Я глубоко сожалею об этих преступлениях. Не знаю, как мог их совершить. Мне так жаль семьи погибших. Мне так жаль людей, которых я убил. Я ненавижу себя. Не представляю, как смогу жить дальше. Это мое признание.

Мое последнее резюме.

Закончив, я подписываю его, но не ставлю дату. В этом нет нужды.

Я еще не уверен, что буду делать завтра. Либо я застрелюсь из люгера, что лежит в кармане плаща, висящего на трубе в гардеробе, либо поеду обратно в Личгейт, найду полицейский участок и покажу признание тамошнему офицеру.

Просто, думаю, я не смогу убить себя. Думаю, что должен искупить вину и заплатить за преступления. И, в конце концов, я не из тех, кто совершает самоубийство. Так что завтра утром я сдамся полиции.

Я оставляю признание на столе, выключаю свет, возвращаюсь в кровать. Чувствую себя очень спокойно. Я знаю, что теперь точно усну.

14

Я сплю как убитый. Просыпаюсь свежим, отдохнувшим, голодным как волк. Я не заказывал на ресепшен услугу «звонок-будильник», так что спал, пока не выспался. На часах 9:27. Настоящая роскошь – обычно я встаю в семь тридцать. Мне приходилось вставать в семь тридцать, чтобы успеть на работу, и я делал это так много лет, что привычка осталась.

Я принимаю душ, задернув занавеску лишь наполовину, что гораздо удобнее, но пол при этом сильно намокает. Уверен, такое случалось и раньше.

На улице все еще идет дождь из низкого серовато-белого неба. Сегодня он не прекратится. Я кладу дорожную сумку с люгером в машину, затем приседаю под защитой навеса, чтобы осмотреть переднюю часть «Вояджера».

Стекло над левым габаритным огнем отсутствует, как и хромированный ободок вокруг фары, но сама фара, кажется, цела. На левой передней части кузова есть вмятины. Если где-то на машине и была кровь, дождь ее смыл.

Я возвращаюсь в номер в последний раз, чтобы проверить, не забыл ли что-нибудь, и тут вижу лист бумаги на столе. Из памяти совершенно стерлось, что в ночной истерике и помутнении я набросал признание. Ого, а я ведь чуть не оставил его здесь.

Я сажусь за стол и читаю то, что написал прошлой ночью, и ужасный страх снова подползает ко мне. Как же жутко я себя чувствовал по возвращении. Напряженный, тревожный, испуганный, неспособный заснуть. Я рад, что это признание позволило мне отключиться на какое-то время.

Прошлой ночью мои чувства были искренними. Все казалось таким безнадежным. С первым, Эверли, обошлось, но оба последующих убийства оказались абсолютными катастрофами. Я не привык к такого рода вызовам, и мне было бы достаточно трудно, даже если бы удалось исполнить задуманное гладко и чисто. Но две жуткие истории подряд действительно сломили меня.

Отныне мне нужно быть осторожнее и терпеливее. Прежде чем действовать, я должен быть уверен, что обстоятельства складываются удачно.

Я сочувствую себе из прошлой ночи. Тому парню, что в отчаянии писал эти слова и извинялся перед жертвами. Я бы и сейчас извинился перед ними, если бы мог. Я бы оставил их в покое, если бы мог.

Я беру признание с собой, кладу в карман. Позже я сожгу его в другом месте.

* * *

Мне не нужно возвращаться через Личгейт, и это хорошо. Я направляюсь на юг, в сторону Ютики, по трассе № 8, и по дороге думаю о повреждениях на машине. Мне нужно ее починить. Мне нужно заполнить отчет для страховой компании, хотя я не уверен, что ущерб превысит франшизу. Мне нужно придумать объяснение для Марджори.

И в то же время я должен помнить, что полиция будет искать эту машину. Даже если они не назовут это убийством – а я не знаю, могут ли они определить, что тело переехали более одного раза, – но даже если они не назовут это убийством, даже если это просто наезд и оставление места происшествия, это все равно причинение смерти по неосторожности, и они будут искать машину.

Что у них есть? Вероятно, следы протектора. Стекло от габаритного огня. Ободок от фары. Одна или все эти улики подскажут марку и модель автомобиля. Полицейские будут знать, что ищут «Плимут-Вояджер» с такими-то конкретными повреждениями на левой передней части. Я не видел, чтобы краска облупилась, так что, вероятно, у них нет данных о цвете.

На дорогах много машин вроде моей, но лишь некоторые подойдут под описание. К счастью, фара все еще работает. Из-за дождя и яркого ближнего света любому проезжающему полицейскому будет трудно разглядеть мелкие вмятины на передней части машины. Я должен отвести подозрения, пока не починю ее, и догадываюсь, как это сделать.

Я сказал Марджори, что отправляюсь на собеседование в Бингемтон, так что мне нужно подождать, пока не окажусь достаточно далеко на юге, и проследовать маршрутом, подходящим для подобной деловой поездки. Затем благодаря дождю я решу проблему со вмятинами.

* * *

Шанс выпадает только после полудня, неподалеку от Кингстона, Нью-Йорк, где мне предстоит пересечь реку Гудзон. Я давно миновал Ютику и, хоть и умираю от голода, еду на юг еще довольно долго, почти до полудня, прежде чем остановиться в закусочной и заказать то, что называется ланчем, а я назвал бы завтраком. Отправляясь перекусить, ставлю «Вояджер» так, чтобы никто не мог случайно увидеть его переднюю часть.

Позавтракав ланчем, я еду дальше на юг, через Онеонту, где сворачиваю на юго-запад по государственной трассе № 28 через Катскильские горы – извилистую холмистую дорогу, в основном всего с двумя полосами. В одном городке на этом пути мне и выпадает шанс.

Впереди слева находится лесопилка, а рядом с ней перпендикулярно дороге припарковано несколько машин. Оттуда задним ходом внезапно выезжает пикап – слишком быстро и слишком далеко. Водитель явно не смотрит на дорогу. Я мог бы избежать столкновения, если бы притормозил или выехал на обочину, но не делаю ни того ни другого. Я вжимаю газ и врезаюсь в пикап – левой передней частью машины в его левый бок возле заднего колеса.

Пикап заносит на мокрой дороге, он зацепляет мой бампер и увлекает «Вояджер» за собой, и мы оказываемся прямо у дороги перед лесопилкой. Я борюсь с рулем, выкатываюсь на правую обочину и останавливаюсь. Выключаю зажигание и выбираюсь из машины.

Трое мужчин в макинтошах, заслышав шум аварии, выходят из здания лесопилки. Водитель пикапа, тощий паренек лет двадцати с небольшим, в спортивной куртке «Нью-Йорк Джайентс» и бейсболке задом наперед, сидит в кабине, оглушенный шоком. Двигатель заглох, правая рука все еще сжимает руль, а из радио несется кантри. В кузове пикапа лежит дюжина досок и ведро шпаклевки.

Я перехожу дорогу и встречаюсь с тремя мужчинами в макинтошах. Я говорю, стараясь казаться столь же ошеломленным, как и парень:

– Вы это видели?

– Я слышал, – говорит один из них. – Мне и того хватило.

– Он выехал, – говорю я и качаю головой, показывая туда-сюда. – Он внезапно выскочил на дорогу. Я ехал туда, я был вон там.

Один из мужчин в макинтошах просит парня выключить зажигание, тот слушается, и музыка умолкает. Другой говорит мне:

– Надо бы вызвать копов.

– Он просто выскочил, – повторяю я.

* * *

Все согласны, что я не виноват. Даже тот парень знает, что это его вина, – так резко вылететь на дорогу, не посмотрев по сторонам, да еще и с оглушительно громкой музыкой.

Полиция штата относится ко мне со спокойной учтивостью, предназначенной для невинных жертв, а к парню – с холодной эффективностью, предназначенной для придурков. Они записывают данные всех присутствующих – в том числе имена и телефоны троих мужчин в макинтошах на случай, если потребуются свидетели, – и заверяют меня, что пришлют копию протокола о ДТП для моей страховой компании.

Я благодарю всех за помощь и наконец возвращаюсь в машину, которая пока на ходу, хотя и издает дребезжащие звуки, и еду дальше. Добравшись до Кингстона, я останавливаюсь в маленьком районном баре, почти пустом в это время дня, чтобы выпить пива и успокоить нервы.

Когда я выхожу, полицейский из Кингстона осматривает повреждения на передней части «Вояджера», припаркованного у обочины возле входа в бар. Теперь эти повреждения серьезнее, чем были. Он спрашивает, моя ли это машина, и я говорю «да». Он просит показать водительские права, и я показываю. Взяв их, он интересуется:

– Не скажете, когда это случилось?

– Примерно полчаса назад, – отвечаю я, – миль за десять отсюда, на трассе № 28. Я как раз успокаивал нервы пивом.

Он расспрашивает меня о подробностях аварии, затем просит подождать, пока позвонит, и я говорю, что в таком случае, пожалуй, выпью еще пива.

– Только не переусердствуйте, – говорит он, но улыбается, и я заверяю, что отдаю себе отчет. Он уходит к служебной машине с моими правами.

Я все еще сижу в баре, теплом, темном и уютном месте, и допиваю вторую кружку, когда через пять минут полицейский возвращается и говорит:

– Просто хотел, чтобы вы знали: все подтвердилось. – Он возвращает права. – Спасибо за сотрудничество.

– Не за что, – говорю я.

15

Мы с Марджори до сих пор относимся к воскресенью как к чему-то особенному, хотя в этом больше нет никакой необходимости. Нет, мы не ходим в церковь. Не ходим, хотя и ходили раньше, когда дети были маленькими и мы пытались подавать им хороший пример. С тех пор как меня уволили, Марджори пару раз высказывала идею сходить в церковь в какое-нибудь воскресенье, но не особо настаивала. К тому же у нас в Фэйрберне своего прихода нет, и мы не знаем никого, кто бы действительно ходил в церковь, так что идею в жизнь так и не воплотили. И вряд ли воплотим.

Нет, мы ведем себя так, будто воскресенье – это день, когда я не иду на работу. (Другой такой день – суббота: я встаю рано и занимаюсь уборкой, поддерживаю и эту иллюзию.) Мы спим на час дольше, не встаем до восьми тридцати или девяти, не спеша завтракаем, остаемся в халатах до самого ланча и проводим бо́льшую часть светлого времени суток за воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс». Конечно, я первым делом открываю раздел с вакансиями, так что и здесь кое-что изменилось.

Но сегодня, в это воскресенье, – настоящая передышка. После произошедшего в прошлый четверг и пятницу в Личгейте мне нужен отдых. Завтра я отвезу «Вояджер» в сервис для оценки ущерба, который, надеюсь, устранят очень скоро. Я имею в виду, срочно.

Изначально я думал провести часть дня в кабинете, чтобы решить, с каким из трех оставшихся резюме разобраться следующим и как это сделать с меньшим риском и избежать катастроф, подобных тем, что уже случились. Но затем мне пришло в голову, что с такими повреждениями «Вояджер» стал более узнаваемым, чем раньше. Вероятно, мне не следует использовать его для охоты на конкурентов, пока он снова не станет неприметным.

Промедление мне не нравится. Я хочу сделать это сейчас, я хочу уже осуществить задуманное, я действительно хочу покончить со всей этой затеей. Вчера, сжигая признание на заднем дворе, пока Марджори была на работе в кинотеатре, я понял, что мной снова может овладеть напряжение, что вновь наступит момент слабости и что когда-нибудь, в ужасе и отчаянии, я могу и в самом деле позвонить властям, выболтать все и уничтожить себя. Так что чем скорее я покончу с этим, тем лучше.

* * *

– Бёрк! Бёрк!

Мы в гостиной, Марджори и я, одетые в халаты, пьем остывающий кофе в компании воскресной «Таймс». Я расположился в своем кресле. На противоположной стене слева висит телевизор. Справа панорамное окно – видны двор и кусты, частично скрывающие нас от дороги и соседей. Марджори, как обычно, сидит на диване слева от меня, поджав ноги, газетные листы разбросаны по подушкам.

И теперь я понимаю, что она зовет меня. Я вздрагиваю, газета шелестит. Поднимаю на Марджори взгляд.

– Что? Что-то не так? – Что-то в газете, я имею в виду.

– Ты не слышал ни слова из того, что я сказала.

Она выглядит на удивление напряженной и взволнованной. Я не замечал этого раньше. Она говорит не об очередной статье?

Я довольно крупный парень, уже начавший полнеть, а Марджори – миниатюрная женщина с кудрявыми каштановыми волосами, большими яркими карими глазами и заразительным смехом, который я обожаю, – она всегда хохочет до упаду. Хотя, если честно, я не слышал этого смеха уже довольно давно.

Когда мы только начали встречаться в семьдесят первом, еще в Хартфорде, нам пришлось выслушивать множество не слишком остроумных шуток от друзей, потому что я был крупным и высоким, а она – худенькой и низенькой. Я тогда еще работал водителем автобуса и, собственно, впервые встретил Марджори, когда она однажды утром села в салон. Она была двадцатилетней студенткой колледжа, а я – двадцатипятилетним армейским ветераном и водителем, и она не собиралась связываться с кем-то вроде меня, но все же это случилось. И хотя я сам был выпускником колледжа, она выслушала множество подколок от однокурсников. Полагаю, это не в последнюю очередь побудило меня подать заявление в «Грин Вэлли», получить работу в продажах и найти дело всей жизни, которое теперь я временно вынужден оставить.

И вот она упрекает, что я не слышал ни слова из сказанного, и это правда.

– Прости, дорогая, – говорю я. – Я отвлекся, был за миллион миль отсюда.

– Ты был за миллион миль отсюда, Бёрк, – говорит она. – Ты постоянно за миллион миль отсюда. – Под глазами, высоко на скулах, у нее маленькие белые пятнышки. Она выглядит так, будто вот-вот заплачет. Что такое?

Я говорю:

– Это из-за работы, дорогая, я просто не могу…

– Я знаю, что это из-за работы, – говорит она. – Бёрк, милый, я знаю, в чем проблема, я знаю, как сильно это тяготит тебя и сводит с ума, но…

– Ну, не совсем же сводит, надеюсь.

– Но я больше не выдерживаю, – настаивает она, не позволяя перебить или пошутить. – Бёрк, это сводит с ума меня.

– Дорогая, но что я могу…

– Я хочу, чтобы мы пошли к психологу, – говорит она с той внезапной деловитостью, с которой произносят давно обдуманное.

Я тотчас отвергаю это по тысяче причин. Начинаю с самой объяснимой:

– Марджори, мы не можем себе позволить…

– Можем, – говорит она, – если это важно. А это важно.

– Дорогая, это не продлится вечно, – говорю я. – Я найду другую работу, моргнуть не успеешь, хорошую работу, и…

– Будет слишком поздно, Бёрк. – Ее глаза больше и ярче, чем я когда-либо видел. Она так серьезна и так встревожена. – Мы отрываемся друг от друга сейчас, – говорит она. – Это длится слишком долго. Бёрк, я люблю тебя и хочу, чтобы наш брак выстоял.

– Он выстоит. Мы любим друг друга, мы сильны в…

– Мы недостаточно сильны, – перебивает она. – Я недостаточно сильна. Это изматывает меня, перемалывает, делает несчастной, доводит до отчаяния, я чувствую себя как… как сурок в гуманной ловушке!

Вот это образ. Должно быть, она думала обо всем этом довольно долго, а я даже не замечал. Она была несчастна, но сдерживалась, пыталась быть храброй и тихой, хотела переждать – а я не замечал. Я должен был, но оказался отвлечен другим, сосредоточен на другом.

Если бы я только мог рассказать ей обо всем. Рассказать, что я делаю, как забочусь о будущем. Но я не могу, не смею. Она не поймет, она просто не сможет понять. И если бы она узнала, что я делаю, что уже сделал, что собираюсь сделать, она бы никогда больше не смогла смотреть на меня так же, как сейчас. Я внезапно понимаю это – в эту минуту, сидя в гостиной, глядя на нее. Мы оба в халатах, укрыты листами «Нью-Йорк Таймс», как бомжи в парке. Я никогда не смогу рассказать ей, что сделал и что делаю, чтобы спасти наш брак, спасти наши жизни, спасти нас.

Я говорю:

– Дорогая, я знаю, что ты чувствуешь, правда. И ты знаешь, что я испытываю то же разочарование, мне приходится справляться с ним каждую секунду каждого…

– Я не могу этого вынести, – говорит она. – Я не такая сильная, как ты, Бёрк, никогда не была. Я не могу справляться с этой ужасной ситуацией так же хорошо, как ты. Я не могу просто… просто лечь на дно и ждать.

– Но больше ничего не остается, – говорю я. – В этом вся загвоздка, дорогая, ничего не поделаешь. Нам обоим нужно лечь и ждать. Но поверь мне. Пожалуйста. У меня есть предчувствие, просто предчувствие, что это продлится не так уж долго. Летом мы…

– Бёрк, нам нужна помощь психолога!

Как она смотрит на меня, почти в ужасе… Ради Бога, она что, знает? Это она пытается сказать?

Нет, не может быть. Это невозможно. Я говорю:

– Марджори, нам не нужен третий, мы можем все обсудить сами. Мы всегда могли, даже в тот трудный период, когда я был… Ты знаешь.

– Когда ты собирался уйти от меня, – говорит она.

– Нет! Я никогда не собирался уходить от тебя, ты это знаешь. Ни на секунду так не думал и ни разу не говорил. Я не планировал бросить тебя, дорогая, Боже мой. Мы все это обсудили…

– Ты жил с ней.

Я откидываюсь на спинку кресла. Закрываю глаза рукой. Мало того, что уже происходит, теперь еще и с этим разбираться. Но я знаю, что это важно, и должен уделить этому внимание. Марджори – моя вторая половинка, я понял это одиннадцать лет назад, в то время, о котором мы сейчас говорим. Все, что делаю, я делаю и для нее, потому что не могу без нее жить.

Все еще прикрывая глаза рукой, я говорю:

– Мы тогда все обсудили, и это было худшее, что с нами случалось. Мы все обсудили…

– Это было не худшее.

Я опускаю руку, смотрю на нее и хочу, чтобы она увидела в моих глазах, как сильно я ее люблю.

– О, нет, – говорю я. – История с работой ужасна, но она не так плоха, как тот случай. И мы тогда все обсудили.

– Нам помогли.

– Да, это правда.

Подруга Марджори со времен колледжа была прихожанкой и познакомила ее со священником епископальной церкви, отцом Сустеном, а затем Марджори привела и меня, и он действительно помог. Он стал для нас кем-то, к кому можно понарошку обратить свою речь, когда мы не могли сказать чего-то друг другу напрямую. Церковь отца Сустена находилась в Бриджпорте, но его, вероятно, там сейчас нет, поскольку одиннадцать лет назад он уже был немолод.

Кроме того, то была супружеская проблема, моя неверность, глупая ошибка мужчины, которому нужно было броситься в последний загул, невзирая на боль. Наша нынешняя проблема – работа и доход; что он посоветовал бы в этом случае? Чем бы помог? Поделился бы с нами содержимым ящика для подаяний?

И что бы я мог сказать ему об этой проблеме? Обсудить то, что делаю с резюме? Я говорю:

– Марджори, отец Сустен не мо…

– Его там больше нет. Я звонила.

Значит, она очень серьезно к этому относится. Но я хочу предотвратить это, я не хочу загружать голову всякими консультациями, когда у меня есть такая тяжелая, напряженная, пугающая работа. Я говорю:

– Марджори, мы можем все обсудить сами, все эти вопросы об увольнении.

– Я не могу говорить с тобой, – отзывается она. Смотрит на панорамное окно. Теперь она спокойна. – В этом проблема, я действительно не могу говорить с тобой.

– Я знаю, что был невнимателен, – соглашаюсь я, – но я могу быть внимательным, и я буду внимательным.

– Я не это имею в виду. – Она продолжает смотреть в окно. Теперь, когда она знает, что я слушаю, то произносит слова очень тихо, словно вычерпав из них всю страсть. – Я имею в виду, что не могу говорить с тобой о нынешней ситуации.

Я теряюсь в догадках.

– Почему нет? Мы оба понимаем, что ситуация не…

– Нет, не оба, – говорит Марджори и поворачивает голову ко мне. – Ты понятия не имеешь, что происходит, – продолжает она, – и поэтому нам нужна консультация.

Я не хочу знать, о чем речь. Слишком поздно, но я не хочу знать. Я чувствую, что дрожу. Я говорю:

– Марджори, ты же не… сделала ничего… не наделала ничего… ты беспокоишься о… думаешь, что могла бы…

Она смотрит на меня. Она ждет, когда я остановлюсь. Но когда я остановлюсь, мне придется узнать. Я делаю долгий глубокий мучительный вдох и на выдохе спрашиваю:

– Кто он?

Она качает головой. Я убью его, думаю я. Я знаю как. Раньше не знал, но теперь знаю и сделаю это легко. Легко. Причем этого – с удовольствием.

– Просто скажи мне, кто он, – говорю я. Я стараюсь говорить очень мягко, как тот, кто не убивает людей.

Она говорит:

– Бёрк, я звонила в некоторые отделы социальных служб штата. Есть консультации, которые мы можем посещать, это не слишком дорого, мы можем…

– Кто он, Марджори?

Кем он может быть? Где она проводит дни? В паре мест, с тех пор как мы продали «Сивик». Может, это стоматолог, доктор Карни, тот слабак в белом халате, с очками-лупами, вечно моющий руки? Или тот парень в кинотеатре «Нью-Вэрайети»… как его там… лысеющий, замученный, неряшливый… Фаунтин, вот именно. Может, это Фаунтин? Или кто-то еще, работающий поблизости.

Я буду следить за ней, я буду преследовать ее – теперь я умею это делать, – она не узнает о наблюдении, а я найду его и затем убью.

Она все еще говорит, пока мой ум мечется, как собака, потерявшая след:

– Бёрк, либо мы вместе пойдем на консультацию, либо мне придется уйти.

Это одергивает меня, как поводок собаку. Я предельно сконцентрирован. Я говорю:

– Марджори, нет, ты не можешь уйти… Как ты могла? Где ты будешь жить? У тебя же нет денег!

– У меня есть что-то, – говорит она, и я понимаю, что это у меня нет денег, с тех пор как несколько месяцев назад закончилось пособие по безработице. (Это было так унизительно – получать пособие, ходить туда, подписывать формы, стоять в очередях. Это было постыдно, но не так плохо, как когда выплаты прекратились.)

А если Марджори уйдет? Мы не можем содержать один дом, неужели позволим себе два?

Она говорит:

– У меня есть подработки. А еще я могу взять смены в «У Херли».

«У Херли» – это винный магазин в том же торговом центре, где и офис доктора Карни. Может, Херли и есть тот, с кем она путается, воняющий перегаром и сигаретами Херли?

Я чувствую отчаяние и страх – будто попал в ловушку. Я говорю:

– Марджори, этого бы не случилось, если бы я не потерял работу.

– Я знаю, Бёрк, – отвечает она, такая же отчаявшаяся и загнанная. – Ты думаешь, я не знаю? Я об этом и говорю. Все это давит, все это несправедливо, несправедливо для всех нас, но ты стал таким молчаливым и скрытным – я понятия не имею, чем ты часами занимаешься в кабинете. Все эти бумаги, которые ты постоянно перебираешь и размечаешь, все эти поездки…

– Собеседования, – быстро говорю я. – Это всё собеседования. Я пытаюсь найти работу.

– Я знаю, что пытаешься, дорогой, – говорит она. – Я знаю, ты делаешь все возможное, но это отдаляет нас друг от друга. А я хочу хотя бы иногда снова смеяться, хочу перестать быть такой несчастной и загруженной все время…

– Хорошо, – говорю я.

Нужно поторопиться, завершить операцию как можно быстрее. С ее… мужчиной, кем бы он ни был, я разберусь позже. Сначала мне нужно закончить с остальными.

– Хорошо, – повторяю я.

Она наклоняет голову, наблюдая за мной.

– Хорошо?

– Я согласен пойти с тобой на… консультацию, – говорю я и, даже произнося это, чувствую себя легче и счастливее. Будет непросто, я знаю. Мне придется так много скрывать от этого консультанта, а ведь подразумевается, что ты как раз и ходишь к нему, чтобы иметь возможность открыться кому-то. Но я ни с кем не могу быть открытым, пока все не закончится, и даже тогда я никому не расскажу о случившемся. Я никогда не смогу поведать ни единой живой душе об этом ужасном периоде жизни. Ни Марджори, ни психологу, ни тысяче психологов, связанных клятвой о неразглашении.

Но все же кое о чем мы сможем поговорить: об отчаянии, обиде, чувстве неполноценности, стыде, ощущении, что каким-то образом виноват во всем я, даже если знаю, что это не так.

– Хорошо, – говорю я снова. – Консультация. Уверен, это в любом случае хорошая идея.

– Спасибо, Бёрк, – говорит она.

– Марджори…

– Нет, – произносит она очень твердо. – Ни слова об этом.

Я собирался сказать ей: не встречайся с ним больше. Но я знаю, что она права: я не могу просить ее об этом, у меня нет права об этом просить.

– Хорошо, – говорю я.