Текст книги ""Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Питер Джеймс

Соавторы: Эдогава Рампо,Стив Кавана,Кэрол О'Коннелл,Дональд Уэстлейк,Джой Эллис,Энн Кин,Келли Тейлор,Кит Даффилд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 176 (всего у книги 184 страниц)

18

Здесь я остановился и в прошлый раз, когда впервые поднимался по Футбридж-роуд. Теперь я сижу в «Вояджере», припаркованном у обочины, рядом с тем обломком каменной стены, где переводил дух в прошлое воскресенье. Я сижу, незамеченный, и наблюдаю, как К. Б. А. и его жена вбивают колышки, выносят ящики с рассадой, копают, сажают и разравнивают землю. Как же они увлечены садоводством.

И как же они верят в совместный труд. С этой точки, с высоты «Вояджера», я смотрю на невозделанный участок у их дома и вижу, как они работают вместе, передают друг другу рассаду и инструменты, разговаривают и иногда смеются. Они, черт возьми, раздражают меня.

Я приехал сюда незадолго до девяти утра, их еще не было на улице, но «Хонда-Аккорд» стояла на подъездной дорожке, точно так же, как в прошлое воскресенье. Около девяти тридцати они вышли, снова одетые для работы в саду, и копаются там все утро.

Это похоже на просмотр японского артхаусного кино: пара вдали, облагораживающая сад и не подозревающая, что с холма наблюдает бандит. На этот раз он не ждет возможности украсть урожай. На этот раз он ждет, когда муж и жена разойдутся, всего на несколько минут. Это все, что нужно.

Но этого не происходит. Аши взяли с собой беспроводной телефон, и дважды этим утром я видел, как жена отвечает на звонки. Один раз звонок был для нее, а в другой раз она передала трубку ему, но никто не направился к дому.

Вот что мне нужно – чтобы она зашла внутрь. Если это случится и я буду уверен, что она пробудет в доме какое-то время, то выйду из «Вояджера», возьму люгер из-под плаща на пассажирском сиденье, спущусь и застрелю К. Б. А.

Или почему бы одному из них не поехать на машине по делам? Если уедет он, я последую за ним и застрелю. Если уедет она, я спущусь к нему в сад – и застрелю.

Но ничего не происходит. Они продолжают трудиться на участке. День прохладный и облачный, и они этим пользуются, чтобы выполнить всю тяжелую, изнурительную работу.

Без двадцати двенадцать приезжает почтальон, молодой человек на маленьком зеленом универсале с наклейками «ПОЧТА США» на окнах. Полагаю, в наши дни это вторая или третья работа для многих подобных людей. Они трудятся почти все то время, что бодрствуют, но каждый день съезжают еще чуточку назад.

В «Алисе в Стране чудес» ведь было про что-то такое?

К. Б. А. с женой кладут инструменты и вместе идут к почтовому ящику. Они что, сиамские близнецы?

Я почти решаюсь застрелить обоих, но воспоминания о мистере и миссис Рикс удерживают меня. Что это был за ужас! Хватит и того, что я отниму у этой женщины мужа. Я не могу забрать и ее жизнь. Я должен дождаться своего часа.

Меня хорошо видно, поскольку я припарковался чуть выше по дороге, но никто из них даже не смотрит в мою сторону. Они поглощены друг другом. Он открывает почтовый ящик, вытаскивает маленькую стопку, часть передает ей, часть оставляет себе. Я вижу, как она что-то спрашивает, вижу, как он качает головой в ответ: сегодня насчет работы ничего нет. Затем они вместе поднимаются к дому, кладут почту на стол на боковом крыльце и возвращаются в сад.

Полпервого. Они сверяют часы и заходят внутрь, рука об руку. Обед. Конечно.

Я тоже голоден. Утром я заметил к северу от городка небольшой торговый центр с обширным садовым питомником и итальянским рестораном. Я жду две минуты, на случай если К. Б. А. отправится в магазин, но, когда он не появляется, еду вниз, а на Нью-Хейвен-роуд поворачиваю налево и съедаю не очень хорошую пасту карбонара в итальянском ресторане, запивая кофе.

Когда я возвращаюсь по Футбридж-роуд, они снова в саду, все еще вместе. Мне не хочется парковаться там же, где и утром, потому что рано или поздно они или соседи дальше по склону заметят меня. Я проезжаю еще четверть мили, останавливаюсь на обочине, чтобы свериться с дорожным атласом, и вижу, что ошибся в выборе пути. Дорога просто изгибается и уходит на юг, прочь от дома К. Б. А. Так что я разворачиваюсь и медленно еду обратно, вниз по Футбридж-роуд.

Да, вот они. Нет смысла сегодня наблюдать за ними. Они просто продолжат делать свою работу, а затем вместе зайдут в дом, и на этом все.

Значит, на этот раз не в четверг. Может, в пятницу.

Я съезжаю на Нью-Хейвен-роуд, поворачиваю налево, миную место, где не очень хорошо пообедал, – завтра, если буду в засаде, придется найти другое, – и направляюсь домой.

Одним странным преимуществом нашей размолвки с Марджори является то, что мне больше не нужно говорить ей, куда я еду. Мы почти не общаемся. Сегодня утром, после завтрака, я просто сел в «Вояджер» и вдавил педаль в пол.

Не нужно придумывать направления поездок, собеседования и поиски в библиотеке – это снимает часть нагрузки. Но не всю, конечно.

По дороге домой я не могу не сравнивать К. Б. А. и его жену со мной и Марджори. Правда, он не был без работы так долго, как я, и у него может быть гораздо более увесистая финансовая подушка. В его резюме не упоминались дети, и я не видел никаких признаков их присутствия у дома. Если подумать, их единение ассоциируется у меня с бездетными парами.

Дети – это главная статья расходов или одна из главных. Если у К. Б. А. и его жены нет детей и если у них больше сбережений, ведь он не был безработным так долго, как я (и ему еще нет пятидесяти, сукиному сыну, как он любит нам сообщать), то, естественно, он будет спокойнее относиться к ситуации, чем я могу себе позволить. Он будет более терпеливым, менее тревожным. Увольнение не сильно повлияло на его брак – пока. Но пусть посидит без работы два или три года, тогда посмотрим, останутся ли они в единении.

Что ж. Мы не будем проверять это, не так ли?

19

Вечером я никак не могу уснуть. Мы с Марджори ведем себя вежливо друг с другом, даже проявляем заботу, но нам не о чем говорить. Сегодня вечером мы вместе смотрели телевизор – в десять часов какие-то говорящие головы рассуждали о тысячелетии, – и мы оставили эту передачу по безмолвному взаимному согласию, но никто не комментировал увиденное, как раньше.

Мне не хватало этих маленьких насмешливых замечаний, и я уверен, Марджори тоже по ним скучала. Но нет никакой надежды, что кто-то из нас сможет прорваться через эту стену.

Лежать вместе в постели – мрак какой-то. Мы не прикасаемся друг к другу. Мы не признаем присутствия друг друга. Свет выключен, и, поскольку облака затянули небо, ночь очень темная. Мы лежим рядом, как посылки, ожидающие доставки, и какое-то время я не могу уснуть. Я не знаю, спит Марджори или нет, я только знаю, что бодрствую, и ум мечется туда-сюда.

Я думаю о многом. Я думаю о предстоящей работе в Аркадии. Я думаю об убийстве того парня, любовника, когда узнаю, кто он. Я думаю об обстоятельствах, которые привели меня сюда, на мой тернистый путь. И я думаю о тысячелетии.

Странно, да. Я никогда раньше не задумывался о том, что произвольная нумерация может оказывать на нас воздействие, но, видимо, это так. То, что первая цифра года меняется с 1 на 2 – осталось ждать меньше трех лет, – сильно влияет на умы и поступки людей, да и на само общество.

Это абсурд, конечно. В жизни не может быть более произвольного числа, чем номер года. Тот подсчет, что мы используем, начинается от рождения личности, чье существование под вопросом. И если Иисус все же существовал, то родился либо на четыре года, либо на шесть лет раньше даты, выбранной при вычислении. Так что даже если мы принимаем Христа – да, он Бог, да, он родился, да, мы ведем отсчет наших лет от его рождения, – даже тогда нынешний год не может быть 1997, как мы думаем. Нет, сейчас либо 2001, либо 2003 год; тысячелетие уже прошло, так что беспокоиться слишком поздно.

Китайцы считают, что год сейчас иной, евреи придерживаются еще одной версии нумерации. Но все это не имеет значения. Общепринятая в нашем обществе идея такова: мир очень скоро накроет магия числа 2000, и поэтому люди слегка сходят с ума.

В передаче сказали, что так было и в прошлый раз, тысячу лет назад. Возникали странные верования, случались массовые самоубийства, беспричинные миграции, всякая суета, толкотня – все потому, что приближался 1000 год.

Даже столетние юбилеи оказывают эффект, подобно тому, как, предположительно, действует полная луна. Но тысячелетняя отметка – это нечто серьезное.

Одна из причин, как говорилось в программе, заключается в том, что многие люди, даже умные, образованные, подкованные, глубоко внутри себя, на инстинктивном уровне, верят, что смена тысячелетий – это конец света. Они верят, что мир каким-то образом взорвется, исчезнет, расплавится, вылетит из Солнечной системы или сделает еще что-нибудь катастрофическое. Вот почему в настоящее время все больше и больше религиозного фанатизма, странных культов, групповых самоубийств. Тысячелетие шокирует нас, как высокочастотный звук – собаку.

Лежа в кровати и не в силах уснуть, я ловлю себя на мысли: не потому ли я остался без работы? Об этом не говорили в передаче; это моя собственная идея, только что пришедшая в голову. Но что, если это так? Все эти несгибаемые руководители, все эти бизнесмены, принимающие безжалостные решения, увольняющие сотрудников из процветающих компаний, разоряющие все до основания, игнорирующие ценность человека и свою собственную человечность, – что, если они, сами того не зная и не будучи способными принять эту мысль, поступают эгоистично, поскольку верят, что мир подходит к концу?

2000 год. И все останавливается.

Может, именно так и происходит. Это объяснение не хуже любого другого. Они пытаются привести дела в идеальный порядок перед концом света. Когда молот обрушится, когда мир замрет навсегда, они хотят оказаться в наилучшем положении.

Такой тип управления бизнесом, невиданный ранее, – увольнение продуктивных людей из продуктивных компаний – происходит из-за смены тысячелетия. Из-за 2000 года. Я без работы, потому что человеческий род сошел с ума.

С этой мыслью я засыпаю. И позже просыпаюсь от ужаса.

20

С трудом заставив себя подняться утром, я выезжаю поздно. Но в начале десятого я наконец-то в пути. Сворачиваю на Футбридж-роуд без четверти десять.

После всех трудностей с засыпанием – мысли долго не давали покоя – я внезапно проснулся посреди ночи в кромешной тьме. Облака затянули небо – и даже сейчас, днем, все еще пасмурно, но без намека на дождь. Я очнулся в этой черноте, охваченный внезапным ужасом.

Сначала я не мог понять, что меня так напугало, и неподвижно лежал на спине, уставившись в черную пустоту, прислушиваясь к тишине дома, пока пытался побороть панику и разобраться, в чем проблема. И наконец это удалось – я понял, что так напугало и вырвало меня из сна. Я испугался себя самого.

Тот парень, любовник Марджори. Каким-то образом в моем сознании появился тот парень, вернее идея парня. Я до сих пор не знаю, кто он. Но этот образ кружился в спящем мозгу вместе с мыслью, что я убью его, когда выясню подробности. И насколько легкой была эта мысль, настолько непохожей на гневное: «Я мог бы убить его!» или «Я убью этого типа!»

Я думал совсем не так. Я совершенно спокойно сказал сам себе: «Окей, он представляет проблему, значит, я убью его». И я абсолютно серьезно так думал. Абсолютно.

И именно поэтому я проснулся в ужасе: «Кем я становлюсь? Кем уже стал?»

Я не убийца. Я не убийца, никогда им не был и не хочу быть таким – бездушным, безжалостным и пустым. Это не я. То, что я делаю сейчас, было навязано мне логикой событий – логикой акционеров, руководителей, продажников, трудовых ресурсов, миллениума – и в конечном счете моей собственной логикой.

Покажите мне альтернативу, и я ее приму. То, что я совершаю сейчас, – ужасно, трудно, страшно, но я должен это делать, чтобы спасти собственную жизнь.

Если я убью того парня, это будет нечто иное. Не совсем обыденное, но нормальное. Как будто убийство стало для меня привычным способом решения проблемы. Все просто: я убиваю человека.

Легкость, с которой пришла эта мысль – «убить его, почему бы и нет», – вот что пугает, вот что страшит. Я приютил вооруженного и опасного человека, безжалостного преступника, монстра, и он внутри меня.

Это еще одна причина, почему я должен довести план до конца как можно скорее. Я не могу позволить происходящему затягиваться. Оно меняет меня, и мне не нравятся эти изменения. Чем скорее дело будет завершено и я окажусь на той работе в Аркадии, тем скорее эти изменения начнут исчезать, как жир, тающий, когда садишься на диету.

Вот почему я просто не могу вечно мириться с тем, что Аши всегда вместе. Им скоро придется разлучиться… так или иначе. Меня ужасает перспектива убить жену, и это чувство очень похоже на панику, вызванную решением убить любовника Марджори, но куда хуже оставаться в этом болоте, навсегда измениться под его влиянием, стать кем-то, кого я не смогу выносить.

Так что сегодня утром, по пути в Дайерс-Эдди, я отбросил сомнения. Это было нелегкое решение. Совсем не похожее на мысль разделаться с любовником, но твердое и непоколебимое. Если Аши стремятся каждую секунду каждого дня проводить вместе, им придется вместе и умереть.

Футбридж-роуд. Я поворачиваю направо, медленно поднимаюсь по пологому склону и первое, что замечаю, когда добираюсь до участка К. Б. А., – «Аккорда» нет на подъездной дорожке. Они уехали куда-то вместе? Будут отсутствовать весь день? Черт, нужно было встать раньше.

Я продолжаю медленно подниматься на холм. Жена в саду, в бледно-желтой футболке и белой повязке на голове. У нее планшет, и она, кажется, рисует. Полагаю, что это план сада – отмечает, где что находится.

Она здесь. «Аккорда» нет. Он его забрал. Черт, черт и еще раз черт! Если бы я только оказался здесь раньше, когда он уезжал.

Питомник. Эта мысль подобна вспышке. Садовый питомник внизу, в торговом центре, через парковку от итальянского ресторана, где я вчера ел. К. Б. А. там, я знаю, что он там.

Я разворачиваюсь на том же месте, что и в прошлый раз, и торопливо спускаюсь с холма. Встреча с К. Б. А. на обратном пути мне не поможет. Если уж я пересекусь с ним на дороге, это должно произойти, когда мы оба движемся в одном направлении, чтобы я мог поравняться и застрелить. Не столкнуться лоб в лоб.

И, конечно, если К. Б. А. за рулем, я не могу сделать с ним то же, что сделал с Эвереттом Дайнсом в Личгейте.

На повороте на Нью-Хейвен-роуд пробка. Почему именно левый поворот? Сначала машины едут с одной стороны, потом – с другой, затем снова с первой. Между потоками недостаточно места, чтобы проскользнуть, и я ежеминутно ожидаю, что одной из машин, приближающихся по главной дороге слева, окажется черная «Хонда-Аккорд».

Нет. Наконец-то появляется просвет, и я вырываюсь на Нью-Хейвен-роуд, поворачиваю налево и вливаюсь в поток. Тут всегда такие заторы по пятницам?

Затем еще один левый поворот, ведущий к торговому центру, где находится питомник, и мне снова приходится ждать. Я бью правым кулаком по рулю. Я знаю, что К. Б. А. там, я уверен в этом так же твердо, как если бы видел, что он заходил внутрь. И вот теперь в моем воображении он расплачивается за покупки, выходит к машине, садится в нее, выезжает и без труда поворачивает направо, пока я стою в пробке.

Новый просвет… я бросаюсь в него и выруливаю к торговому центру.

Кажется, что бо́льшую часть пространства занимает парковка, обрамленная рядом невысоких зданий. Питомник находится впереди слева, так что я направляюсь туда и медленно движусь вдоль рядов. Я знаю номер его машины.

И вот она. Черная «Хонда-Аккорд» ждет недалеко от входа в питомник. Я был прав.

Рядом с его машиной нет свободного места, но я вижу дородную женщину, которая загружает пакеты в зеленый «Форд-Таурус» в одном ряду с К. Б. А., примерно через три машины справа. Я подъезжаю туда, а она, как добропорядочная гражданка, ковыляет к одному из пунктов сбора тележек, подталкивая свою. Никто так не делает, леди. Все оставляют чертову тележку там, где разгружали, садятся в свою чертову машину и уезжают.

Я вижу только крышу «Аккорда». Машина все еще там. К. Б. А. рядом нет. По крайней мере, пока.

Женщина возвращается к машине, и на секунду наши взгляды встречаются. Я киваю и улыбаюсь, давая понять, что жду ее место, но она невозмутимо и не спеша продолжает путь. Я жду, пока она найдет ключи в торбе, что болтается на плече. Жду, пока она устроится за рулем именно так, и положит свою торбу на соседнее сиденье именно так, и поправит зеркало заднего вида, чтоб было именно так, и к тому времени я уже готов пристрелить ее и вернуться за К. Б. А. завтра.

У меня полно времени подумать об этом, пока я жду, когда же она, черт возьми, уберется отсюда. Что, если я и впрямь займусь чем-то подобным – стану расправляться с некоторыми особенно несносными людьми? Тогда убийство К. Б. А. предстанет как очередное звено в цепи. И если установят какую-то связь между К. Б. А. и моим первым «резюме», Гербертом Эверли, то гибель последнего сочтут просто работой некоего убийцы. Знаменитого серийного убийцы.

Люди в наше время интересуются подобными личностями. Появилось столько фильмов и романов, в которых почти все персонажи – серийные убийцы, словно это какое-то племя или братская организация вроде Ордена Лосей. Думаю, для сочинителей таких сюжетов главное преимущество героев-серийников в том, что не приходится ломать голову над их мотивацией. Почему один человек убил другого? В подобной истории задавать этот вопрос несправедливо, ведь ответ всегда один: он сделал это, потому что такова его сущность.

У меня есть мотив. У меня есть мотив и цель – конкретная категория людей, от которых нужно избавиться. А это значит, что если я не буду осторожен, то стану уязвимым. Какой-нибудь сообразительный детектив может выйти на мой след. Но если Эверли и К. Б. А. – мои единственные жертвы, убитые в Коннектикуте, – будут лишь частью общей истории, сходящей с рук серийному убийце, разве это не обезопасит меня?

И разве эта женщина в зеленом «Форде-Таурус» заслуживает того, чтобы жить дальше?

Она задним ходом выезжает с парковочного места. Она не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на меня. Она так никогда и не узнает, насколько была близка к смерти.

Я аккуратно паркую «Вояджер». Не выходя из салона, надеваю плащ, затем перекладываю люгер в правый карман. Это тот тип плаща, который мы в колледже называли «воровской прикид», потому что доступ в карманы есть как изнутри, так и снаружи. А значит, если засунуть руку в карман, она пройдет насквозь. Так я и делаю и держу люгер на коленях, не спуская глаз с «Хонды-Аккорд».

Серийный убийца. Странная мысль. Но я никогда не задумывался об этом всерьез.

Я жду минут десять и вижу его. Он катит перед собой тележку, груженную небольшими коробками и белыми пластиковыми пакетами с покупками, а сверху лежит большой мешок с торфом. «Аккорд» припаркован передом, так что К. Б. А. останавливается у багажника и открывает его, а я в это время выхожу из «Вояджера», держа люгер у правого бедра, и иду между машинами, пока не оказываюсь с ним в одном ряду. К. Б. А. всего в трех автомобилях слева от меня.

Он уже впихнул мешок с торфом и теперь размещает вокруг остальные покупки. Он наклонился вперед, голова частично скрыта под крышкой багажника, и перекладывает пакеты с места на место.

Я останавливаюсь позади него. Спрашиваю:

– Вы мистер Кейн Аш?

Он поворачивается с вопросительной улыбкой.

– Да?

– Я так и знал, – говорю я. Вынимаю люгер из-под правой полы плаща – тот сбивается вокруг запястья – и стреляю.

Пуля попадает не в глаз, а в правую щеку и разрывает ее. Плащ потянул мою руку вниз, всего чуть-чуть. Глаза К. Б. А. широко раскрыты; он падает навзничь и, наполовину оставшись в багажнике, обвисает на заднем бампере.

Это никуда не годится. Это грязно, кроваво, ужасно. И он жив. Я наклоняюсь ближе, приставляю дуло люгера к вытаращенному, испуганному правому глазу и стреляю снова. Голова К. Б. А. дергается, и теперь он, раскинувшись, лежит почти на спине, с широко раскрытым ртом и одним широко распахнутым глазом.

Я не спеша возвращаюсь к «Вояджеру». Сажусь, кладу люгер на колени и прикрываю полой плаща. Завожу машину, включаю заднюю передачу, покидаю парковку и уезжаю.

До самого дома движения на дороге почти нет.

21

Что ж, все было не так уж плохо.

И я хорошо выспался. Без сновидений – по крайней мере, ничего не помню, меня ничто не беспокоит, – и встал сегодня утром посвежевшим. Впервые за долгое время чувствую позитивный настрой.

Думаю, дело не только в том, что с Ашем все вышло проще и чище, чем с двумя предыдущими, – почти так же четко, как с первым. Думаю, сыграло роль и осознание того, что я наконец преодолел половину списка. А ведь нужно было отработать шесть резюме! Да, еще предстоит разобраться с Аптоном «Ральфом» Фэллоном, но на этом все и закончится, навсегда и навеки.

(Я буду знать заранее, как справляться с ситуацией, если что-то подобное снова возникнет на горизонте.)

Но теперь я отработал четверых, так что осталось всего трое, и это значительно поднимает настроение. Как будто прошел половину трассы в изматывающей гонке.

Кроме того, кажется, между мной и Марджори намечается оттепель. Ничего значительного, правда, никаких разговоров на эту тему, просто изменилась атмосфера в доме. Мы иногда общаемся о всяких пустяках. Не совсем как прежде, но близко к тому.

Эта перемена, возможно, произошла потому, что Марджори наконец рассказала правду, или хотя бы часть ее, и ей больше не нужно хранить тягостную тайну. (Если бы только для меня все могло быть так же просто.) А также, вероятно, потому, что я согласился пойти к психологу и первая сессия уже состоялась, сколь бы мало ни было достигнуто, и потому, что, похоже, консультации продолжатся.

И, пожалуй, самая веская причина в том, что перемена произошла во мне самом. Может статься, когда я был полон решимости убить того парня, любовника, – и даже не раздумывал над этим, а просто принимал этот факт как нечто неизбежное и неотвратимое… может, в то время я был собран и c подозрением относился к Марджори, следил за ней, вынюхивал, выискивал след добычи. А теперь, когда я себя раскусил и остановил, когда осознал, насколько ужасной была эта идея, и полностью от нее отказался, – может, Марджори чувствует во мне эту легкость и тоже успокаивается.

Длительная безработица – она калечит всех. Не только самого выброшенного за борт сотрудника, но и окружающих. Возможно, с моей стороны это некий снобизм – думать, что средний класс страдает больше, чем другие, потому что я сам принадлежу к среднему классу (и пытаюсь в нем остаться). Но я действительно считаю, что нам больнее, чем остальным. Люди на вершине и у подножия иерархии, богатые и бедные, привыкли к мысли, что жизнь – это постоянные горки: то у тебя все хорошо, то все плохо. Но средний класс приучен к неизменному положению вещей на протяжении жизни. Мы отказываемся от вершин, а взамен нам положена защита от падений. Мы отдаем свою лояльность компании, а она обеспечивает нам благополучие. И теперь этот договор нарушен, и мы чувствуем себя преданными.

Мы, в середине, должны были жить в безопасности, но что-то пошло не так. Когда бедняк теряет свою паршивенькую работенку, в которой у него все равно не было будущего, и вынужден снова жить на пособие, это воспринимается как нечто ожидаемое. Когда миллионер спускает состояние на новое провальное предприятие и внезапно становится банкротом – что ж, он всегда знал, что такая возможность существует. Но когда мы начинаем потихоньку терять доход – и это длится месяц за месяцем и год за годом, – и, похоже, уже никогда не вернемся к тому уровню обеспеченности, защищенности и самоуважения, которым наслаждались прежде, это выбивает из колеи. Выбивает нас из колеи.

И происходит вот что: поскольку мы – семейные люди, это рушит и наши семьи тоже. Дети становятся неуправляемыми (слава Богу, у нас с Марджори нет такой проблемы). Браки распадаются.

Хочу я, чтобы мой брак распался? Нет. Значит, я должен понимать: то, что происходит с нами сейчас, возможно лишь потому, что я так долго сижу неустроенным. Если бы я все еще трудился в «Халсион Миллс», у Марджори не было бы романа на стороне. Она не вкалывала бы на двух дурацких работах. Я не убивал бы людей.

Я не включал радио в «Вояджере», когда после обеда отвозил Марджори в кинотеатр на дневную смену кассиром. Мы разговаривали, и у нас случился настоящий диалог. Это было приятно. Мы обсуждали, не хотим ли посмотреть фильм, который сейчас идет в «Нью-Вэрайети», и она сказала, что постарается сегодня днем понять, стоит ли идти. И мы порассуждали об ужине – что будем есть, купить ли мне продукты, после того как я ее высажу, или нам лучше сходить в магазин позже, когда я заеду за ней. Мы не затрагивали ничего важного – деньги, работу, детей, брак, консультации, – но было достаточно и того, что мы просто поговорили.

А теперь я вернулся домой, сижу в кабинете и планирую следующий шаг. Осталось всего два резюме. Вот это поразительно. Какое облегчение.

Три недели назад я даже не был уверен, что смогу это сделать. Я боялся, что не справлюсь. Три недели назад. А кажется, будто прошла тысяча лет.

Я изучаю их, два последних резюме, пытаясь решить, кого взять первым, а кого – вторым. Я начну завтра: поеду по адресу, разведаю обстановку, посмотрю, как все осуществить.

Один из оставшихся находится здесь, в Коннектикуте, другой – в штате Нью-Йорк. И, конечно, Аптон «Ральф» Фэллон тоже в штате Нью-Йорк.

Самые легкие цели были в Коннектикуте. В Массачусетсе миссис Рикс усложнила ситуацию, а в Нью-Йорке мне пришлось сбить того несчастного машиной.

Возможно, это просто суеверие, но я думаю, что мне следует сначала разобраться с Коннектикутом. И тогда последние двое останутся в Нью-Йорке. А потом все закончится.