Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

– Да. Та женщина, с которой я... ну, в общем, соседка... помогла мне. Я прятался на чердаке соседнего дома некоторое время, пока не поджили раны. Я знал, что мне нельзя показываться в городе, и что меня убьют, если обнаружат, что я жив. Я слышал о том, что случилось во дворце. Там убили троих.

– И что ты дальше делал?

– Когда смог, я скрытно уехал в Трансильванию и решил ждать, пока ты не вернёшься из Турции. Мне стало ясно, что в одиночку я не смогу отомстить за своих родичей.

– А откуда ты знал, что я хоть когда-нибудь вернусь из Турции? – удивился Влад.

– Я же вернулся, – Штефан Турок впервые за всё время своего рассказа улыбнулся. – Значит, и ты должен был вернуться рано или поздно. И ты вернулся. Я прислушивался к известиям о тебе и сначала хотел поехать в Сучаву, но затем подумал, что, если предстану перед тобой и назовусь, ты мне не поверишь и назовёшь самозванцем. А затем я услышал, что Молдовен готовит армию. Я сразу, не раздумывая, вступил в её ряды.

Турок вдруг посмотрел куда-то за спину Владу, поэтому Дракулов сын оглянулся.

Оказалось, что у него за спиной стояли все тридцать с лишним учеников Молдовена, да и сам Молдовен там находился тоже. Они стояли и слушали разговор, поэтому Влад на мгновение пожалел, что говорил всё это время не по-турецки. "Ведь я мог бы", – подумал Дракулов сын, но тут же понял, что про такое говорить на чужом языке оказался бы просто не способен. Только на родном, на румынском.

– Ну, вот, – произнёс Влад, глядя на собравшихся юных воинов. – Теперь вы знаете больше о том, почему мне надо вернуть власть. Мне надо отомстить не только за отца и брата, но и за тех, кто мог бы стать мне семьёй, но не стал из-за пожара!

* * *

Султан Мехмед выполнил своё обещание и денег дал. Султанские казначеи отсчитали Владу ровно десять тысяч золотых, после чего Дракулов сын приготовился вместе с Нае и Штефаном Турком везти всё это в Трансильванию, чтобы купить там оружие, доспехи и много чего ещё.

Также султан сказал, что турки выступят в поход на Белград не позднее начала лета, а Раду, когда узнал от Влада про готовящийся поход, воскликнул:

– Как жаль, что я не могу отправиться с тобой, брат!

Дракулов сын, сидя в покоях младшего брата во дворце, невольно думал: "Когда-то мы жили здесь вдвоём. И вот я уже давно свободен, а мой брат по-прежнему здесь".

Время летело быстро, и это становилось видно по тому, как младший брат рос. Казалось, совсем недавно он был отроком, а теперь уже стал юношей. Ему почти исполнилось девятнадцать, и желание отправиться в поход свидетельствовало не о боевом задоре, а о том, что Раду очень скучает. О том, как ведётся война, Владов брат ничего не знал. Мехмед не брал Раду в свои походы – ни в поход на Караман в Азию, ни в поход на Константинополис.

Сам Раду объяснял такое положение дел своим возрастом:

– Когда султан ходил на Константинопоис, мне было только шестнадцать. Наверное, если б мне исполнилось хотя бы семнадцать, меня бы на войну взяли. Поэтому я надеюсь, что в этот раз возьмут. Жаль, что я не могу вступить в твоё войско, но я, наверное, попаду в войско султана.

Увы, отправившись на Белград, Мехмед снова оставил Раду во дворце, но Влад, когда поехал с золотом в Трансильванию, ещё ничего об этом не знал. Была ещё только осень, а лето будущего года оставалось весьма далёким.

VIII

Наступила зима. Вся Трансильвания сделалась ослепительно белой. Снег красиво искрился на солнце, которое в горах всегда светит как-то ярче, чем на равнинах. Говорят, это оттого, что горы находятся чуть ближе к небу, пусть оно всё равно остаётся бесконечно далёким от них.

Пути, по которым Владу теперь приходилось путешествовать, стали иными. Если летом и осенью можно было перемещаться по малонаезженным дорогам и лесным тропкам, устраивать ночлег прямо в лесу, то теперь всё изменилось. Малоизвестные дороги и тропки оказались погребены под сугробами – и не думай по ним проехать. В лес тем более не проберёшься – там такие же сугробы. Оставалось пользоваться трактами, по которым ездили все, а ночевать под крышей тёплого жилья.

Дракулов сын всё чаще ловил себя на том, что без удовольствия смотрит на снег. Точно так же, как Штефан Турок побаивался огня, Влад побаивался снега как предвестника беды – побаивался даже тогда, когда февраль обрадовал хорошей новостью.

Выяснилось, что Янош Гуньяди, который вместе с венгерским королём и венгерской знатью два года провёл в пустых рассуждениях о будущем крестовом походе и освобождении Константинополиса, наконец-то, начал действовать. Лишившись должности управителя королевства, Гуньяди понял, что единственное средство укрепить своё влияние – война, успешная война с турками.

Оказалось, что в Венгрии начинают собирать ополчение, однако многих в Трансильвании это не воодушевило, а возмутило. Здесь жило значительное количество православных румын и сербов, которые почувствовали себя задетыми, когда оказалось, что православных в ополчение принимать не будут – только католиков. Освобождать столицу православного мира хотели без помощи православных!

Когда Молдовен только сообщил Владу эту новость, услышанную от кого-то в городке, через который они проезжали, Дракулов сын не удержался от смеха:

– Освобождать Константинополис без помощи православных? И кто же придумал такую глупость? Неужели, Янош?

– Нет, – ответил Молдовен. – Янош хоть и католик, но не дурак.

– А кто же дурак?

– Римский Папа, – ответил Молдовен. – Папа обещал дать Яношу денег на поход и настоял на этом условии.

– Ну, тогда для нас с тобой это прекрасная весть. Благодаря глупости Папы мы сможем увеличить нашу армию вдвое.

– Ты думаешь, господин? – неуверенно спросил Молдовен, но уже начал догадываться о замысле Влада.

– Конечно! – воскликнул Дракулов сын. – Ведь должны же будут куда-то вступить те люди, которых не возьмут в крестоносное ополчение. Им же всё равно захочется воевать. Боевой задор не угасает в ту же минуту, когда тебе говорят "нет". Даже наоборот – после отказа он только возрастает, потому что начинает подпитываться злостью.

– Ну да.

– Так вот отвергнутые ополченцы неминуемо придут в наше войско, – заключил Влад.

К тому времени в Венгрию из Рима уже прибыла делегация монахов-францисканцев, которые должны были помогать с подготовкой крестового похода и, прежде всего, воодушевлять людей проповедью, прося их стать под знамёна христианского воинства.

Возглавлял этих монахов некто Джованни да Капистрано, которого венгры называли по-своему – Янош Капистран. Он доживал свой седьмой десяток, но, несмотря на преклонный возраст и слабое здоровье, оставался человеком деятельным.

Капистран был словно создан для того поручения, которое исполнял – худощавое лицо аскета и простая серая ряса, подпоясанная веревкой, сразу вызывали уважение и доверие, поэтому если такой проповедник произносил речь, стоя на улице, очень трудно казалось пройти мимо.

Впоследствии авторы хроник сообщали, что Капистран являл собой образец католического праведника, кроткого и милосердного, а когда надо – яростного и непреклонного, и последние два качества проявлялись довольно часто, поскольку он был не просто монахом и священником, а ещё и инквизитором, который с помощью костров боролся с ересями.

Приехав в Трансильванию, Капистран обнаружил, что румыны и сербы, переселившиеся в эти места из других земель ради спокойной жизни, так и не отказались от веры предков, то есть от православия. Вот почему он сразу вспомнил о своих обязанностях инквизитора и даже успел запалить несколько костров, на которых сгорели "еретики".

Неизвестно, чем бы это кончилось, если б Капистрану позволили продолжить, но Янош Гуньяди недвусмысленно указал представителю церкви, что сейчас просто нет времени для судов, после чего инквизитор отдал все силы проповедям.

Капистран слыл превосходным оратором, умеющим собрать вокруг себя многотысячные толпы, но в Венгрии ораторское искусство не могло проявиться в полной мере. Этот оратор говорил лишь на одном из итальянских диалектов и на латыни, а простые жители в венгерских землях не понимали ни того, ни другого.

Вот почему в каждом городке оратор, произнося на латыни очередную речь с паперти местного храма, то и дело оглядывался на местного священника, который переводил на венгерский, как мог. Сила слов Капистрана от этого значительно ослабевала, но это частично восполнялось тем, что местный священник, служивший переводчиком, сам по себе вызывал доверие у паствы.

Вокруг паперти обязательно собиралась кучка любопытных, которая быстро разрасталась. В окнах ближайших домов начинали маячить лица, а иногда на крыльце появлялся местный богач с семьёй, который чинно выходил на улицу и наблюдал за происходящим.

Капистран очень долго не замечал, что всякий раз в толпе оказывались подозрительные люди, которые сеяли смуту. Смутьяны не обращали внимания на венгров, но если видели румын или сербов, случайно проходивших мимо и остановившихся послушать, то заводили с ними дерзкие разговоры.

Румыны заметно выделялись в толпе венгров своей светлой полотняной одеждой и овечьими тулупами, сразу привлекая к себе внимание незнакомца с обожжённым лицом, стоявшего неподалеку от паперти и кутавшегося в медвежью шубу.

Если прохожий-румын выглядел как человек, способный воевать, человек с обожжённым лицом протискивался поближе, выжидал немного, снова приглядываясь к выбранному собеседнику, и произносил по-румынски:

– Ничего не поймёшь? Думаешь, ты станешь понимать серую рясу лучше, если сделаешься католиком?

– Ты о чём?

– О том, что серая ряса вещает не для тебя, а лишь для тех, кто может прочитать по латыни "Отче наш".

– Ты-то откуда знаешь?

– Знаю, – уверенно произносил обожжённый. – Я сам хотел вступить в крестоносное воинство, чтобы идти освобождать православные святыни, только меня не взяли, хотя я мог бы пригодиться в походе.

– Не взяли? А ты обиделся и ищешь, кому бы обиду высказать? – мог ехидно заметить собеседник.

– А ты сам попробуй попроситься в ополчение, – отвечал обожжённый, – и услышишь, как тебя оскорбят. Скажут, что тебе прежде, чем освобождать православные святыни, надобно перейти в католичество – то есть покаяться, что исповедовал веру своих отцов. Не знаю, как ты поступишь, а я плюнул и отправился восвояси. И забрёл в другой стан, где православными не брезгуют.

– И куда же?

– К Владу, Дракулову сыну. Он тоже собирается в поход. В Румынию. И обещает хорошо наградить всех своих воинов, если вместе с ними завоюет себе престол. Не надоело тебе жить в Трансильвании, где католики считают тебя почти за скота? Хочешь вернуться на землю отцов, где православие в почёте? Дракулов сын даст тебе надел в Румынии в награду за твою службу. Но, конечно, ты можешь идти в другой стан, заделаться католиком, и тогда тебе, недостойному, окажут великую милость – позволят идти в поход под началом серых францисканских крыс и умереть во славу Папы Римского!

Если все эти речи оказывали на слушателя правильное действие, то его приглашали в ближайшие два дня прийти в трактир или дом на окраине города, где хозяином был румын или серб.

– Может быть, ты даже самого Влада там увидишь, – доверительно сообщал обожжённый, а меж тем на другом краю той же толпы рослый светловолосый человек, закутанный в коричневый шерстяной плащ, говорил то же самое по-сербски.

Сербов светловолосый здоровяк угадывал больше по лицу, чем по одежде, поскольку многие их них одевались в венгерские кафтаны. И вот светловолосый смутьян, углядев подходящего собеседника, протискивался к нему через толпу и начинал увещевать, а люди, стоявшие рядом, волей-неволей прислушивались, ведь гораздо удобнее слушать того, кто находится близко, а не того, кто пытается докричаться до тебя издалека, с паперти.

К обожжённому смутьяну также прислушивались многие, и при этом сразу становилось ясно, есть ли среди слушателей другие румыны – они одобрительно кивали. Зато венгры в толпе, хоть и не разбирали речь иноплеменников, возмущались:

– Чтоб вас! Не мешайте проповеди.

Смутьяны обычно умолкали или отводили тех, с кем беседовали, чуть дальше, за угол, но обожжённый смутьян однажды не выдержал. Услышав требование говорить тише, он лишь огрызнулся на ломаном венгерском языке:

– Значит, слушать проповедь мешаю?

– Мешаешь.

– Вот и слушай эту францисканскую крысу! Складно пищит? Приятно? Может, и про еретиков сейчас речь заведёт. Скажет, что жечь их надо. А тебе, наверное, приятно смотреть, как еретики на кострах горят?

В отличие от венгров, которым ни к чему было учить язык приезжих румын и сербов, румыны и сербы старательно учили язык старожилов, поэтому поняли сказанное. Послышались одобрительные возгласы, и обожжённого это ещё больше раззадорило.

Влад стоял толпе, всё слышал и видел, но раздумывал, надо ли вмешиваться. Он мог бы приказать Штефану Турку, который с таким удовольствием обзывал инквизитора серой крысой, замолчать, но ещё не решил, надо ли.

– Еретиков сжигать – святое дело, – меж тем заявил венгр. – А ты часом не еретик, с костра сбежавший? Где тебе так рожу попортили?

– В турецком плену! – не моргнув глазом, соврал Штефан Турок, очевидно, полагая, что для общего дела такая ложь окажется на пользу. – А теперь какой-то католик будет запрещать мне пойти и поквитаться!? Ишь, взяли власть! Решаете, кому можно идти в крестовый поход, а кому – нет? Да я лучше пойду в ополчение к Владу, Дракулову сыну, чем в ваше католическое стадо. Всё равно у вас, католиков, ничего не выйдет с этим походом. А Влад, когда возьмёт власть за горами в своей стране, то поквитается с вами за то, что оскорбляли его людей небрежением. А затем и до турков очередь дойдёт.

– Так ты отнимаешь людей у крестоносного воинства!? – вдруг воскликнул священник, стоявший рядом с Капистраном.

– Не отнимаю, а подбираю то, что католики выбросили в придорожную канаву.

– Ах ты... – священник не нашёл слов от возмущения, но прежде, чем он успел позвать стражу, смутьян припустился бегом по улице и очень скоро скрылся за углом.

Влад, по-прежнему стоя среди толпы, никем не узнанный, удивлялся: "Откуда такая неостывающая ярость?" Он и Штефан Турок оказались во многом похожи судьбами – оба пережили турецкий плен и оба почти в одно и то же время потеряли родных, ставших жертвами одного и того же боярского заговора – однако груз невзгод Влад и Штефан несли по-разному.

Штефан Турок умудрился сохранить всю силу своей ненависти к врагам и даже Капитсрана возненавидел, как только узнал про костры, которые возжигал инквизитор, а вот у Влада ненависть к боярам-предателям то вспыхивала, то угасала, а в инквизиторе Дракулов сын видел лишь средство увеличить своё войско. Казалось, Владу следовало помнить, что сгоревшая семья Штефана Турка могла бы стать семьёй самого Влада, если б свадьба состоялась. Это дало бы причину ненавидеть "серую францисканскую крысу", любившую запалить костерок, но ненависти не было.

Глядя вслед Штефану, Дракулов сын думал: "Пламя, которое обожгло его, как будто передало ему свою силу, а моё сердце всё замерзает и замерзает".

* * *

Неизвестные люди, подговаривавшие православных идти в Румынию, следовали за Капистраном и прочими монахами-францисканцами так же, как нищие, которые перебираются из города в город вместе с обозом или караваном.

Иногда вербовщики-смутьяны действовали порознь, иногда собирались вместе, но всё равно нельзя было понять, кто из них главный. Они прикрывались вымышленными именами и потому чувствовали себя в безопасности, а со временем настолько осмелели, что последовали за францисканцами даже в земли самого Яноша Гуньяди, будто дразня его.

В одном из городков в Яношевых землях вербовщики-смутьяны собрали на площади хороший урожай. Многие румыны, послушав Капистрана, вещавшего с церковной паперти, вняли тихому приглашению Штефана Турка явиться в трактир, чтобы послушать совсем другие речи.

За окнами трактира порошил снег, да так сильно, что в комнате потемнело, и пришлось зажечь лучины.

– Знаете, отчего пала Византия? – вопрошал Молдовен, сидевший за столом и сделавшийся центром всеобщего внимания. – Оттого, что в храм Святой Софии в Константинополисе занесли католическую грязь. Папский прихвостень Исидорос уговорил византийского правителя осквернить храм таким молебном, где был бы почтительно упомянут Папа Римский! И правитель сдуру позволил, а ведь знал, что Исидорос – человек презренный, который предал православие ради того, чтобы надеть кардинальскую сутану.

Влад, Войко, Штефан Турок, Нае и другие Владовы люди сидели по углам среди других собравшихся, как простые слушатели, а остальные собравшиеся, наверное, думали, что слушают сейчас самого Влада.

Влад и сам произносил речи в трактирах, но частенько передавал эту обязанность Молдовену, когда чувствовал, что от постоянных речей уже охрип. Да и надоедало постоянно повторять одно и то же, а вот Молдовену, кажется, нравилось изображать из себя Дракулова сына.

Даже в голосе и жестах Молдовен сильно подражал своему господину, пусть в этом не было никакой нужды, поскольку случайные слушатели не знали самого Влада и всё равно не могли оценить, насколько велико сходство.

Дракулов сын, конечно, видел, что сходство есть, и забавлялся этим. Приятно временами посмотреть на себя со стороны, пусть и видно, что тебя слегка передразнивают. "Неужели, я так часто сдвигаю брови к переносице?" – с затаённой улыбкой думал Влад.

Молдовен меж тем продолжал:

– А знаете, что случилось во время молебна? Не имея силы прогнать Исидороса, находившегося под защитой правителя, народ сам кинулся прочь из храма. А немного погодя случилось вот что – ночью в Святой Софии возгорелся свет и поднялся к небу, и небеса тот свет поглотили, а храм остался тёмен. Вот что случилось! Вся святость вытекла из храма, словно вино из треснувшего кувшина! А после этого турки взяли Константинополис.

Затем оратор долго говорил о том, что православные не должны давать над собой властвовать католикам, ведь ничего хорошего из этого не получается, и Константинополис пал поэтому. Оратор говорил, что православным лучше переселиться в Румынию, которая была и остаётся православной, и что сейчас для этого есть удобная возможность. Надо лишь вступить в войско и отправиться в поход на Тырговиште, чтобы на румынский трон сел законный наследник покойного государя, прозванного Дракул, и после этого все воины, которые попросят, получат земельные наделы и смогут осесть в Румынии.

Слушатели стали спрашивать, что нужно, чтобы вступить в войско, и Штефан Турок взялся объяснить, а Молдовен тяжело поднялся и, зачем-то прихватив со стола винный кувшин, направился к выходу.

– Ты куда? – спросил Влад, подходя к Молдовену.

– На двор.

– А кувшин-то оставь.

– Не-е, так сохраннее будет, – ответил Молдовен.

– Мы с Войко его постережём, – пообещал Дракулов сын.

– Не-е, – ответил Молдовен.

– Неужто ты нам не доверяешь? – прищурился Влад.

– Доверяю, – Молдовен, прижал кувшин к груди и, хитро улыбаясь, продолжал тихо. – Жизнь свою доверю, а кувшин – нет. Уж больно вы беспокоитесь, что я, бывает, пью лишнего. Оставь вам кувшин, а вы, заботясь обо мне, опорожните его в моё отсутствие. Не-е.

Недавний оратор скрылся в дверях, однако не прошло и минуты, как снаружи раздался звон бьющейся посуды и чьи-то крики.

Все в трактире поспешили во двор и увидели, что Молдовен, схватив жердину, отбивается от двух людей, вооруженных мечами. Нападающие уже загнали свою жертву в угол меж забором и конюшней.

– Э! Вы что!? – пытался вразумить нападавших Молдовен. – Не берите грех на душу!

– Убивают! – вопила стоявшая рядом баба.

– Да что ж это делается! – восклицал один из постояльцев трактира, как раз чистивший копыта своей лошади и потому оказавшийся свидетелем драки с самого начала. Вмешиваться он не решался.

Влад и Войко скрутили одного из неизвестных злодеев. Штефан Турок и другие посетители трактира, только что одобрительно слушавшие Молдовена, обезоружили второго нападавшего.

– Я выхожу, а эти двое, ни слова не говоря, начали мечами махать! – рассказывал Молдовен, который от испуга забыл, зачем на двор вышел. – Разве я обидел их чем? Хорошо, что кувшин у меня в руках оказался, а то сперва и оборониться было бы нечем!

Посреди двора, виднелось большое бордовое пятно от вина, выплеснувшегося на снег и мгновенно впитавшегося. Черепки от кувшина, расколотого ударом меча, валялись здесь же.

– Вы кто такие? – строго спросил Влад у злодеев.

– Защитники Святой Римской Церкви!

– А зачем хотели убить моего человека? – спросил Дракулов сын.

– А! Так это ты смутьян Влад, а не он!

Влад не ответил и продолжал допрашивать:

– Кто приказал вам меня убить?

– Господь приказал!

Дракулов сын усмехнулся:

– А чьими устами приказывал вам Господь?

Вопрос остался без ответа.

– Что ж. И так ясно, – Влад махнул на них рукой и даже отвернулся, показав, что потерял к ним всякий интерес, а Молдовен, очевидно, истолковал это так, что теперь ничто не мешает поквитаться с нападавшими.

– Вот гады ползучие! – крикнул он и чуть ли не с разбегу залепил в зубы одному из своих обидчиков.

– Прихвостни францисканской крысы! – крикнул Штефан Турок и ударил под дых второго Молдовенова обидчика, которого держал.

Пример оказался заразительным. Обидчиков Молдовена метелили всем трактиром, а двое побиваемых, надеясь остановить побоище, вдруг начали твердить, что на самом деле францисканцы тут ни при чём, и что их нанял некий Николае из Визакны.

Влад не придал этому значения. Лишь много позже он вспомнил, что Николае из Визакны был тем самым человеком, от которого много лет назад пришло письмо с приглашением приехать в Брашов – письмо пришло в Тырговиште, когда Дракулов сын ненадолго оказался на румынском троне.

Да, в тот день во дворе трактира Влад этого не вспомнил, и побиваемые, видя, что их признание не произвело никакого действия, начали грозить. Дескать, они пожалуются некоему Яношу Геребу из Вингарта, а этот человек – шурин самого Яноша Гуньяди. Самого Гуньяди!

Признание опять не возымело действия. Вернее, возымело, но не то, на которое надеялись побиваемые – теперь и у самого Влада правый кулак зачесался. Однако, нанеся пару хороших ударов, Дракулов сын как будто очнулся от сна и живо вспомнил давнюю брашовскую историю, когда оказался схвачен из-за драки в трактире. Следовало избежать встречи с городской стражей, поэтому Влад велел товарищам немедленно собираться и ехать.

Снег продолжал сыпать, и, наверное, поэтому стража не торопилась, даже если уже знала о происшедшем. Кому охота бегать по улицам в такую погоду, когда на пятьдесят шагов впереди уже ничего не видно!

А может, стражу нарочно попросили не вмешиваться в то, что произойдёт в трактире? К счастью, просившие не могли знать, что просьба в итоге окажется на руку Владу, а не нанятым убийцам.

Влад, Молдовен, Войко, Штефан Турок, Нае и ещё несколько Владовых людей быстро поседлались и выехали на улицу за ворота, а снег всё порошил, так что никто уже не смог бы разглядеть в снежной круговерти, куда направились всадники. Погода, хоть и не располагавшая к путешествиям, помогала Владу, ведь он не собирался уезжать далеко – следовало просто покинуть город и остановиться в одной из окрестных деревень – а сыпавший снег отлично закрывал следы.

"Значит, теперь сам Янош меня боится, раз желает моей смерти, – думал Дракулов сын, уже сидя в седле. – Я хотел, чтобы враги меня боялись, и это исполнилось, но теперь следует проявлять больше осторожности. Так, как когда-то повезло в Брашове, мне уже не повезёт. Мне и теперь очень повезло, что именно сегодня я велел Молдовену говорить вместо меня. А если б я говорил сам? И к тому же я не стал бы брать с собой на двор кувшин. Чем бы я закрылся от первого удара? Я наверняка оказался бы ранен. Хорошо, что так счастливо всё обошлось, но теперь следует поберечься".

* * *

К Мехмеду весть о том, что католики собирают ополчение, пришла своевременно – Влад привёз и сам сообщил, однако султан не изменил своих планов и по-прежнему собирался выступить в поход летом.

– Каждый лишний месяц промедления это лишние пять-шесть тысяч воинов в войске твоих врагов, – увещевал султана Влад, однако на турецкого правителя оказалось невозможно повлиять.

– Раньше весны моя армия не соберётся, – сказал Мехмед, – а весной, пока реки не успокоятся, начинать поход нет смысла.

Крепость Белград, которую собирался осаждать султан, стояла на Дунае и была окружена реками с трёх сторон. По мнению Мехмеда, половодье затруднило бы осаду, и пусть Влад считал, что трудности оказались бы легко преодолимы, убедить "своего повелителя" так и не смог, а ведь желал победы туркам едва ли не больше самих турков.

Судьба христианской Европы не очень заботила Влада в те годы. Лишь позднее он изменил свои воззрения, а в то время очень порадовался бы удачному исходу новой войны Мехмеда, после которой ничто не помешало бы султану пройтись по венгерской земле большим пожаром, оставляющим после себя лишь обугленные остовы домов и чёрную землю, усыпанную серым пеплом.

В те дни Дракулов сын сильно жалел, что не является султаном, а только советником султана, причём таким советником, которого не всегда слушают: "Эх, если бы я сам мог решать, когда турки отправятся в поход!"

Утешением, пусть и слабым, являлось то, что Раду в отличие от султана слушал Влада во все уши, ловил каждое слово. Младший брат просил подробнее рассказать о том, что делается в Трансильвании, и по всему было видно, что Раду очень жалеет, что находится не там, а во дворце:

– Ты столько готовился, столько готовился, брат! Я бы хотел увидеть, как ты всего добьёшься. Так жалко, что султан меня не отпустит к тебе повоевать!

– А с собой на войну он тебя возьмёт? – спросил Влад.

– Ещё не знаю. Не было случая попросить, – ответил младший брат, – но даже если я буду в турецком войске, мы с тобой в следующий раз увидимся лишь осенью, да?

– Да, – со вздохом отвечал Дракулов сын. – Раньше осени я теперь к султану не приеду. У меня слишком много дел с моими людьми.

Видя, как тесно младшему брату в дворцовых покоях, и как Раду рвётся прочь из Эдирне, Влад вспомнил о том, о чём подумывал четыре года назад: "Брата можно украсть, если султан не отпускает. Это не так сложно, как кажется". Идея по-прежнему казалась глупой и безрассудной, и всё же Дракулов сын пожалел, что не исполнил этого раньше – до того, как получил в подарок от Мехмеда невольницу, и до того, как она родила.

Сына, которому не исполнилось ещё и трёх лет, Влад украсть не мог – слишком маленький! – а бросать не хотел. Да и не только в этом было дело, ведь Раду за минувшие годы переменился. В прежние времена младший брат мечтал отправиться к старшему не на время, а насовсем. Младший брат просил "забери меня", а теперь говорил лишь о том, чтобы отправиться "немного повоевать".

Иногда Владу казалось, что если б брат продолжал просить, как раньше, то теперь можно было бы уступить его просьбам – помочь сбежать, пусть и понеся при этом потери. Да, сына пришлось бы бросить ради брата, но жертвовать возможностью мести не пришлось бы, ведь Влад уже получил от турков всю помощь, которую мог – десять тысяч золотых на вооружение своей армии. А турецкий поход на Белград, обещанный султаном, никто не отменил бы, даже если б Мехмед очень разгневался на "своего верного слугу". Турки пошли бы на Белград, отвлекая венгров на себя и отнимая у них силу, а Дракулов сын в это время со своей армией завоевал бы румынский трон.

Конечно, если б Раду сбежал со своим старшим братом, следующей военной целью султана после Белграда неминуемо стала бы Румыния, но Влада это не очень заботило. Он стремился к власти, прежде всего, затем, чтобы отомстить, и, получив её даже на полгода-год, успел бы осуществить задуманное. О дальнейшем Дракулов сын почти не загадывал и вполне мог бы совершить глупый и безрассудный поступок, чтобы вызволить Раду.

"Это в тебе говорит отец, – успокаивал себя Дракулов сын. – Отец когда-то оказался вынужден принести тебя и Раду в жертву для того, чтобы сидеть на румынском троне. А теперь тебе кажется, что ты поступаешь в отношении Раду так же – вынужденно приносишь его в жертву. Сейчас это жертва ради мести, а со временем, может, ты принесёшь Раду в жертву ради власти?"

Влад не осуждал своего отца. Лишь в отрочестве Дракулов сын не вполне понимал, как можно жертвовать чем-то дорогим, но теперь, повзрослев, уяснил себе, что в серьёзных делах всегда приносятся жертвы. Всегда! Например, чтобы успеть что-то сделать, человек часто жертвует сном и отдыхом, и это самая малая жертва из всех возможных. А бывает, что человек, задумав великое дело, теряет друзей, потому что не может участвовать с ними в охоте и пирах, как прежде. Бывает, он теряет даже собственных детей, потому что из-за некоего серьёзного дела нет времени заняться их воспитанием, и они растут сами по себе, как трава в поле.

Когда Владов отец сделался правителем, то ради того, чтобы заниматься государственными делами, нередко жертвовал временем, которое мог бы провести с семьёй. И вот почему Дракулов сын всегда с особой теплотой вспоминал те времена, когда отец ещё не сделался государем, и даже то время, когда отцово правление только начиналось, и ещё неизвестно было, что последует дальше.

Влад помнил тот год, когда умер отцов брат Александр Алдя, а вскоре после этого, осенью отец приехал в Сигишоару и весело сказал семье:

– Собирайтесь. Мы переселяемся в новые хоромы, попросторнее, в Тырговиште.

Сборы получились быстрыми. Семейный скарб уместился на нескольких телегах, которые в сопровождении большой охраны, являвшейся частью отцова войска, сначала доехали до Брашова, а затем двинулись через горные перевалы дальше на юг.

Узкий извилистый тракт вёл всё выше и выше в горы. По обочинам стройные сосны и ели впивались корнями в крутой, запорошенный сухими иголками склон. Когда семилетний Влад, сидя на телеге, проезжал мимо этих деревьев и запрокидывал голову, то думал, что они достают до самого неба, поэтому каждый раз удивлялся, когда на новом витке тракта обнаруживал, что их макушки теперь оказались вровень с тележными колёсами.

Обоз продвигался медленно. Раз два он даже останавливался, когда близ дороги, на околице некоего селения, попадалась вкопанная в землю крестообразная доска под ажурным двускатным навесом. На доске виднелась нарисованная фигурка Христа, поэтому отец, мать, все слуги, а также охрана слезали с телег и коней для прочтения православной молитвы, но Влад с братом Мирчей, не понимая всей важности и строгости момента, сбегали подальше, чтобы вдоволь накидаться друг в друга шишками.