Текст книги ""Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Питер Джеймс

Соавторы: Эдогава Рампо,Стив Кавана,Кэрол О'Коннелл,Дональд Уэстлейк,Джой Эллис,Энн Кин,Келли Тейлор,Кит Даффилд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 152 (всего у книги 184 страниц)

3

ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ПОСЛЕ АВАРИИ

В комнате кто-то есть. Мои глаза закрыты, но я чувствую, что не одна. Я ощущаю на себе пристальный взгляд, от которого по коже бегут мурашки. Чего ждет этот человек? Что я открою глаза? Хочется забыть о нем, уснуть, но мои нервы раскалены до предела, внутри все сжалось. Он собирается навредить мне. Исходящая от него злоба парализует до кончиков пальцев. Мне нужно проснуться. Вскочить и убежать прочь.

Но я не могу двинуться с места. Меня пригвоздило к кровати, в груди тяжесть.

– Анна? Анна, ты меня слышишь?

Слова проникают в мой разум, затем стихают.

– Да! – говорю я, но мой ответ звучит лишь у меня в голове.

Я не могу открыть рот. Не могу облечь мысль в звук. Только вожу глазами.

Человек подходит ближе, холодные голубые глаза впиваются в меня. Ниже глаз нет ничего, только гладкая, туго натянутая кожа.

– Не бойся.

Человек приближается – резкими отрывистыми движениями, как на стоп-кадрах: шаг, пауза, шаг, пауза. Все ближе и ближе. Я зажмуриваюсь. Это не наяву. Это сон. Я должна проснуться.

– Да, Анна, вот так. Закрой глаза и попробуй уснуть. Не сопротивляйся. Пусть боль, вина и горе уйдут навсегда.

Это сон. Это должен быть сон. Но он слишком реален. Я вижу голубые шторки вокруг кровати, белое одеяло и свои ноги под ним.

Нет! Не надо! Хватит!

Я кричу, но крик раздается лишь у меня в голове. Я не могу пошевелиться. Только отчаянно моргаю – как бы подаю безмолвный сигнал бедствия, – когда человек хватает меня за руку. Человек хочет причинить мне боль, и его не остановить.

– Открой глаза, Анна. Я знаю, ты меня слышишь. Анна, открой глаза!

Алекс?

Он стоит рядом, испуганный, небритый, под глазами виднеются синяки.

– Анна?

Из моего запястья торчит катетер. Алекс держит меня за руку, нежно водит пальцами по коже и вдруг случайно задевает иглу. Тело пронзает острая боль.

Мне хочется крикнуть «хватит!», но не выходит. Почему я не могу сказать ни слова? Меня накрывает паника.

– Тише, тише.

Алекс кладет руку мне на плечо, не давая привстать с кровати.

Алекс? Где я?

Кровать окружает голубая шторка, а мои движения сковывает туго заправленное белое одеяло, из-под которого у изножья вздымаются бугорки пальцев ног. Неужели я все еще сплю? Но не человек без лица обхватывает мою ладонь, а Алекс. Я концентрируюсь на своей руке, безвольно лежащей поверх руки Алекса, и напрягаю мышцы. Мои пальцы сжимаются, и я чувствую, как касаюсь его теплой и мягкой кожи. Я не сплю, я уже проснулась.

– Все хорошо, – говорит Алекс, неверно приняв мелькнувшее в моих глазах облегчение за страх. Он аккуратно садится на кровать, стараясь не задеть мои ноги. – Не говори, не надо. Ты попала в аварию. Мы в Хампстеде, в Королевской государственной больнице. Тебя прооперировали из-за небольшого внутреннего кровотечения. Тебе… – Он дотрагивается до своей шеи. – …тебе было трудно дышать, врачи сказали, что горло еще может поболеть несколько дней, но все будет хорошо. Черт, это просто чудо, что ты…

Он осекается и отводит взгляд.

Выжила?

Воспоминания об аварии обрушиваются на меня с неумолимой силой. Я закрываю глаза, силясь отмахнуться от них, но это не помогает. Я сижу за рулем. Мы едем в Лондон, бушует метель, дворники на лобовом стекле мечутся туда-сюда, туда-сюда, и…

Когда грузовик влетает в бок нашей машины, я вскидываю руки и закрываю лицо. Ремень безопасности врезается мне в ключицу и грудь, меня бросает вперед, потом начинает мотать из стороны в сторону, я бьюсь головой о руль, о спинку сиденья, об окно, судорожно размахиваю руками, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться, смягчить удар, но впустую. Впустую. Все вокруг кричат, а я лишь тихо молюсь.

– Анна, пожалуйста.

Я смутно чувствую, как меня хватают за локти, тянут за руки, чтобы отвести их от моего лица.

– Анна, перестань. Пожалуйста. Пожалуйста, перестань кричать.

– Анна? Анна, я Бекка, медсестра.

Кто-то касается моих пальцев, которыми я крепко вцепилась себе в волосы. Я сжимаю их еще крепче. Я не могу. Не хочу.

– Это я виноват, да? – Голос Алекса урывками звучит у меня в голове. – Не надо было говорить об аварии. Вот черт. Она ведь успокоится? Как же… Я не… Я не знаю…

– Все хорошо. Все в порядке. Она еще не пришла в себя. Одна из медсестер сказала, что после операции Анна вела себя агрессивно. – Кто-то снова тянет меня за руки. Я чувствую запах кофе. – Анна, дорогая. Вам больно? Посмотрите на меня, пожалуйста.

– Почему она кричит? Неужели нельзя ничего сделать…

– Можете, пожалуйста, нажать кнопку вызова врача?

– Вызова врача? Зачем? Что вы?..

– Просто хочу, чтобы ее осмотрел врач. Пожалуйста, нажмите…

– С ней же все будет хорошо, да? Она смотрела на меня. Пыталась что-то сказать. Я подумал…

– Анна. Анна, вы можете открыть глаза? Меня зовут Бекка Портер. Я медсестра. Вы в больнице. У вас что-нибудь болит?

– Извините, простите. Не могли бы вы подождать минутку за шторкой? Я доктор Новак. Отлично, спасибо. Итак, кто у нас здесь?

– Анна Уиллис. Дорожно-транспортное происшествие. Разрыв селезенки. После операции ее жизненные показатели были в норме. Где-то час назад она заснула. Я услышала крики и…

– Понятно. Анна, я осмотрю ваш живот, ладно? Вам больно, когда я нажимаю вот здесь?

Нет. Там не больно. Больно здесь, внутри, у меня в душе.

Медсестры точно где-то рядом – я слышу тихий скрип обуви по линолеуму, негромкий кашель и шепот, – но ни одной из них не видно. Кажется, что я пялюсь на людей в палате целую вечность. Другие пациенты спят, читают, смотрят кино на планшете. И только женщина напротив не спит и ничем себя не занимает. Она моложе меня (ей вряд ли больше тридцати), ее узкое вытянутое лицо обрамляют темные волосы, собранные в растрепанный пучок. Когда мы впервые встретились взглядами, то обе улыбнулись и вежливо кивнули, прежде чем отвести глаза, но иногда мы случайно смотрим друг на друга, и это ужасно неловко. Из-за боли в горле я говорю только шепотом, а для разговора с ней мне пришлось бы сильно напрячь связки. При этом я чувствую, что должна извиниться. Наверное, она была в палате вечером, когда я вдруг решила раскричаться на всю больницу. Думаю, она ужасно испугалась. Да и остальные тоже. Я даже не поняла, что произошло, пока Бекка, та самая медсестра, не разбудила меня, чтобы измерить давление и узнать, как я себя чувствую. Мне дали успокоительное и увезли на обследование, подозревая, что после операции что-то пошло не так и у меня снова открылось кровотечение. Я почти ничего не помню, только коридор, каталку, проносящийся мимо белый потолок со множеством лампочек, а затем тихое жужжание аппарата МРТ. Алекс оставался в больнице до окончания обследования, а потом, убедившись, что моему здоровью ничего не угрожает, последовал совету медсестры и отправился домой отдохнуть.

Я поблагодарила Бекку за ее заботу и извинилась за вчерашнюю истерику, которую, впрочем, почти не помнила. Во время разговора с ее лица не сходила приятная улыбка, но, как только я спросила, где мои коллеги, Бекка перестала улыбаться.

– Не могу сказать точно, – ответила она. – Я слышала, что водителя грузовика забрали в другую больницу, но про ваших друзей ничего не знаю. Попробую что-нибудь выяснить.

Больше я ее не видела. В следующий раз давление мне измеряла другая медсестра. Она сказала, что смена Бекки закончилась. Ее не будет до завтра. Я спросила у новой медсестры то же самое – знает ли она, что случилось с моими попутчиками. Она не знала, но обещала выяснить. На следующее утро она извинилась, сославшись на то, что у нее не было времени, но якобы скоро придет доктор, который наверняка ответит на мой вопрос. Я запаниковала. Где Фредди, Питер и Мо? В другой палате? Или они не так серьезно ранены, как я? Может, они остались целыми и невредимыми, быстро съездили в больницу для осмотра, а потом поехали прямиком домой. Но… мое израненное тело сжалось при мысли о том, что Алекс назвал мое состояние чудом.

Я оборачиваюсь на скрип колесиков по линолеуму. В дверях появляется медсестра с тележкой.

– Извините! Сестра!

Я поднимаю руку и машу, но мой голос настолько тих, что она меня не замечает. Мне остается лишь с грустью наблюдать, как она поворачивает налево и идет дальше по палате.

– Извините! Сестра! – Девушка напротив кричит так громко, что все, включая медсестру, поворачиваются в ее сторону. Она указывает на меня, когда медсестра, толкая тележку, подходит к ее кровати. – Та женщина зовет вас.

Я с благодарностью улыбаюсь девушке и, когда медсестра направляется ко мне, силюсь приподняться. Но мой живот болит так, словно его изрезали вдоль и поперек, и в итоге мне удается лишь слегка вытянуть шею.

– У вас все хорошо?

Теперь я вижу, что это Бекка. Она была так добра ко мне вчера.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Бекка, я схожу с ума. Мне нужно знать, что случилось с моей командой… с людьми, которые ехали со мной в машине. Я хочу услышать, что с ними все в порядке.

Она мрачнеет. Отворачиваясь, она поправляет шторку, будто не хочет, чтобы я видела ее эмоции. Потом быстро смотрит на часы, приколотые к униформе.

– Ваш молодой человек будет здесь примерно через полчаса. Может, лучше…

– Пожалуйста, – снова прошу я. – Пожалуйста, просто скажите правду. Все плохо, да? Скажите. Я справлюсь.

Бекка смотрит на меня так, будто оценивает, действительно ли я справлюсь, затем переводит дыхание.

– Один из ваших коллег очень сильно пострадал, – тихо говорит она. – Позвоночник сломан в нескольких местах.

Я в ужасе прижимаю руку ко рту.

– Но его состояние стабильно, – добавляет Бекка. – Думаю, он поправится.

– Кто?

Она хмурится так, словно уже жалеет о своих словах. Или, может быть, это конфиденциальная информация.

– Пожалуйста. Пожалуйста, скажите мне, кто это.

– Мохаммед Хан.

– А другие? Питер Кросс? Фредди Лэнг?

Она опускает глаза, и у меня наворачиваются слезы. Нет. Нет. Пожалуйста. Только не… пожалуйста…

Она берет меня за руку и крепко сжимает ее.

– Мне очень жаль, Анна. Мы сделали все, что могли.

4

Мохаммед

В голове у Мохаммеда все плывет, будто кровь разносит по его венам и капиллярам не обезболивающее, а темный густой туман. Ему нравится этот туман, ведь он не только уменьшает боль, но и притупляет чувства. Всякий раз, когда Мохаммед концентрируется на какой-нибудь эмоции – гневе, сожалении, страхе, – она исчезает из его сознания. В юности, в период тяжелых экзаменов и борьбы с гормонами, он с тоской смотрел на своего пса Соника, свернувшегося калачиком у письменного стола, и мечтал поменяться с ним местами. Он думал: интересно, каково это – быть собакой? Находить радость в самых простых вещах – еде, играх, привязанности к людям – и не перегружать мозг мыслями о будущем, смерти, бесконечности Вселенной, глобальном потеплении, болезнях и войнах? Собаке для счастья нужно совсем немного – носиться по улице, играть с мячом, чувствовать ласку хозяина. А что ему нужно для счастья? Тусоваться с друзьями, не спать допоздна, смотреть кино, играть в приставку. Собаки живут настоящим, а он нет. Ему нужно было готовиться к экзаменам, от результатов которых зависело его будущее.

Сейчас он напоминает себе Соника: просто лежит, ни о чем не думает, лежит и ждет, хотя не совсем понятно, чего именно. Краем глаза он замечает движение в дверях палаты и поворачивает голову. Там стоит невысокий мужчина средних лет, на нем деловой костюм и кожаные ботинки. Мохаммед не знает, кто это, но все же продолжает наблюдать за ним. Он смутно подмечает, что незнакомец обводит печальным взглядом лежащих на койках пациентов. Это явно посетитель, который ищет среди больных своего близкого человека. Врачи держатся гораздо увереннее. В тумане мыслей Мохаммеда всплывают два новых чувства, но в отличие от остальных они не исчезают, а сплетаются воедино, проникают в самое нутро и отравляют душу. Это сожаление и разочарование.

Он отворачивается от двери и закрывает глаза, вполуха слушая, как эхо шагов незнакомца гулко разносится по палате. Это тебе не медсестры в легких туфельках. Звук становится все громче и громче, потом вдруг раздается тихое покашливание.

– Мохаммед?

Мохаммед открывает глаза. Невысокий мужчина стоит у его кровати, засунув руки в карманы. Он нервничает, но в его взгляде читается решительность. Выдающийся нос, волевой подбородок, глубоко посаженные глаза – черты лица кажутся Мохаммеду знакомыми, но он слишком устал, чтобы думать об этом.

– Да, я Мохаммед. А кто вы?

– Не возражаете, если я…

Он указывает на стул у кровати, и, не видя причин ему отказывать, Мохаммед кивает.

– Я Стив, – говорит мужчина, одергивает плотные брюки и присаживается на стул. Коренастый, но скорее мощный, чем толстый, с горечью подмечает Мохаммед, невольно бросая взгляд на свои ноги под туго заправленным одеялом. – Стив Лэнг, отец Фредди.

Мохаммед смотрит на Стива широко раскрытыми от удивления глазами. В первые секунды он совсем теряется. Ему сказали, что Фредди погиб. Зачем же Стив Лэнг пришел в больницу? Если только… Проблеск надежды озаряет сердце Мохаммеда. Если только Фредди на самом деле не погиб. Может, врачи что-то перепутали? Может, он что-то перепутал? Может, он был не в себе и не понял слов медсестры? Может…

Лучик надежды гаснет, оставляя после себя пустоту. Нет никакой ошибки. Тогда, узнав правду, Мохаммед заплакал. Он плакал очень долго. Не только по Фредди и Питеру, но и по себе самому.

– Я принес тебе парочку журналов, шоколад и всякие сладости.

Порывшись в сумке, Стив выкладывает на прикроватный столик журналы о кино и музыке вместе с плиткой «Гэлакси», пачками «Скиттлз» и «Джелли Бебиз».

– Спасибо.

Они долго смотрят друг на друга, и обоим становится не по себе. Стив отводит взгляд, неловко поглаживая руками колени.

– Рад видеть, что ты… – Он резко качает головой, глядя на Мо. – Нет, приятель, извини. Я мог бы наплести тебе всякой ерунды про то, как хорошо ты выглядишь и прочую чушь, но я не такой. Я всегда называю вещи своими именами, и тебе наверняка уже надоело, что все вокруг сочувствуют, советуют думать о хорошем и тому подобное. – Он замолкает, но совсем ненадолго, и Мо не успевает ему ответить. – Правда в том, что произошедшее с тобой, Питером и моим Фредди – это какой-то треклятый фарс. Игра судьбы. Этого не должно было случиться, Мо. Не должно было, черт возьми.

К его глазам подступают слезы, и он сразу же отворачивается.

– Мне жаль. – У Мохаммеда перехватывает дыхание. – Мне очень жаль Фредди. Он был классным парнем.

– Именно так.

Стив вытирает слезы и смотрит на него, поджав губы.

– Я…

Слова застывают у Мохаммеда на языке. Ему хочется рассказать Стиву, как сильно он старается не вспоминать о его сыне, потому что каждый раз, думая о смерти Фредди, о том, что его друга больше нет, он ощущает себя совершенно оторванным от реальности, летящим где-то высоко над землей, одиноким, напуганным и беспомощным. Он хочет поделиться этим со Стивом, но не решается. Ведь подобные вещи не принято говорить тем, кого едва знаешь.

Поэтому он продолжает так:

– …даже представить себе не могу, как вам сейчас тяжело.

Стив быстро кивает, и кажется, что боли в его взгляде становится меньше. Теперь их разговор перешел в русло учтивых выражений и дежурных фраз.

– Понимаешь, Мо, я пришел расспросить тебя о произошедшем. Без излишних подробностей, – быстро добавляет он, чувствуя, что Мо становится не по себе. – Я не буду задавать вопросов об аварии. Это было бы жестоко, приятель, а я не жестокий человек. Не хочу, чтобы ты переживал все снова. Если только…

Стив замолкает.

Сердце Мо готово выскочить из груди.

– Что?

– Если только ты не станешь свидетелем на суде, но, судя по разговору с твоими родителями, тебя вряд ли выпишут к этому времени. – Он ухмыляется. – Извини, приятель. Не хочу показаться черствым.

– Вы говорили с моими родителями?

– Да, твой начальник… Тим… не помню, как его там… дал мне их контакты. Ты же не в обиде, да?

– Нет, конечно, нет.

Снова повисает пауза. Стив откашливается:

– Мо, я хочу понять, что произошло в тот день. Знаю, полиция ведет расследование, но я делаю это для себя, для собственного спокойствия.

– Понимаю.

– Начнем с Анны Уиллис. Что можешь сказать о ней?

На долю секунды Мохаммед прикрывает глаза.

– А что именно вас интересует?

Стив приподнимает брови:

– Все, что только можно.

5

Анна

ЧЕРЕЗ ТРИ НЕДЕЛИ ПОСЛЕ АВАРИИ

14 марта, среда

За последние полчаса церковное кладбище превратилось из тихого оазиса спокойствия в самом сердце Западного Суссекса в пристанище горя. Перед моими глазами прошли, наверное, семьдесят, а может, и сто скорбящих, одетых в черное. Склонив головы и опустив глаза, они печально брели по гравийной дорожке от ворот к дверям церкви. Мой живот сердито урчит, и я прижимаю к нему кулак, чтобы он хоть ненадолго замолчал. Я снова забыла позавтракать.

После того как Бекка рассказала о смерти моих коллег, я не ела два дня. Разве я могла спокойно жевать хлопья и попивать чай, будто ничего не произошло? Разве я могла смеяться и болтать с медсестрами, когда Питер и Фредди лежали в морге? Я просто плакала. Плакала, плакала, отмахивалась ото всех, кто приходил навестить меня, зажмуривалась, лишь бы только не видеть на их лицах сочувствия, которого я не заслужила. Только когда доктор Новак пригрозил, что мне установят питательную трубку, если я не начну есть, мне пришлось согласиться на половинку тоста.

– Анна. – Алекс касается моего плеча. – Нам пора идти. Сейчас уже начнут.

Я пятнадцать минут не могла выйти из квартиры и сесть в машину, а теперь, когда мы на кладбище, не хочу выходить на улицу. После аварии меня пугает все, что связано с вождением: скорость, близость других машин, повороты на круговых перекрестках. Я смогла доехать домой из больницы лишь потому, что всю дорогу не открывала глаз, а Алекс поставил на повтор мой любимый альбом. Я так вцепилась в ремень безопасности, что, когда мы наконец остановились у нашего дома, мои пальцы покраснели и онемели. Сейчас я прижимаюсь пылающей щекой к оконному стеклу. Оно холодит кожу, но внутри меня все по-прежнему горит и ноет от страха.

– Алекс, я не могу. Что… Что я скажу его родителям?

– То, что обычно говорят в подобных ситуациях: «Сожалею о вашей утрате» – и так далее и тому подобное. Можешь вообще промолчать. Анна, ты звонила им на прошлой неделе. Ты не обязана проходить через это снова.

Два дня я собиралась с силами, чтобы позвонить Морин и Арнольду Кроссам. Питер был моим подчиненным. С моей стороны было вполне логично им позвонить. Но именно я вела машину, которая вылетела с трассы, я убила Питера. Если бы я сосредоточилась на дороге, если бы смотрела по сторонам, а не пялилась на Фредди в зеркало заднего вида, то увидела бы громадный грузовик, который летел на нас со средней полосы. Какой-нибудь маневр мог бы нас спасти. И Питер был бы жив. Если бы я дала Фредди открыть окно, если бы меня не захлестнула злость из-за того, что он сказал обо мне накануне, тогда я не разрушила бы жизни трех человек и их близких.

Я позвонила родителям Питера по городскому. Ответил друг семьи. Он повторил мое имя так громко, будто решил объявить на весь дом. Повисла пауза, затем послышался тихий женский голос:

– Я не хочу с ней разговаривать.

Потом голос пожилого мужчины:

– Я поговорю.

Мне стало дурно. Это отец Питера. Когда он взял трубку и поздоровался, у меня пропал дар речи, я несколько секунд не могла вымолвить ни слова. Простите, наконец сказала я, а потом повторила еще раз и еще. Простите, простите. Я никогда себе этого не прощу. Наступило молчание, длившееся целую вечность, и я морально приготовилась к потоку обвинений. Я это заслужила.

Но Арнольд просто сказал:

– Мы скучаем по нему.

По моим щекам покатились слезы.

– Мы очень скучаем, – добавил он. – Каждый раз, когда звонит телефон, мы думаем, что это Питер, что он хочет узнать, не прошла ли спина у Морин, или попросить совета по садоводству. Иногда мы… – Его голос дрогнул, Арнольд закашлялся и громко шмыгнул носом. – Говорят, водитель, который наехал на вас, уснул за рулем. Дело не в алкоголе и не в наркотиках. Полиция считает, что это был микросон длиной не более тридцати секунд. Скажите, что Питер не страдал, – умолял он. – Просто скажите мне это.

– Анна. – Алекс легонько толкает меня локтем. – Ты слышала, что я только что сказал?

– Нет. Прости, я…

– Анна, они не винят тебя в том, что случилось. Никто не винит.

– А как же отец Фредди?

– Он злился. У него же сын только что умер. Прости, – быстро извиняется Алекс, когда я резко поворачиваюсь к нему. – Я знаю, знаю.

Я не выдержала бы два подобных разговора подряд, поэтому позвонила Стиву Лэнгу на следующий день. Когда я набирала номер, мои руки все еще дрожали, но я уже не испытывала такой паники, как накануне. Я знала, что меня ждет – отцовская боль, тоска, скорбь и неверие, – и решила, что в этот раз буду более поддерживающей. Расскажу, как сильно Фредди любили на работе, перечислю его достижения и терпеливо отвечу на любые вопросы, если Стив Лэнг захочет меня о чем-нибудь спросить.

Вот только Стив оказался совсем не таким, как Арнольд Кросс. Когда я представилась, он словно с цепи сорвался. Как я посмела позвонить ему, скорбящему отцу? Его сын погиб по моей вине – моей и компании, в которой я работаю. Есть ли у меня дети? Представляю ли я, через что ему пришлось пройти, видя, как сын умирает на его глазах? Я хотела извиниться, но он только сильнее разошелся. Водила ли я раньше машину в таких опасных погодных условиях? Нарушала ли я правила? Ловили ли меня за превышение скорости, выплачивала ли я кому-нибудь страховку? Мне оставалось только в ужасе смотреть на белую стену перед собой, пока он разражался гневной тирадой, изливая свою злобу и боль.

Я не стала звонить Мо или его родителям. Еще в больнице я спросила медсестру, можно ли воспользоваться инвалидной коляской и навестить его, но выяснилось, что он не хочет ни с кем разговаривать. Когда я снова спросила об этом через несколько дней, мне сказали, что Мо не желает меня видеть и не надо больше беспокоить его.

Голос Алекса возвращает меня к реальности:

– Прокурор не выдвинул против тебя обвинений. Он скорее упечет водителя грузовика.

– Может, Стив Лэнг был прав. Я никогда не водила в такой гололед и…

– Мы едем домой. – Алекс заводит машину. – Не стоило сюда приезжать.

Я кладу руку на руль.

– Нет! Я должна это сделать.

В церкви почти не осталось места, и нам приходиться ютиться у самого порога. Справа я упираюсь в Алекса, а слева меня постоянно толкает высокий лысый мужчина. Впереди все кутаются в пальто и шарфы, несмотря на оранжевый свет расставленных вдоль скамей газовых обогревателей. Тим, мой начальник, сидит неподалеку от меня, но я не могу отвести глаз от женщины в первом ряду. Я вижу только ее седые волосы, но, судя по тому, как печально она склонила голову на плечо сидящего рядом мужчины, это мать Питера. Меня снова накрывает чувство вины. Если бы не я, всех нас сейчас здесь не было бы, а Питер…

Двери церкви открываются, и у меня подкашиваются ноги. На пороге появляются шестеро мужчин с гробом на плечах. Тихие разговоры вокруг разом прекращаются, будто кто-то резко выключил звук. Алекс сильно сжимает мою руку и отступает назад, увлекая меня за собой и освобождая проход. Мне хочется перевести взгляд на Алекса, на свою обувь, куда угодно, только бы не смотреть на деревянный лакированный ящик, проплывающий мимо меня, но я не зажмуриваюсь, не опускаю глаза. Я должна воочию увидеть последствия своих действий. Это мой долг перед Питером. Но меня хватает ненадолго. Когда носильщики заворачивают в проход между рядами, я прижимаюсь к Алексу.

– Мне нужно на улицу, – всхлипывая, шепчу я. – Подышать свежим воздухом.

– Пойдем.

Я касаюсь его плеча.

– Нет. Я ненадолго. Хочу побыть одна.

Когда я отхожу от него и начинаю пробираться сквозь толпу, то ощущаю на себе тяжелый взгляд Алекса, но он не останавливает меня.

Выйдя на свежий мартовский воздух, я срываю шапку и душащий меня шарф, стягиваю пальто и глубоко вдыхаю полной грудью, чтобы перебить тяжелый, скорбный запах церкви. Внутри все немеет, к горлу подкатывает желчь, и на секунду мне кажется, что меня сейчас стошнит. Испугавшись, я стараюсь сдержаться, медленно дышу и поднимаю глаза на безоблачное серое небо. Меня отпускает, и я иду вглубь кладбища. Брожу среди могил, изучаю надписи и даты, смотрю на цветы – или на их отсутствие. Это отвлекает, но лишь отчасти. Когда я вижу могилы безвременно ушедших, мои мысли заполняют тоска и печаль. Одно из надгробий производит на меня особенно сильное впечатление. На камне высечены имена супругов Оукс: Джона и Элизабет. Он умер в пятьдесят девять, в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Она умерла на двадцать лет позже, в семьдесят шесть. Ниже: Альберт, Эмили, Шарлотта, Эдвард, Марта и Томас. Шестеро детей, и ни один из них не дожил до пяти лет. Могила старая и заброшенная, буквы покрылись мхом, а сидящий на надгробии ангел совсем облупился, его лицо стерлось от времени. Я пытаюсь отыскать на холодной и твердой земле какие-нибудь маргаритки или одуванчики, из которых можно было бы сделать букетик. Мое внимание привлекают несколько подснежников, склонившихся к корням дерева.

Я сажусь на корточки, протягиваю руку к цветку и вдруг замираю. За мной кто-то следит. Чей-то пристальный взгляд впивается мне в спину. Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть за надгробием очередного фотографа или одетого в черное журналиста с маской скорби на лице. Местная пресса добивается интервью со мной с тех пор, как меня выписали из больницы.

Но кто бы это ни был, он не собирается со мной разговаривать: я вижу, как фигура в черном скрывается за углом церкви. Я оставляю в покое кучку белых цветков – сама мысль о том, что они завянут на холодном камне, вдруг кажется мне ужасной – и иду за странным человеком. Когда я подхожу к усыпанному прошлогодней листвой крыльцу церкви, двери открываются, и наружу под звучные органные аккорды гимна «Бог создал все прекрасное»[213]213
  «Бог создал все прекрасное» (англ. All Things Bright and Beautiful) – религиозный гимн, который исполняют в англиканской и других христианских церквях.


[Закрыть] выскакивает Алекс.

Он пристально смотрит на меня.

– Ты в порядке?

– Нет, не совсем.

– Вернемся внутрь?

Я бросаю взгляд туда, где скрылась фигура в черном. Там никого нет. Только ряды каменных надгробий, старых и новых, а еще – о господи – глубокая яма и зеленая ткань, напоминающая мешковину. Яма для Питера. Алекс следит за моим взглядом и делает какое-то движение. На секунду мне кажется, что он протягивает ко мне руки. Но он лишь засовывает их в карманы.

– А здесь холодно. Ну что, домой?

Поеживаясь, он кивает головой в сторону машины.

Я в последний раз смотрю на яму и молча киваю, но Алекс уже идет к воротам.

Алекс сидит за рулем, склонившись над телефоном. Я тянусь к пассажирской дверце. Она, как и вся левая сторона машины, забрызгана грязью. Когда мы вернемся в Лондон, заплачу за парковку. Это меньшее, что я могу…

Оно настолько маленькое, что я с трудом его замечаю.

УСНУТЬ

Слово виднеется прямо над передним колесом. Кажется, кто-то намочил палец и сделал надпись поверх грязи.

– Алекс. – Я стучу по стеклу, и он отрывает взгляд от телефона. На его лице сначала читается удивление, потом раздражение. Я подзываю его одной рукой, другой показываю на машину. – Тут что-то странное.

Он тихо вздыхает и открывает дверцу.

– Ну что? – спрашивает он, выходя наружу.

– Около колеса что-то написано.

– Что?!

Его раздражение тут же сменяется злостью.

– Машина в порядке. Здесь просто странная надпись. Посмотри.

Алекс подходит и смотрит, куда я показываю.

– Уснуть?

Такого он явно не ожидал.

– Странно, правда?

– Ну да.

– Как думаешь, что это значит?

Он пожимает плечами:

– Что какому-то подростку было нечего делать? По крайней мере, это куда оригинальнее, чем «помой меня».

– Но это не смешно. Не остроумно. Это просто… какая-то бессмыслица.

Я оглядываюсь на церковь – у меня опять возникает ощущение, что за нами кто-то следит, – но двор все так же пуст.

– Вот именно. Так что волноваться не о чем. – Алекс обходит машину и открывает дверцу. Прежде чем сесть внутрь, он смотрит на меня и улыбается. – Да уж, после такого мне точно не уснуть, – смеется он. – Не уснуть. Поняла?

– Ага.

Я закрываю глаза и всю дорогу думаю о слове «уснуть» и о том, что оно может значить.