Текст книги ""Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Питер Джеймс

Соавторы: Эдогава Рампо,Стив Кавана,Кэрол О'Коннелл,Дональд Уэстлейк,Джой Эллис,Энн Кин,Келли Тейлор,Кит Даффилд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 138 (всего у книги 184 страниц)

Человек с самого дна

В тот раз человек, известный нам под вымышленным именем Хаями Сокити, одетый в мышино-серый костюм и того же цвета пальто и кепку, шагал по лабиринту черного рынка, какие еще сохранились на оживленных торговых улицах токийских окраин. Мелкие, замызганные, разоряющиеся питейные заведения с узкими фасадами теснились вплотную одно к другому, повсюду слышались зазывные и непристойные голоса подозрительно набеленных женщин.

Внезапно из двери одного такого заведения прямо под ноги Хаями с пугающей скоростью выкатилось нечто, похожее на огромный ком тряпья.

– И чтоб больше не смел тут болтаться! Ясно тебе, пропойца нищий?

Недалекий с виду парень в джемпере выкрикнул это, сплюнул и вернулся в заведение.

Выкатившимся из заведения комом драного тряпья оказался человек с виду лет пятидесяти пяти или шести. Его изношенный грязный китель цвета хаки был распахнут на груди, открывая взгляду бурый шерстяной жилет сплошь в дырах. Штанины черных суконных брюк обтрепались по низу, облезлые сандалии на деревянной подошве слетали с ног.

Отросшие волосы с проседью были растрепанными, небритое лицо лилового с чернотой оттенка синяка – толстым, и даже эта одутловатость внушала сочувствие, почему-то придавая ему вид добродушного любителя выпить. Он так и лежал там, где свалился, что-то недовольно бурча себе под нос и не собираясь подниматься. По-видимому, на это ему не доставало сил. А может, его избили слишком жестоко.

Хаями остановился и постоял некоторое время, но никто не подходил помочь лежащему встать. Прохожие, словно представители инопланетной расы, как ни в чем не бывало шли мимо. Не выдержав, Хаями подступил к груде грязного тряпья, сунул обе руки под мышки пьяницы и поставил его на ноги.

– Ну-ка, держись. Живешь-то где?

Его жалкий подопечный начал было что-то недовольно бубнить, но когда заметил, как достойно выглядит Хаями, на его лице отразился легкий испуг, а в словах наконец появился смысл:

– Обо мне не беспокойтесь. Я же изгой, вне людей. «Вне людей» значит «не человек». Вам этого не понять.

В его голосе проскользнул оттенок настолько щемящей грусти, что Хаями вдруг вздумалось попытаться исследовать этого немолодого человека. Само собой, оборванец, которого только что назвали нищим пропойцей, для вымогательства не годился. Но ведь и Хаями Сокити далеко не всегда прилагал усилия ради одного вымогательства.

Ведя оборванца под руку, Хаями двинулся прочь. Бремя оказалось нелегким. Его вусмерть пьяному подопечному не хватало сил идти самостоятельно, и он всей тяжестью повис на руке Хаями, обдавая его вонью скверной выпивки и немытого тела.

Пройдя насквозь черный рынок, они вышли на главную улицу к довольно просторному и недорогому бару, где устроились на складных матерчатых стульях в углу зала.

– Что пить будешь?

– Давай с-тю. Тю, тю, – заплетающимся языком заказал оборванец.

Хаями велел официанту в заношенном фартуке принести сётю и сакэ.

Когда выпивку принесли, оборванец жадно припал к своему стакану и единым духом отпил почти половину, пуская слюни. Потом вперился взглядом в остаток жидкости, и вскоре его красные, налитые кровью глаза неизвестно почему прояснились. Несмотря на сильное опьянение, новая порция спиртного, попав в его желудок, по всей видимости отчасти вернула ему жизненные силы.

– Так выходит, вы меня угощаете, – подчеркнул он, пытливо вглядываясь в лицо Хаями.

– Да, угощаю, пей, сколько хочешь. У тебя же вид такой несчастный.

– Эх, давненько мне не попадалось настолько отзывчивой молодежи. Ведь я же пьянчуга, вне людей. Вот никто и не имеет со мной дела.

В его глазах засветилась признательность, он расцвел добродушной улыбкой. Обросшее щетиной лицо стало безмятежным, как у бога Дайкоку.

Стакан он вскоре опорожнил, и на его лице возникло поистине отвратительное выражение жадной неудовлетворенности.

– А еще стаканчик? – заискивающе спросил он.

Новый стакан он опять опустошил наполовину, и с этого момента его взгляд стал каким-то отсутствующим, он впал в задумчивость. Некоторое время он был погружен в угрюмое молчание, но едва заморгал большими, налитыми кровью глазами (а глаза у этого оборванца были большие и круглые, как у Дандзюро), слезы полились ручьем, будто забил родник.

– Вы ведь выслушаете меня? Хочу вам кое-что рассказать. – Он простодушно, словно пес, склонил голову набок и уставился на Хаями.

– Угу, выслушаю. Ну, рассказывай.

Оборванец прищурил большие глаза и облизнул красным языком губы.

– Вот что я такое по-вашему, юноша?.. Да, я вне людей, изгой. Сам знаю. А кем, по-вашему, я был раньше?

Поскольку Хаями было привычно наблюдать за людьми, на этот вопрос он ответил без всякого труда:

– Наверное, военным. К тому же офицером. Капитаном, да?

– Отлично! Вы физиогномист? Все верно. Я был преданным и доблестным капитаном войск Его Императорского Величества. И намеревался посвятить армии всю свою жизнь.

При этих словах у него вновь хлынули слезы. Видимо, этот пятидесятилетний мужчина дослужился от рядового до кадрового офицера. От него так и веяло армейской карьерой.

– Прекрасным был военным. Удостоился Ордена Золотого коршуна. Получил несколько благодарственных писем. На северокитайском фронте его превосходительство командующий части Мотоно дружески взял меня за руку и со слезами на глазах поблагодарил, назвав славным малым. Вместе со ста тридцатью моими выжившими подчиненными мы держали оборону отдельного опорного пункта на высоте пятьдесят шесть, обратили в бегство трехтысячный отряд противника и успешно объединились с прибывшими впоследствии частями. Тот опорный пункт был важным, он напрямую определял исход масштабной военной операции. За эти заслуги меня и наградили Орденом.

Рассказывая все это, оборванец держался навытяжку и выглядел как закаленный в сотнях сражений ветеран. Но потом опять безвольно обмяк, и слезы полились ручьем.

– Мне нет оправданий. В самом деле, нет. До чего докатился преданный и доблестный солдат Его Величества! Пал до буддистского мира животных, в итоге оказался вне людей. Умереть хочу. Перебить всех, кто есть вокруг, и наконец умереть. Но уже слишком поздно. Когда Япония капитулировала, сделать сэппуку я так и не смог. А почему не смог, сам не знаю. Изгоем вне людей я был с самого начала. После роспуска армии я стал никчемным слюнтяем. С тех пор я все падал и падал на дно, на самое дно жизни. Пока не опустился окончательно, сделавшись скотом вне людей.

Оборванец обвел взглядом бар. По мере того, как его голос звучал громче, посетители бара начали с любопытством приглядываться к нему.

– Юноша, я расскажу вам кое-что в доказательство, что я не человек. Есть у меня жена. И мелкая девчонка есть. Только и всего. Живем в лачуге. Сам ее сколотил из обрезков досок. Девчонка от прежней жены. Сама-то она померла. А девчонка с нынешней живет. Достается ей. У нынешней туберкулез легких, с постели не встает. Лежит и девчонку по делам гоняет, и колотит ее. А девчонке, думаете, сколько лет? Всего двенадцать! Ни в какую школу ей нельзя. Каждый день до поздней ночи ходит по барам, продает цветы. Что заработает двенадцатилетний ребенок, и есть весь наш доход. Ну что, понятно? Бедной моей дочке быть скоро потаскушкой. Каково? Единственная дочь преданного и доблестного солдата императорской армии, награжденного Орденом Золотого коршуна, станет проституткой!

После того, как Япония капитулировала, я брался за самые разные работы, но нигде не задержался. Солдату не выжить в жестоком бренном мире. Я все потерял. Потерял быстро и легко. Сильно пил я с самого начала, а нищим пропойцей стал потому, что мы проиграли войну.

Иной раз и мне случается протрезветь. Но это так больно и горько, что оставаться трезвым невозможно. Вот я и таскаю в ломбард всю одежду, какая только есть у моей больной туберкулезом старухи, а деньги пропиваю. И у двенадцатилетней дочки, такой хорошенькой, краду выручку от продажи цветов, чтобы пропить. Жене с дочерью нечего есть. Видно, умрут они с голоду.

И оборванный пьяница закричал еще громче:

– Слушайте все, кто здесь есть! Знаете, что такое «вне людей»? Вот он я, этот самый человек вне людей, изгой. Оборотень в человеческом обличии, а не человек. Больная туберкулезом жена умирает от голода. Дочка двенадцати лет, продавщица цветов, падает в голодные обмороки. А я здесь, выпиваю. Скотина, изгой! Называться «вне людей» – вот что мне осталось!

Ударив опустошенным стаканом об стол, он разбил его вдребезги. И принялся молотить по острым осколкам стекла стиснутыми кулаками, повторяя: «Скот, скот!» Бесчисленные осколки впились ему в руки, как ежиные иголки, из ран закапала кровь.

Вдруг раздался странный неописуемый звук, похожий на далекий звериный вой и вместе с тем – на плач новорожденного. Посетители бара все как один обернулись. И старик-хозяин за стойкой, и официанты в несвежих передниках – все уставились на издавшего этот звук.

Бывший капитан императорских войск, а ныне оборванец закрыл лицо руками, с которых капала кровь и ежиными иголками торчали осколки стекла, и заходился в истерике. Он корчился, топал босыми ногами, рыдал и выл, словно капризное дитя.

Крылатые мечты

Родители двенадцатилетней Осонэ Сатико достались просто ужасные. С чем ей отчасти повезло, так это с продажей цветов в барах по ночам.

Ей было все равно, как бы грубо ни обращались к ней посетители. Она не хныкала и не жаловалась. Никогда не знавшая ни любви, ни ласки, она просто стояла, как автомат, за спинами выпивающих компаний и держала в руках букеты. Но несмотря на какую-то рассеянность и мечтательность взгляда, эта худенькая девочка вызывала у людей интерес. Как ни странно, на ее цветы находились покупатели, подвыпившие посетители даже порывались погладить ее по голове. Так что другим продавщицам цветов она не проигрывала.

Женщина не первой молодости, бывшая у них за старшую, забирала себе часть выручки и нещадно колотила девочку. Вдобавок превосходящие по возрасту товарки досаждали ей издевательствами, но нечувствительная к такому обращению Сатико все равно не плакала. Ведь если бы она плакала каждый раз, когда ей грустно, заливаться слезами пришлось бы с утра до ночи. А эта девочка, похоже, плакать уже разучилась.

Так или иначе, фамилия Осонэ звучала, пожалуй, слишком внушительно для оборванца. А имя Сатико, данное его несчастной дочери, выглядело насмешкой[174]174
  Фамилия Осонэ складывается из иероглифов, имеющих значения «большой», «предок» и «опора», а имя Сатико – «счастливый» (или «удачливый») и «ребенок».


[Закрыть]. Будучи капитаном императорских войск, пьяница, должно быть, гордился своей фамилией, считая ее подобающей его воинственности. И любимому первенцу, наверное, дал имя Сатико как предвещающее благоприятное будущее.

Одетая в дырявую красную шерстяную кофту и короткую юбку от школьной матроски, девочка шагала по обезлюдевшему в ночной тьме городу, похлопывая подошвами соломенных сандалий-дзори, обутых на босу ногу.

Полночь уже миновала, когда Осонэ Сатико распродала все цветы, отдала старшей часть выручки и направилась домой с пачкой денег в кармане – тремястами семьюдесятью иенами. По пути из района баров Сибуя, где она работала, до находящейся кварталах в десяти от них лачуги, где она жила, девочка была особенно счастлива. Дома ее ждали демоны. И двадцать-тридцать минут до встречи с ними были временем, доставлявшим ей больше всего радости.

На ходу она даже тихонько напевала, мурлыкала себе под нос детские песенки, которые выучила, когда еще ходила в начальную школу. И проговаривала отчасти вслух и отчасти про себя все, что приходило ей в голову. Это был удивительный и прекрасный сказочный мир, который она представляла себе, как только выдавалась свободная минутка.

– Вот здорово было бы отрастить крылья как у голубя и полететь в небо! Ведь с высоты видно все-все! И мама следом не погонится, и папа туда не придет. И если денег не заработаю – это ничего. Хорошо было бы просто петь и летать в синем-синем небе! А если захочется что-нибудь съесть, можно быстро слетать в город, стащить штук двадцать-тридцать горячих имагаваявок прямо из лавки и опять взлететь в небо. Никто не догонит! И тогда можно есть вкусные имагаваяки, и при этом летать и петь.

А высоко-высоко в синем небе – моя мама, которая умерла. Говорил же мой учитель в начальной школе, что все люди, которые умирают, попадают на небо. Значит, и моя мама точно там. И если я стану голубем, то встречусь с ней. Но разве голуби взлетают на такую высотищу?..

Матери Сатико лишилась в трехлетнем возрасте, поэтому ее лицо помнила смутно, но перед ее мысленным взглядом неизменно возникали теплая полная грудь и ласковая улыбка. В то время ее отец, еще не успевший спиться, тоже был добрым.

– Эй, что там насчет имагаваяки? А «взлететь в небо» – это еще что такое?

Этот внезапно раздавшийся за спиной голос напугал девочку. Боязливо обернувшись, она увидела высокого и стройного мужчину в сером пальто и серой кепке.

При виде его лицо Сатико сразу омрачилось. Радостные мечты куда-то улетучились, на их место вернулся привычный мир невзгод. Она смотрела на незнакомца исподлобья и упорно молчала.

– Ты, наверное, Осонэ Сатико? Видимо, да.

Не улыбнувшись, она еле-еле и нехотя кивнула.

– Так и есть. Ты продаешь цветы, а сейчас возвращаешься домой. Ты несчастна. Ведь в твоей жизни нет ничего хорошего.

От этих слов лицо девочки стало сердитым, и она ответила вежливо и сдержанно:

– И вовсе я не несчастна. Даже хорошее – и то есть.

– Должно быть, «хорошее» – это взлететь в небо, как голуби? Уж я-то знаю. А с небес навстречу тебе выйдет само божество, да? Да еще золотое. И оно о тебе позаботится. Ты сразу же попадешь на небо. И вдобавок встретишься со своей мамой.

Выслушав все это, девочка помрачнела пуще прежнего, круто повернулась на месте, неприлично цыкнула сквозь зубы и сразу же бросилась бежать. Мчалась она, напрягая все силы, как будто за ней гнался убийца.

Несмотря на юный возраст, девочка уловила насмешку. И подумала, что ее дразнят. Или, возможно, сильнее всего ее обидело то, как разбили ее заветную мечту. Как знаток людей, мужчина в сером костюме прекрасно понимал чувства девочки. Даже не попытавшись догнать ее, он стоял на том же месте и многозначительно улыбался. Это была довольная улыбка всемогущего божества.

Божество доброе и злое

Несколько дней спустя человек-тень, называвший себя множеством имен – или Хаями Сокити, или Ватануки Сэйдзи, или Аюсава Кэнъитиро, или Тономура Кэйскэ, или Мияно Рокуро, или Сагава Сюндэй, – расположился в одноместном номере отеля «Империя».

Здесь он был Аюсавой Кэнъитиро, молодым директором торговой компании из Осаки. Оттуда и прибыв поздно вечером, он направился в номер из двух смежных комнат, который занимал обычно, крепко и долго спал, проснулся на следующий день около полудня, неспешно принял ванну, с аппетитом съел легкий завтрак, принесенный в номер его любимым официантом, и встретился с заранее приглашенным посетителем. Он придерживался правила не принимать в отеле никого, кроме тех, с кем предварительно условился.

Нынешней посетительницей стала красивая женщина лет двадцати трех, в броской и эффектной европейской одежде. Пройдя в гостиную номера, они сначала слились в долгом поцелуе, а потом уселись на диван, прижавшись друг к другу.

– Знаешь, есть такое тайное общество дам из высшего света. Оно как раз то, что тебе нужно, и, пожалуй, стоит награды в сотню тысяч иен.

Носик у женщины был премиленький, дерзко вздернутый. От улыбки на одной ее щеке появлялась ямочка, глаза были прелестны. Она курила, манерно держа сигарету.

– Расскажи подробнее, – попросил человек-тень Аюсава, любуясь ямочкой на ее щеке.

– Главарь у них… правда, странно его так называть, ведь в этом женском обществе заправляет женщина, очень богатая супруга бывшего маркиза. Ее имя Харуки. Кажется, в общество входит человек пятнадцать. Все сплошь богатые эксцентричные мадам. По-видимому, в их компании все началось с игры на бегах. Они устраивали в своем кругу вечера с мацзяном или западными карточными играми и так мало-помалу начали предаваться тайным удовольствиям. Теперь это самое настоящее тайное общество. Все они носят черные платья и черные капюшоны, скрывающие лицо, их собрания проходят в строгом секрете, в специально снятых для этого домах. И они замышляют злодейства.

– Какие?

– Аморальные эротические забавы. Похоже, они творят нечто ужасно рискованное.

– Значит, в их круг ты не входишь.

– Какое там. Без положения в обществе и состояния туда не попасть. Так вот, сто тысяч иен стоят место и время их сборища. Ну что? Покупаешь?

Аюсава молча вынул из кармана чековую книжку, выписал чек на сто тысяч иен и приложил личную печать. Собеседнице он протянул чек со словами:

– Итак, место и время?

– Это особняк на открытой местности в Ёёги. Там как будто бы есть просторный подвал. Дамы из тайного общества являются на встречу в накинутых поверх платьев пальто, которые перед воротами снимают, а лица прячут под маской. Охраннику у ворот они делают особый знак, и тот их впускает. Знак вот такой…

И женщина показала жест, похожий на загадочные мудры[175]175
  Мудра – символический жест рук, используемый в йоге, буддистских и индуистских ритуалах. Считается, что такие положения пальцев направляют внутреннюю энергию и помогают сосредоточению во время медитации. – Примеч. ред.


[Закрыть] школы Сингон. Потом подробно объяснила, как найти в Ёёги место тайного собрания.

– Ну, что? Как следует все разузнала, правда? А назначено собрание на десять часов завтрашнего вечера.

– Ясно. Должно быть, ты вытянула все это у кого-нибудь из дам, входящих в тайное общество.

– Не вытянула – она сама проболталась мне благодаря тому, чему я научилась у тебя. Моя собеседница сочла, что я не представляю опасности, и не остерегалась. А когда спохватилась, то побледнела и просила ни в коем случае не выдавать ее. Ведь за это сурово наказывают.

– Как ее зовут?

– Котохира Сакико. Она жена предпринимателя, который с недавних пор преуспевает. Красавица, еще не достигшая тридцати.

Она улыбнулась, ямочка на щеке обозначилась отчетливее.

– Какого она роста?

– Сантиметров на пять выше меня. Но гораздо ниже тебя.

– Такая разница – дело поправимое. Ведь становиться выше или ниже ростом – еще одно умение ниндзюцу, искусства маскировки. Ты, наверное, уже знаешь это. Я переоденусь этой женщиной. Тем временем твоя задача – приглядеть за Сакико-сан. А то на сто тысяч иен еще не наработала. Так что встречаемся с Сакико-сан в буфете этого отеля. Ясно?

В этот момент, словно чтобы напугать, зазвонил телефон. Аюсава подошел к нему и взял трубку.

– Да, это я… Что?.. Выйдя по делу, не возвращается?.. Куда-то в пригород?.. Понял. Продолжай следовать повсюду. Каждые десять минут находи дом, где есть телефон, и пусть кто-нибудь оттуда звонит сюда. Достаточно знать, где этот дом находится. Можешь придумать какой угодно предлог. И так до тех пор, пока поблизости не перестанут попадаться дома. Даже в деревенских домах есть телефоны. Просто забеги в какой-нибудь из них. У твоего объекта детский шаг. Так что не бойся упустить его. Понятно? Ну все.

Он положил трубку, сразу перестал хмуриться и с улыбкой взглянул на женщину.

– Похоже, намечается еще какое-то дело. Занятой ты человек, Аюсава-сан.

– Обычно у меня ведется с десяток дел одновременно. Без занятости в жизни нет смысла. В деле, насчет которого только что звонили, я выступаю в роли доброго божества. Во многих случаях я бываю злым божеством, но могу стать и добрым. Впрочем, для тебя я всегда доброе божество.

Легкая усмешка.

– Наверное, доброе не только для меня, но и для множества других девушек.

Смешок.

Собственно говоря, это еще не значило, что ей известна хотя бы одна девушка из этого множества.

– Понял, понял. Можно даже сказать, что я, хоть и мужчина, все равно как пчелиная матка, да? Пчелиная матка вправе предаваться любви со множеством партнеров противоположного пола.

Смешок.

– Некогда болтать попусту. Я же занятой человек. Значит, договорились: завтра в шесть вечера приведешь Сакико в буфет этого отеля. Да, в шесть. Хорошо? Ну, на сегодня всё…

Выбросив вперед руки, Аюсава порывисто подхватил женщину. Не отрываясь от ее губ, он донес ее до двери, бережно поставил на ноги, открыл дверь и, любезно указывая в сторону коридора, слегка поклонился с поистине рыцарским достоинством.

Смеясь, женщина еще не скрылась из вида, а Аюсава уже бросился к телефону и позвонил в отдел новостей авиации газеты «Сегодня».

– Можно пилота Китано?.. Это Аюсава из Осаки. О, Китано-кун, как хорошо, что я тебя застал! Хочу, чтобы просьбу, о которой я говорил на днях, ты выполнил прямо сейчас. Это же доброе дело. А если дойдет до увольнения, я возьму ответственность на себя. – Смешок. – Поскольку место мне сообщат по телефону, ты мне перезвони, когда будешь готов к вылету. Ладно, прошу тебя поспешить.

Аюсава знал, что телефонистам и в газете «Сегодня», и в отеле некогда подслушивать чужие разговоры. Ему нравилось заострять внимание на таких мелочах и рисковать, проходя по самому краю.

Еще один телефонный звонок.

– Мияко? Это я, Аюсава. Да, сейчас Аюсава. Сегодня наконец настало время сделать то, о чем я недавно просил. Сейчас же бери одежду, о которой мы говорили, и приезжай сюда. Сегодня с твоей помощью я стану добрым божеством. Добрым и всемогущим. Это же так весело. Ну, до скорого.

Мияко, с которой он говорил, была одной из его многочисленных любовниц и как раз такой доброй женщиной, как требовалось.

Двенадцатилетняя Сатико, которой ее больная туберкулезом мачеха наказала купить только одно яйцо, вышла из дома и вдруг в особом душевном состоянии мечтательного ребенка направилась куда глаза глядят, все шла себе и шла. Из Токио горы были не видны, однако она искала некой «жизни за горами». По дороге, которая, если дойти до самого-самого конца, наверняка приведет в совсем другой мир, она шагала из детского желания расстаться с демонами.

Городская улица с магазинами по обе стороны все не кончалась. Довольного с виду симпатичного мальчугана провез мимо на багажнике своего велосипеда отец, за широкую талию которого мальчуган крепко цеплялся. Большая компания девочек, возвращающихся из школы, вереницей переходила через улицу с трамвайным движением. Учитель с добрым лицом шел первым, повернувшись спиной вперед. Один из мальчишек, рослый и крупный, выглядел зловредным. Другой заливался пронзительным смехом. Еще один вышел из строя и шагал сам по себе.

После часа ходьбы улицы постепенно начали становиться все менее людными. Попадались крытые соломой дома, которые Сатико раньше видела редко, открытые места чередовались с храмовыми рощами. За рядами домов виднелись поля. В одном крытом соломой доме продавали сигареты, товары для кухни и хозяйства, а еще сладости. На прозрачных крышках ящиков со сладостями скопилась белесая пыль. У входа дремала добродушная с виду старушка.

Вдоль улицы протекала речушка. Местные дети затеяли в ней игру в ловлю рыбы сетью. Поблизости стояло ведерко, заглянув мимоходом в которое, Сатико увидела мелькание нескольких хорошеньких рыбок – кажется, оризий. Никто из детей на речушке злым не выглядел. Один малыш среди них был симпатичным.

Наконец дома закончились. Теперь по обеим сторонам виднелись только поля. Заметив неподалеку большое открытое пространство, Сатико повернула в ту сторону. Проселочная дорога тянулась по светлой сухой земле. Сатико об этом не знала, но окрестная территория принадлежала одному крупному земельному маклеру и предназначалась для продажи участками. Расчистить их еще не успели, но столбы с указанием компании-собственника уже были установлены. Нигде вокруг не было ни домов, ни людей. Поодаль виднелось несколько густых рощ. Небо было голубое-голубое, ласковое солнце согревало землю, над которой дрожало знойное марево. Удивительно было смотреть на колышущуюся траву, видную словно сквозь пар.

Мало-помалу Сатико впала в дремотное состояние, подобное трансу. При мысли о том, что от своей лачуги она ушла настолько далеко, что вернуться уже не сможет, даже если захочет, в ее маленькой груди возникла пустота, тело словно стало воздушным и легким, и ею овладело необычное, до сих пор ни разу не испытанное чувство. На глаза Сатико, которая за последние два-три года не плакала ни разу, навернулись слезы и нескончаемым потоком заструились по щекам.

Откуда-то издалека послышалось низкое гудение, словно шумел крыльями овод. Обернувшись, Сатико всмотрелась в ту сторону так далеко, насколько хватало взгляда, и поняла, что гудение слышится с неба. Там, в бескрайней лазури, она разглядела единственную темную точку. Отражая солнечный свет, она мерцала ярко, как звезда.

Прямо на глазах эта точка увеличивалась в размерах. Это была не птица. Над туловищем, но отдельно от него, с гудением вращались будто бы стрекозиные крылья. Большущая голова сверкала. Видимо, именно она не так давно и казалась мерцающей звездой. Однажды Сатико уже видела такую летающую машину и знала, что она называется «вертолет».

По мере увеличения летающей машины усиливалось и гудение. В кабине, похожей на комнату со стеклянными стенами, виднелась человеческая фигурка.

«Куда это он летит?» – думала Сатико, завороженно глядя вверх, на крылатую машину, бесконечно далекую от ее жизни.

Вертолет достиг точки прямо над ее головой и стал снижаться, разрастаясь в ширину. Ой, неужели решил сесть прямо здесь? Шум стал прямо-таки оглушительный, летающая машина ошеломляла гигантскими размерами, подняв такой ветер, будто вдруг разразилась буря.

Трава колыхалась как волны, перед глазами взметнулась пыль, девочку чуть не унесло ветром. Закрыв лицо руками и чувствуя, что ей нечем дышать, она присела на корточки там, где стояла, а когда ветер наконец утих, открыла глаза и обнаружила, что вертолет опустился на землю метрах в двадцати от нее. А потом увидела, как из стеклянной комнаты выходит таинственный человек.

И вправду как во сне. Стоило ей только закрыть глаза от пыли, как мир вокруг, похоже, полностью преобразился. Вышедший из стеклянной комнаты человек выглядел будто древний западный воин с картины на школьной стене: в окутывающей все тело большой накидке, в блестящем железном шлеме с перьями, похожими на гриву, с длинным мечом и круглым щитом. И этот страшный воин приближался уверенной поступью.

Недолго думая, Сатико бросилась наутек, но не смогла тягаться с широкими шагами взрослого. Ее сразу же настигли.

– Должно быть, ты Осонэ Сатико. Не надо бояться. Небесное божество прислало меня за тобой. На небе тебя ждет счастье. Ну, идем.

Страшный воин за руку подвел ошеломленную и растерянную девочку к вертолету и подсадил в большую прозрачную как стекло комнату. Там сидела красивая женщина. Она тоже выглядела точно как западная небожительница (взрослые называли ее Богоматерью) в школе на картине. Только небожительница на картине держала на руках голого ребеночка, а у этой в руках было пусто, и она сразу же приветливо протянула их и ласково обняла Сатико – прямо в ее грязных шерстяных обносках. Сатико почудилось, будто ее обнимает давно умершая мать.

– А теперь ты полетишь в небеса. Отныне матерью тебе будет та, что сейчас обнимает тебя. Ты полностью переродишься и станешь счастливой, – мягко произнес страшный воин, усевшись на место пилота и запуская летающую машину.

Вертолет плавно заколыхался и сразу же отделился от земли.

По мере того, как он поднимался все выше и выше, глазам представала занятная картина. Храмовые рощи и крестьянские дома стали маленькими, как игрушки, а потом взгляду открылся простирающийся насколько хватало глаз вид районов обширного Токио. А потом – море… море в Синагаве, Токийский залив, а еще дальше – Тихий океан. Виднеющаяся сбоку Фудзи господствовала среди окружающих ее гор, заметно возвышаясь над ними.

– Ой, я и правда стала голубем! И летаю в огромном небе как хочу!

Мало того, что она стала голубем, так ее еще крепко обнимала небожительница, заменившая ей маму, только в сто раз красивее. Сатико казалось, что она видит сон. Но ни в одном сне она ни разу не бывала так счастлива.

После того, как бедная двенадцатилетняя Осонэ Сатико увидела сказочный сон и ее забрала к себе в квартиру Мияко, любовница человека-тени Аюсавы, жизнь девочки стала счастливой, отличаясь от прежней, как день от ночи. Одетая в новую матроску, она начала ходить в школу.

Бывший капитан императорской армии, ныне оборванный пьяница Осонэ прослезился, услышав, как повезло Сатико, и дал согласие оставить ее на попечении Аюсавы, бизнесмена из Осаки. Самих супругов Аюсава лично отвез в больницу, сразу после выхода из которой Осонэ устроился в одну компанию начальником охраны. Разумеется, и этот вопрос уладил Аюсава. Осонэ больше не жил в собственноручно сколоченной лачуге и почти исцелился от алкоголизма.