Текст книги ""Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Питер Джеймс

Соавторы: Эдогава Рампо,Стив Кавана,Кэрол О'Коннелл,Дональд Уэстлейк,Джой Эллис,Энн Кин,Келли Тейлор,Кит Даффилд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 173 (всего у книги 184 страниц)

13

Нью-йоркская платная автомагистраль – дорога с высокими тарифами. Она тянется на север от Нью-Йорка до Олбани, затем поворачивает на запад, в сторону Буффало. Там проходит к югу от реки Мохок и канала Эри. А к северу от реки и канала расположена государственная дорога № 5 – менее загруженная и более извилистая, но бесплатная. Я еду по трассе № 5.

Я никогда не был во Вьетнаме. До того как застрелил Герберта Эверли, я никогда не видел человека, умершего насильственной смертью. Меня раздражает, что Дайнс, старина Э. Б. Д., счел нужным указать прямо в резюме, что служил во Вьетнаме. И что? Мир, что ли, должен быть ему обязан спустя четверть века? Это какие-то особые заслуги?

Я проходил службу в Германии после учебки. Наш взвод связи разместили на маленькой базе к востоку от Мюнхена, на вершине высокого холма, поросшего соснами. Наверное, это было предгорье Альп. Нам почти нечем было заняться, кроме обслуживания радиооборудования – на случай, если русские все-таки нападут, во что большинство из нас не верило. Так что мои восемнадцать месяцев службы прошли в пивном тумане – вне части, в «Мутауне», как некоторые из нас называли Мюнхен. Не знаю почему.

«Мутаун». И пока парни во Вьетнаме называли километр «кликом»: «Мы в десяти кликах от границы», – мы в Германии по-прежнему говорили «К»: «Мы в десяти К от того милого гастхауза». Хотя вьетнамское влияние до нас доходило, и в Европе «К» тоже постепенно становились «кликами». Никто не хотел быть во Вьетнаме, но все хотели, чтобы их считали там побывавшими.

Как этот сукин сын, Э. Б. Д. Спустя двадцать пять лет он все еще тянет эту волынку.

В майский четверг ближе к полудню на трассе № 5 не так много машин, и я еду довольно быстро. Не так быстро, как фуры, которые время от времени вижу на платной магистрали через реку, но достаточно. Городки по пути – Форт-Джонсон, Фонда, Палатин-Бридж – замедляют меня, но ненадолго. А пейзажи прекрасны: река, извивающаяся среди холмов, сверкает на весеннем солнце. День выдался хорошим.

В основном слева от меня петляет природное русло, но некоторые участки явно созданы или изменены человеком – это остатки старого канала Эри. Штат Нью-Йорк больше, чем многие думают: от Олбани до Буффало добрых триста миль, и в годы становления Америки этот водный путь был главным доступом вглубь страны. Тогда, когда дорог почти не было.

В те времена большие корабли из Европы могли заходить в нью-йоркскую гавань, подниматься по Гудзону и разгружаться в Олбани. Оттуда речные суда и баржи перевозили товары и людей по реке Мохок и каналу Эри до Буффало, где могли выйти в озеро Эри, затем пересечь Великие озера, достичь самого Чикаго или Мичигана и даже спуститься по рекам на юг и оказаться на Миссисипи.

Несколько лет назад я смотрел какую-то передачу по телевизору, посвященную «переходным технологиям». Кажется, ведущий говорил о железных дорогах. Идея, как припоминаю, была в том, что переходная технология – это громоздкая старая система, которую люди использовали, прежде чем перешли к простому и разумному методу. И дальнейший рассказ был посвящен тому, сколько времени, усилий и средств было вложено в проекты, что были лишь временной мерой: каналы, железнодорожные мосты.

Но вот что я начинаю понимать: все является переходной технологией. Может быть, порой именно поэтому цели кажутся недостижимыми. Двести лет назад люди точно знали, что умрут в том же мире, в котором родились, и так было всегда. Но теперь – нет. В наши дни мир не просто меняется, он постоянно переворачивается с ног на голову. Мы как блохи, живущие на докторе Джекиле, который вечно пребывает в процессе превращения в мистера Хайда.

Я не могу изменить обстоятельства мира, в котором живу. Это карты, которые мне сдали, тут уж ничего не поделаешь. Все, на что я могу надеяться, – сыграть лучше, чем кто-либо другой. Чего бы это ни стоило.

В Ютике я сворачиваю на трассу № 8 на север. Она идет до самого Уотертауна и канадской границы, но мне туда не нужно. Я останавливаюсь в Личгейте.

Фабричный городок на реке Блэк-Ривер. Благосостояние покинуло этот город давным-давно, как только закрылось предприятие; очередная переходная технология. Кто знает, что производили в той громаде из кирпича, что теперь ветшает у реки. Сама река узкая, но глубокая и очень черная, ее пересекает дюжина маленьких мостов, каждому из которых не меньше шестидесяти лет.

На первом этаже старой фабрики еще сохранилась жизнь: магазины – антикварный, кофейня, лавка открыток – и краеведческий музей. Люди делают вид, что работают, когда работы нет.

В моем дорожном атласе не приведены улочки Личгейта. Я добираюсь до городка после часа дня, так что сначала обедаю в «Ред Брик Кафе», затерянном в углу старого фабричного здания, а затем покупаю карту местности в магазине открыток в том же квартале.

(Я знаю, что было бы проще спросить дорогу на Незер-стрит, но каковы шансы, что меня запомнят как незнакомца, спросившего дорогу на Незер-стрит как раз перед убийством на Незер-стрит? Думаю, весьма высоки. Перспектива увидеть себя по телевизору в виде художественной реконструкции со слов очевидцев меня не прельщает.)

По названию я бы предположил, что Незер-стрит[238]238
  Nether (англ.) – нижний, подземный.


[Закрыть] идет вдоль берега, в низине, но на карте вижу, что это улица, окаймляющая южную границу и уходящая на восток к реке. Когда я приезжаю туда, то вижу, что холм, на котором построен город, полого спускается к югу, и Незер-стрит проходит у подножия этого холма.

Это место – не пригород, не село, а самый настоящий город, и жилой район здесь старый и солидный, домам по сто лет, они построены еще тогда, когда фабрика что-то там производила. Это широкие двухэтажные здания на небольших участках, зачастую сложенные из местного камня, с просторными верандами и крутыми двускатными крышами – зимы здесь снежные.

Район возводили для менеджеров среднего звена с фабрики, хотя не думаю, что тогда их так называли. Но это определенно были бы они. Рядом селились владельцы магазинов и зубные врачи. Стабильная и комфортная жизнь на спокойной улице. Никто из этих людей ни на секунду не поверил бы, что мир, в котором они живут, – переходный.

Дом 264 похож на соседние – широкий, прочный, каменный. Здесь нет почтовых ящиков у дороги, но есть щели для писем во входных дверях или маленькие железные ячейки, висящие рядом. Почтальон ходит пешком. И у проезжей части – не обочина, а бордюр.

Вдоль дороги проложен тротуар, и когда я впервые миную квартал, отец учит свою напуганную, но решительную дочь кататься на двухколесном велосипеде. Я вижу их и думаю: «Только бы это не оказался Э. Б. Д.». Но в резюме он написал, что у него «трое почти взрослых детей».

У многих местных есть гаражи, построенные десятилетия спустя после возведения района, и большинство из них расположены неподалеку от домов, а не примыкают к ним. Хотя кое-где из-за суровых зим хозяева построили закрытые переходы.

У дома 264 отдельно стоящий гараж, старомодный, с двумя большими дверями, открывающимися наружу; сейчас они закрыты. Он находится с правой стороны дома и чуть позади него, туда ведет асфальтированная дорога, кое-где проседающая и давно требующая ремонта. На ней оставлена оранжевая «Тойота-Камри», выпущенная несколько лет назад. Никого вокруг дома не видно.

В трех кварталах дальше, у реки, Незер-стрит пересекает главную дорогу. Вот и заправочная станция. Я останавливаюсь, заполняю бак и звоню Э. Б. Д. с таксофона.

После третьего гудка отвечает мужской голос:

– Алло?

Стараясь звучать очень бодро и дружелюбно, я говорю:

– Привет, Эверетт.

– Да, здравствуйте, – отвечает он.

– Это Чак, – говорю я. – Черт возьми, Эверетт, я уж думал, никогда тебя не найду.

– Извините, – говорит он, – кто это?

– Чак, – повторяю я. – Эверетт? Это Эверетт Джексон?

– Нет, извините, – говорит он. – Вы ошиблись номером.

– Ах, черт, – говорю я. – Простите, виноват.

– Ничего страшного. Удачи, – говорит он.

Я вешаю трубку и возвращаюсь к «Вояджеру».

В этом районе с парковкой проблем нет. Я двигаюсь на запад, прочь от реки, и на моей стороне у бордюра занята лишь половина мест. На другой стороне, где расположен дом Э. Б. Д., не припарковаться, улица не настолько широкая. Ее, должно быть, спланировали еще до появления машин.

Лошадь: переходная технология.

Я выбираю место почти в квартале от 264-го, перед домом с табличкой «Продается» на газоне и без занавесок на окнах. Сегодня я не пытаюсь притвориться потенциальным покупателем, я просто не хочу, чтобы какая-нибудь домохозяйка разглядывала меня из-за жалюзи, гадая, кто это такой сидит в машине перед ее участком.

Э. Б. Д. дома. Рано или поздно он выйдет. Люгер лежит под плащом на пассажирском сиденье. Если Э. Б. Д. уедет на «Камри», я поравняюсь с ним на светофоре и застрелю из машины. Если он выйдет косить газон, я перейду улицу и застрелю его там. Так или иначе, когда он выйдет, я застрелю его.

По дороге сюда, все долгое время в пути, я ни разу не вспоминал об Э. Б. Д. или о том, что мне здесь предстоит сделать. Я просто размышлял об исторических силах и тому подобном. Но теперь, сидя в «Вояджере» и наблюдая за фасадом дома, я думаю только об Э. Б. Д. Быстро и чисто покончить с этим. Выбить из памяти дурной привкус истории с Риксами. Сделать все так просто, как с Эверли.

* * *

Без четверти четыре. Отец с дочерью и велосипедом давно ушли. Почтальон прошагал по кварталу, толкая перед собой трехколесную тележку с длинной ручкой. С запада набежали тучи, и в «Вояджере» стало прохладно.

Я терпелив. Я – леопард в тени валуна. Я могу оставаться здесь до самой ночи. А потом, когда стемнеет, если Э. Б. Д. так и не появится на крыльце, я отправлюсь за ним.

То есть обойду участок, загляну в окна, найду его и застрелю. Пробираться в дом я не стану, если только это не будет абсолютно необходимо, и то действовать буду с крайней осторожностью. У меня нет никакого желания наткнуться на его жену или трех почти взрослых детей.

Я подстроюсь под обстоятельства, но буду полон решимости…

Движение у дома 264. Дверь открывается, на нее падает тень от широкого козырька. Выходит мужчина, останавливается, чтобы окрикнуть кого-то внутри, захлопывает дверь, сходит с крыльца. Он замирает там, на выложенной сланцем дорожке, прорезающей газон, и смотрит наверх. Будет дождь? Он поправляет воротник ветровки, натягивает тканевую кепку пониже. Продолжает путь к улице, поворачивает и идет в мою сторону.

Да, это он, мой Э. Б. Д. Того же возраста, выходит из того самого дома. Он идет в мою сторону по дальней стороне улицы. Я могу взять люгер, прижать его к ноге, перейти проезжую часть, спросить дорогу. Он отвлечется, будет показывать, подняв голову, и я выстрелю в ближайший глаз.

Моя левая рука лежит на дверной ручке, правая тянется под плащ за люгером. В полуквартале от меня Э. Б. Д. останавливается и машет рукой в сторону одного из домов. Замирает. Что-то говорит.

Я хмурюсь, вглядываюсь и теперь вижу пару, сидящую на крыльце. Я не замечал их раньше. Они что, сидели там все это время? Освещение сейчас неверное, солнце скрылось.

Я не могу сделать это при свидетелях. Левая рука отпускает ручку, пустая правая выползает из-под плаща.

Э. Б. Д. касается козырька кепки и идет дальше. Он проходит мимо меня по другой стороне улицы, там нет припаркованных машин, которые могли бы загородить обзор. Он высокий, худощавый, с округлыми плечами. Его голова выдвинута вперед и вниз, так что при ходьбе он смотрит прямо на тротуар перед собой. Руки – в карманах ветровки.

Те люди на крыльце, пара, кажется. Они все еще там. Когда я заведу машину, они заметят меня. Я должен ждать здесь как можно дольше, я должен попытаться свести к минимуму любую связь между появлением Э. Б. Д. и отъездом моей машины.

Я вижу Э. Б. Д. в боковом зеркале, он неуклонно удаляется. Он уже более чем в квартале отсюда и не сбавляет шаг. Я могу рискнуть и на минуту-другую упустить его из виду.

Я завожу «Вояджер». Не глядя на людей на крыльце, направляюсь прочь от Э. Б. Д. Я еду бойко, но не лихачу; доезжаю до угла, где поворачиваю направо. Быстро миную квартал и снова поворачиваю направо, а затем в третий раз направо, что возвращает меня на Незер-стрит.

Лишь несколько основных улиц проходят здесь с севера на юг; остальные, включая ту, на которой я сейчас, упираются в Незер. Я останавливаюсь у знака «Стоп», затем поворачиваю налево, на Незер, и вижу Э. Б. Д., который все так же идет впереди.

Дальше по улице, справа, там, где я заправлялся и звонил, – перекресток с трассой № 8, моей дорогой сюда. По диагонали через трассу № 8 от заправки находится закусочная. Я могу припарковаться на ее стоянке и проследить за Э. Б. Д. оттуда. Далеко ли он может уйти пешком?

Я медленно проезжаю мимо него, а он просто методично идет, с целью, но без особой спешки. Я продолжаю путь.

Закусочная называется «Перелетная птаха»; перед ней – асфальтированная парковка, которая расширяется влево, в сторону от Незер-стрит, выходит на трассу № 8. На перекрестке светофор, и, когда я подъезжаю, для меня горит красный. Я останавливаюсь и жду.

В зеркале замечаю Э. Б. Д.: он идет позади меня, по диагонали через Незер-стрит, и продолжает приближаться.

Светофор загорается зеленым. Я поворачиваю налево, на трассу № 8, а затем направо, на парковку закусочной. Занимаю место в углу, откуда виден перекресток. Парковка почти пуста.

Я глушу двигатель и поднимаю взгляд: светофор снова загорается красным для трассы № 8, и Э. Б. Д. переходит дорогу. Он выглядит так, будто направляется ко мне.

Нет. Он идет в закусочную. Он пересекает парковку, поднимается по трем кирпичным ступеням, заходит в застекленный вестибюль – построенный, скорее всего, из-за суровых зим, – и я вижу, как он толкает внутреннюю дверь и заходит в зал.

Хорошо. Это легко. Он пришел сюда для перекуса или позднего ланча. Когда он закончит и выйдет в вестибюль, я замечу его. У меня будет время завести двигатель, опустить стекло, взять люгер. Он начнет спускаться по кирпичным ступеням, а я подъеду и остановлюсь перед ним. Окликну по имени и, когда он посмотрит на меня, застрелю.

С парковки есть выезды и на Незер-стрит, и на трассу № 8. Как только с Э. Б. Д. будет покончено, я выберу путь – в зависимости от того, куда загорится зеленый свет, – и направлюсь прочь по восьмой трассе. Ни один свидетель не поймет, что произошло.

Я буду дома к одиннадцатичасовым новостям.

* * *

Без десяти пять. Он пробыл там почти час. У него там что, девушка? Сколько еще мне придется ждать? Как долго можно сидеть в закусочной посреди дня? У него не было с собой газеты, но, полагаю, в кармане ветровки мог лежать роман в мягкой обложке. Может, его жена занимается уборкой, и он согласился не появляться дома несколько часов.

Мне нужно выяснить, что происходит. Я убеждаюсь, что люгер полностью скрыт плащом, затем выхожу из «Вояджера» и обнаруживаю, что день стал промозглым; резкий ветер несется по Незер-стрит с запада. Я запираю машину и вхожу в закусочную. Э. Б. Д. там нет.

На мгновение меня охватывает безумная растерянность, прямо как в мелодраме. Он проскользнул через черный ход в ожидающую машину и умчался…

Куда? На свидание с той самой девушкой, которую я ему мысленно приписал? Он грабит банки, пока ждет новую работу? (Я и об этом думал.)

Он охотится за мной?

Все это абсурд. Он, без сомнения, в туалете – я вижу указатель налево. Сам же иду направо, нахожу место у стойки, достаю меню из металлической подставки.

В заведении всего пять человек: трое одиночек пьют кофе за стойкой, и пожилая пара ужинает в кабинке. Я размышляю: когда он выйдет из туалета, почему бы просто не застрелить его здесь? Кто сможет опознать меня, будучи в шоке от внезапности происходящего? Мне придется пройтись к «Вояджеру», взять люгер, надеть плащ – сейчас достаточно прохладно, – затем вернуться и, когда он выйдет, покончить с ним.

Нет. Подожди. Подожди, пока он снова сядет, где бы он ни сидел, это будет лучше всего.

Он появляется из-за качающейся двери за стойкой. На нем зеленый фартук, и он несет тарелку с рыбой и картошкой фри, которую ставит перед посетителем слева от меня.

Он здесь работает.

Я так потрясен, что остаюсь на месте, когда он подходит ко мне.

– Добрый день, – говорит он. У него приятная улыбка. Он выглядит славным малым, с честным взглядом и непринужденными манерами.

Менеджер среднего звена, а работает за стойкой в закусочной. Так не покрыть ипотеку за дом в трех кварталах отсюда. Уверен, эти смены помогают – как помогают дни, которые Марджори проводит в офисе доктора Карни, – но недостаточно. И перебиваться здесь не то же самое, что вернуть свою настоящую жизнь.

Я все еще в ступоре. Не знаю, что делать, что думать, что сказать, куда смотреть. Он продолжает улыбаться мне:

– Вы уже определились?

– Пока нет, – говорю я и запинаюсь. – Дайте мне минутку.

– Конечно. – Он проходит дальше вдоль стойки, чтобы спросить другого посетителя, не хочет ли тот долить кофе. Ответ – да, и Э. Б. Д. тянется за стеклянным кофейником.

Не узнавай их. Так я сказал себе, когда начал это. Даже до того, как начал. Не узнавай их, иначе будет гораздо сложнее сделать то, что должен. Сделать то, что должен, станет невозможно.

Он – работник за стойкой в закусочной. Вот кто он. Я не знаю его, мне не нужно знать его, я не собираюсь знакомиться с ним.

Он возвращается.

– Определились?

– Я… э-э-э… я возьму сэндвич с беконом, салатом и помидором. И картошку фри.

Он ухмыляется.

– Сэндвич подается с картошкой, – говорит Э. Б. Д. – У нас тут все первоклассно. Идет с картошкой, капустным салатом и маленьким кусочком соленого огурчика. Годится?

– Звучит неплохо, – говорю я.

– И кофе?

– Да. Совсем забыл. Верно. Кофе.

Он уходит на кухню, а я пытаюсь взять себя в руки. Он пока ничего не заподозрил, или, по крайней мере, ничего, что не списал бы на дорожную усталость, результат многочасовой езды за рулем в одиночестве.

Но что теперь делать? Когда закончится его смена? Мне придется сидеть в «Вояджере» на парковке восемь часов? Шесть? Двенадцать?

Он выходит через качающуюся дверь, идет за чашкой с блюдцем, ложкой и стеклянным кофейником, приносит все это мне, наливает кофе.

– Молоко и сахар там, на стойке.

– Спасибо.

Он ставит кофейник на электрическую конфорку, пока я добавляю в чашку молоко. Затем возвращается, облокачивается на рабочую стойку позади себя, скрещивает руки на груди, дружелюбно улыбается и спрашивает:

– Проездом?

Мне ненавистно смотреть на него, разговаривать с ним, но что еще я могу сделать?

– Ага, – говорю я. – В общем-то, да. – Затем приходит осознание, что так просто не отделаюсь, и я спрашиваю: – А где-нибудь поблизости есть мотель?

– Сетевых нет, – отвечает он. – Во всяком случае, рядом.

– Мне не нужна сеть. Я не очень-то люблю сети.

– Я тоже, – говорит он. – Такое чувство, будто в них нет человеческого тепла.

Черт побери, мне не нужно человеческое тепло между нами, но что я могу поделать?

– Верно, – соглашаюсь я, просто надеясь прекратить разговор.

Он расцепляет руки, указывает в сторону, вправо от меня, подняв голову. Я смотрю на его ближайший ко мне глаз. Жаль, что у меня нет с собой люгера, жаль, что я не могу покончить с этим прямо сейчас.

– Примерно в миле с четвертью к югу, – говорит он, – по трассе № 8 есть место под названием «Доусонс». Я сам, конечно, там не останавливался, я же местный, но говорят, ничего.

– «Доусонс», – повторяю я. – Спасибо.

Я отвожу взгляд, но чувствую, как он изучает меня и что-то обдумывает. Он спрашивает:

– Ищете работу?

Удивленный, я снова смотрю на него, и он излучает настолько естественное участие, что я говорю правду:

– Да, ищу. Как вы догадались?

– Я через это прошел. – Он пожимает плечами. – В общем-то, все еще прохожу. Я вижу это по человеку.

– Нелегко, – говорю я.

– По крайней мере, в наших краях, – добавляет он. – Мне жаль, но у нас просто ничего не происходит. – Он жестом обводит свое рабочее место, свою сторону стойки. – Мне повезло устроиться сюда.

Это возможность получить ответ на вопрос. Я спрашиваю:

– Вы работаете полную смену?

– Почти, – говорит он. – Восемь часов в день, четыре дня в неделю. С четырех до полуночи.

Восемь часов. С четырех до полуночи. Он выйдет в полночь. В темноте я не увижу его лица, он предстанет для меня незнакомцем. В темноте я застрелю его.

– Что ж, это хоть что-то, – говорю я, имея в виду работу.

Он ухмыляется, но качает головой.

– Не по моей части, – говорит он. – Я отдал двадцать пять лет бумажному бизнесу.

Притворяясь, что не знаю, о чем он, спрашиваю:

– Газеты?

– Нет-нет. – Он смеется и качает головой. – Производство бумаги.

– А.

– Я был продавцом, а потом менеджером, – уточняет он. – Годы провел в белой рубашке и галстуке. А потом в один прекрасный день меня вышвырнули.

– Бывает, – говорю я, и с кухни доносится звонок. – Со мной тоже такое случилось, – вдруг добавляю, хотя мне не стоит затягивать этот разговор, действительно не стоит.

– Это, наверное, ваш, – говорит он, имея в виду подоспевший заказ, и уходит, а я использую эту минутную передышку, чтобы сказать себе, что не должен расслабляться и позволять нам быть просто собеседниками, болтающими о мировых новостях. Я должен сохранять дистанцию; ради собственного рассудка – я должен сохранять дистанцию. Ради моего будущего. Ради всего.

И помимо прочих соображений, я уже солгал ему, притворился, что ничего не знаю о бумажной промышленности, чтобы он не задумался о причинах моего появления здесь – появления парня с точно такой же трудовой биографией. Но это значит, что мне не стоит продолжать разговор. Что я буду делать, выдумывать какую-то совершенно новую историю о совершенно иной отрасли?

Он возвращается с моим сэндвичем и всеми добавками на толстой овальной фарфоровой тарелке и ставит ее передо мной.

– Долить?

Моя чашка с кофе наполовину полна.

– Пока нет, – говорю я. – Спасибо.

– В любой момент.

Он уходит заниматься другими посетителями, а я жую сэндвич. Я не голоден, отчасти потому, что ел всего четыре часа назад, но в основном из-за ситуации. Я хочу оказаться подальше отсюда, на пути домой. Но мне нужно завершить дело – и только тогда я смогу уехать.

Он возвращается, принимает прежнюю позу – скрестив руки на груди, прислонившись к рабочей стойке.

– А вы в какой области работали? – спрашивает он.

Я на секунду впадаю в панику, но затем говорю:

– Канцелярские товары. – Потому что я кое-что помню об этой отрасли с моих первых лет на должности продавца в «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». – Блокноты, бланки заказов, бухгалтерские формы, вроде того. Я был в среднем звене, управлял производственной линией. – Затем я выдавливаю смешок и говорю: – Кто знает, может, мы закупались у вас, ребята.

– Не у нас, – говорит он. – Мы занимались специализированной бумагой, для промышленного применения. – Снова ухмылка, снова покачивание головой. – Тоска смертная – для всех, кто не в теме.

– Вы, наверное, скучаете по работе, – говорю я, ведь знаю, что это так, и не могу удержаться.

– Скучаю, – соглашается он, но затем пожимает плечами. – Это просто преступление, что творится в наши дни.

– Вы имеете в виду увольнения?

– Сокращения, уменьшение штата. Все эти вонючие эвфемизмы, которые они используют.

– Мне сказали, – говорю я, – что моя должность «лишилась перспектив развития».

– Неплохо, – кивает он.

– Мне стало легче, – говорю я. Я держу сэндвич, один треугольный кусок, но не ем.

– Знаете, я много думал об этом, – говорит он. – Последнюю пару лет не было других дел, кроме как думать, и я считаю, что общество сошло с ума.

– Все общество? – Я пожимаю плечами. – Я-то думал, дело только в начальстве.

– В том, что начальству многое позволяется, – говорит он. – Знаете, первобытные народы Азии и другие подобные оставляли младенцев на склонах холмов умирать, чтобы не кормить и не заботиться. Или, например, предки эскимосов высаживали на айсберги стариков, чтобы те уплыли и умерли, потому что племя больше не могло ухаживать за ними. Но наше общество – первое, которое берет самых продуктивных людей, в расцвете, на пике возможностей, и выбрасывает за борт. Я называю это безумием.

– Думаю, вы правы.

– Я рассуждаю об этом постоянно, – кивает он. – Но что поделать? Не представляю.

– Тоже сойти с ума, полагаю, – говорю я.

Он широко ухмыляется в ответ.

– Покажите мне как, – говорит он, – и я это сделаю.

Мы вместе посмеиваемся, и он уходит, чтобы пробить на кассе счет пожилой паре.

Пока его нет, я заставляю себя съесть бо́льшую часть еды и допить кофе. Я не могу больше продолжать этот разговор, просто не могу.

Когда я вижу, что он возвращается, то кручу в воздухе рукой – подсказываю, что хочу счет, – поэтому он разворачивается, идет за блокнотом и подсчитывает.

Он явно хочет еще поболтать, но я едва отвечаю. Пусть думает, что я внезапно заторопился. Я оплачиваю и оставляю ему слишком большие чаевые, хотя это глупо. Я имею в виду, действительно глупо, с любой точки зрения.

Когда я выхожу, он кричит:

– Увидимся!

Я улыбаюсь и машу рукой.

По крайней мере, он не предложил мне переночевать у него.

* * *

Играет Good Vibrations – старая песня The Beach Boys. «Позитивные вибрации», и я плыву в стеклянной лодке по светящемуся желто-зеленому морю, похожему на средство для мытья посуды, это ужасно грустно, я все время очень грущу, а потом просыпаюсь и обнаруживаю себя в мотеле «Доусонс». Радио включилось в 23:30, как я и настроил. Я встаю, выключаю его и иду в ванную, чтобы помочиться, почистить зубы, умыться и приготовиться к убийству Э. Б. Д.

Мотель «Доусонс» – милое старомодное заведение со стенами из сучковатой сосны, рюшами на абажурах и темным деревянным полом, который скрипит под ногами. В гардеробе вместо двери – занавеска с зеленым узором «пейсли», а внутри на трубе висит множество металлических вешалок. Сантехника старомодная и очень шумная.

В конторе днем я заметил стойку с брошюрами о лыжном спорте, но в это время года они едва ли востребованы. Пожилой управляющий обрадовался при виде постояльца и еще больше – при виде наличных. «Я не очень-то люблю эти кредитные карты, – сказал он мне, – но, полагаю, они теперь надолго».

Наличные: переходная технология.

Я слышу мерный стук по крыше мотеля. Выйдя из ванной, отпираю входную дверь и вижу, что на улице нет ветра и идет дождь, он льется отвесно, причудливыми узорами размывая дорожную грязь на «Вояджере».

Я закрываю дверь и одеваюсь, но не собираю вещи, потому что рассчитываю вернуться сюда, после того как все сделаю. 23:47 – показывают красные цифры на радио-будильнике. Я надеваю плащ и тканевую кепку, очень похожую на кепку Э. Б. Д. Достаю люгер из дорожной сумки и кладу его в карман плаща.

Дверь в мотеле старомодная, и мне приходится запирать ее металлическим ключом. К счастью, здесь есть навес, так что, пока вожусь с замком, не промокну. Я оставил свет в номере включенным, и его мерцание за оконными шторами придает комнате теплый, уютный вид. Я буду рад вернуться сюда.

Перед мотелем припаркованы всего два автомобиля, оба стоят капотами к номерам, где спят владельцы. Один – пикап из Пенсильвании; думаю, что хозяин – рабочий, плотник или кто-то вроде того, ищет место на стройке. Не знаю, почему я прихожу к такому выводу; наверное, просто приятно придумывать истории об окружающих. Изобретать общество.

Другой автомобиль – фургон, переоборудованный под небольшой кемпер. Номерной знак – из Флориды, и я предполагаю, что это пенсионеры. В их жизни больше нет потрясений: зимовка во Флориде, а когда там становится душно и противно – поездка на север. Неплохо.

Но такой быт не для меня, пока еще нет, даже если бы я мог себе его позволить. А я не могу. Один Бог знает, заживу ли я так на пенсии.

Я еду на север, обратно к Личгейту. Машин совсем нет, и огней почти не видно. Дождь ровный и довольно сильный. Он меня замедляет, но, когда я подъезжаю к светофору на Незер-стрит, еще только без пяти двенадцать. И, конечно, красный загорается как раз передо мной.

Заправочная станция слева закрыта, но закусочная впереди справа еще работает. И по дальней стороне перекрестка, сгорбившись под дождем, одетый не по погоде, в ветровку и тканевую кепку, улицу переходит Э. Б. Д.!

Черт! Черт бы его побрал, он уходит раньше! Я же приехал вовремя, черт возьми!

Все должно было быть так просто. Я бы выключил фары, заезжая на парковку. Я бы подождал у входа, увидел бы, как он минует вестибюль, и подъехал. А когда он спускался бы по кирпичным ступеням, я высунул бы люгер в окно и застрелил его. И все.

Но он уже уходит, он уже далеко от закусочной, он уже перешел перекресток и идет по Незер-стрит прочь от меня, сунув руки в карманы ветровки, шагает быстро из-за дождя, движется по правой стороне улицы мимо припаркованных машин, и остается три квартала до его дома на левой стороне.

А этот чертов светофор все еще горит красным передо мной. Вот-вот переключится: желтый для Незер-стрит. Вокруг по-прежнему нет машин, никого не видно, вообще ни души на улице в этот дождь.

Я выключаю фары. Теперь я черен, как сама ночь, и, когда передо мной загорается зеленый, я поворачиваю.

Он движется быстро. Выстрел будет трудным: вправо из левой стороны машины, будучи за рулем, в человека в темноте, идущего под дождем. Ужасно будет промахнуться, спугнуть его, заставить бежать, позволить ему скрыться – он тут же позвонит в местную полицию. (Э. Б. Д. вспомнил бы о телефоне, не растерялся бы, как Рикс, я в этом абсолютно уверен.)

Впереди, лишь мельком оглянувшись, Э. Б. Д. выходит из-за припаркованных машин и идет по диагонали, пересекая улицу. И теперь я знаю, что должен сделать.

Я резко жму на газ. «Вояджер» устремляется вперед. Э. Б. Д. – темная масса на фоне еще более темной ночи, все вокруг смутно поблескивает от дождя, кроме его мокрой ветровки и мокрой тканевой кепки. «Вояджер» бросается на него, как лиса на крота.

Он чувствует меня. Он оборачивается. Слишком темно, чтобы разглядеть лицо, но я могу представить выражение, и затем он пытается отскочить влево, и «Вояджер» врезается в него. Но он успел прыгнуть, так что тело не уходит под машину, а прилипает к ней, прямо передо мной, почти ударяясь о лобовое стекло, и свисает, как мертвый олень, привезенный домой ликующим охотником.

Я жму на тормоз изо всех сил, и Э. Б. Д. соскальзывает вниз по капоту. Я вижу, как его руки цепляются, ищут опору, но ее нет. Машина все еще движется, хотя и медленнее, и он уходит под нее, и я чувствую тяжелые толчки, когда переезжаю его.

Теперь я останавливаюсь. Включаю фары и переключаю передачу, чтобы зажглись фонари заднего хода, и я вижу его трижды, во всех трех зеркалах: в салонном, в левом боковом и в том, что справа, – я вижу его в трех ракурсах, и во всех трех он движется.