Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Также мысленно Влад видел, что неподалёку, на левой половине храма, где положено стоять женщинам, находилась государева матушка – вдовица, облачённая в чёрные одежды монахини. Наверное, приехала из своей обители, чтобы помочь сыну устроить во дворце пасхальный пир, и тотчас по окончании праздника соберётся ехать обратно.

Вокруг Александра, конечно, толпились избранные бояре с сыновьями, а жёны и дочери избранных собрались вокруг матери князя. Об этом можно было судить по облаку света перед Царскими Вратами, которое создавалось зажжёнными свечами в руках княжеской семьи и избранного боярского круга. Держать в руках свечи – пасхальная традиция, но плотная толпа за спинами избранных не могла её соблюсти. Приходилось слишком тесниться, и существовала опасность поджечь кого-нибудь. Вот почему церковь озарялась светом не вся, а только та часть, где стояли наиболее знатные прихожане.

Влад, пока что далёкий от них, тоже стоял без свечи, и вдруг подумал, что слишком самонадеян и зря рассчитывает легко попасть к молдавскому князю в приближённые. Просто предстать перед Александром, назваться родственником и попросить убежища вряд ли могло оказаться достаточно, чтобы тебя приняли при дворе и не выгнали из Сучавы. Требовалось за короткое время ещё и подружиться с Александром так крепко, чтобы этот юноша проявил неподдельное участие к судьбе румынского беглеца. Только тогда бояре из княжеского совета не стали бы требовать, чтобы беглец уехал.

Пусть Войко говорил, что в Молдавии нынче не любят венгров и врага венгров примут наверняка, следовало помнить, что бояре всегда осторожны и могут побояться злить Яноша Гуньяди. На гостеприимство казался способным лишь Александр, который действовал бы не по расчёту, а по зову благородного сердца.

Так рассуждал Влад, краем уха следя за ходом службы, но пока не мог придумать, как исполнить свой замысел и понравиться родичу, ведь ничего не знал об Александре – о его привычках, пристрастиях. Запоздало понял, что следовало расспросить об этом незнакомца в корчме, но теперь уже ничего нельзя было поделать, разве что этот незнакомец отыскался бы среди толпы в храме.

Надеяться на встречу и подсказку особо не стоило, но времени для самостоятельных раздумий пока хватало, ведь нынешнее богослужение стало долгим. По окончании утрени почти сразу началась литургия, и из храма никто не выходил – все старательно перебарывали усталость.

Очевидно, из-за усталости такое оживление в толпе вызвало "слово" Иоанна Златоуста, которое читал с амвона митрополит. В речи Златоуста среди прочего говорилось об обильной трапезе, которой надобно насладиться. Правда, тут же пояснялось, что речь идёт о пире веры, но большинство собравшихся явно предвкушали праздничное застолье в княжеском дворце, которое ожидалось по окончании богослужения – люди сразу зашушукались, заволновались.

"Попасть на пир – полдела, – меж тем продолжал размышлять Влад. – Главное, чтоб не выгнали. Не даром говорят, что незваному гостю всегда сесть некуда".

И вот служба окончилась.

Когда всё вышли из храма, было уже раннее утро. На улице оказалось очень свежо, прохладно. Солнце поднималось из-за куполов храма, отбрасывавших на вытоптанную землю перед папертью тёмные, почти чёрные тени.

Пасха – светлый праздник, но Влад замечал лишь тёмное – не огонь свечей, а темноту вокруг них; не солнце, а тени. Всё из-за того, что нынешнее празднество странным образом напоминало об отце и старшем брате, а точнее – о боярах, по вине которых отец и брат умерли.

Влад как высокородный человек привык, что бояре всегда обращают на него внимание, а теперь он стал для них будто невидимым, но это новое положение позволило ему услышать то, чего не доводилось слышать прежде – как бояре говорят о государях.

– Пир решил закатить, а у самого казна пустая, – ехидно проговорил один приезжий, глазами указывая на Александра. – Лучше б поберёг последние гроши на случай войны. А то денег не станет даже на порох.

– Тебе-то что? – усмехнулся другой. – Когда угощают, так ешь-пей вволю. Не у тебя же казна оскудеет.

Да, молдавские бояре, даже не входившие в избранный круг, чувствовали себя вольготно и говорили об Александре весьма дерзко. Влад же думал о боярах румынских: "Наверное, именно так они о моих родичах рассуждали, твари двуличные. В глаза говорили одно, а за глаза – другое". Ему хотелось окрикнуть нынешних бояр, назвать своё имя и спросить, как они смеют разговаривать непочтительно, но он сдерживался.

Александр меж тем христосовался с наиболее знатными боярами и дарил им куриные яйца, окрашенные в красный цвет и покрытые росписью. Князь вынимал свои подарки из корзины, покоившейся на руках у слуги, причём для кого-то вынимал не одно яйцо, а по два и по три, желая почтить особо.

Матушка князя точно так же поздравляла боярских жён и дочерей. Она первая заметила, как из храма вышел митрополит и священники, успевшие снять богослужебные одежды и остаться в чёрных монашеских.

Александр, обернувшись по слову матери, похристосовался с митрополитом, но яйцо владыке подарил не крашеное куриное, а отлитое из чистого золота.

Влад, стоя за спиной кого-то из бояр, опять услышал дерзкие речи – некий наглец в синем кафтане хмыкнул и сказал соседу слева, одетому в зелёный кафтан:

– Видал, что владыке досталось? Неужто, Александр хочет показать, что не беден? Кого обмануть решил? Или надеется, что мы подумаем, будто он сам научился яички нести, да не простые, а золотые?

Народ, собравшийся на площади, тоже ждал своей очереди получить от Александра что-нибудь. Впрочем, только сейчас, при свете солнца, Влад увидел, что это не просто люди, а бедняки и даже нищие. Судя по всему, они надеялись получить не яйца, а деньги.

Недавний румынский князь не мог избавиться от подозрения: "А вдруг эти оборванцы – такие же притворщики, что и я? Вот я надел дорогую одежду и потому нахожусь среди бояр. А если б надел рубище, то мог бы так же оказаться среди нищих и получить подаяние, которое мне не положено. В этой толпе наверняка много бездельников и даже разбойников, которые пришли сюда в надежде, что удастся получить от государя золотой. Для них даже один золотой – богатство".

Наконец, стража расступилась, чтобы несколько десятков счастливцев могли прорваться к молдавскому государю, сказать "Христос воскрес" и получить милостыню. Между нищими едва не дошло до драки, но Александр отнёсся к этому спокойно и, опустошив свой кошелёк, вместе с митрополитом и матерью отправился пешком во дворец.

Бояре и боярские жёны, следуя за своим князем, тоже на ходу одаривали милостыней, кого успевали, но нуждающиеся, даже получив подаяние, почему-то не отставали, а продолжали идти по улице вместе со всеми.

Влад понял, в чём причина, как только миновал широкие, настежь распахнутые ворота княжеского двора – во дворе, прямо перед дворцовой хороминой были накрыты столы. Пусть угощение на них стояло самое простое, но беднякам казалось довольно и этого – возле столов началась толкотня и давка, а Александр и его знатные гости, уже не обращая внимания на чернь, взошли на крыльцо и проследовали в пиршественную залу.

Влад старался держаться спокойно. Ему почему-то всё время казалось, что сейчас его кто-то грубо окликнет:

– А ты куда? – или даже схватит за руку, однако ничего этого не произошло.

Место на лавке непрошенный гость, к своему удивлению, нашёл без всякого труда. Собравшиеся бояре знали друг друга плохо, поэтому не спорили меж собой, кому положено сидеть ближе к князю, а кому – ближе к дверям.

Конечно, пробраться в дальний конец залы, где стоял княжеский стол и столы избранных бояр, можно было даже не пытаться, но середину и пространство возле дверей гости могли делить, как хотели.

Государева матушка, а также боярские жёны и дочери кушали отдельно в другом зале, так что мужчины, не боясь женских ушей, стали вести себя вольнее. Иногда в речи прорывалось крепкое словцо.

Стало шумно. К тому же перед столами стояли музыканты и играли, кто на чём – тут были и флейты, и дудки, и гусли. Эта музыка заглушала голоса. Расслышать друг друга могли лишь собеседники, сидящие бок о бок. Никто уже не боялся оказаться услышанным посторонними, и потому речи сделались злее – особенно после второй чарки вина:

– Глянь-ка, как гордо восседает. Будто всё ему нипочём, – говорил один боярин другому, указывая краем кубка на Александра. – Посмотрим, долго ли просидит.

– Вот-вот, – согласился товарищ, разламывая ягнячью ногу, и спросил небрежно. – А отец-то Александров отчего умер? Молодой же был.

– Да кто его знает. Может, от яда, – сказал первый боярин.

Услышав про яд, Влад невольно начал прислушиваться лучше.

– А почему от яда? – продолжал спрашивать второй. – Может, хворь напала.

– Знаем мы эти хвори, – усмехнулся первый боярин. – Что-то у нас все государи хворые. Тебя послушать, так они как чихнут, так сразу с ног валятся, и прямо в гроб.

– Я такого не говорил, – возразил второй.

– Да разве от хвори может быть такое, что у нас творится! – продолжал первый боярин вполголоса и тут догадался. – Так тебя же при дворе не было – ты не знаешь ничего...

– Ну... чего-то знаю, а чего-то не слышал, – уклончиво ответил второй.

– Так я тебе расскажу, – раздобрился первый. – В позапрошлом году дядя Александров умер. А в прошлом году совсем худо было. Только одного покойника успевали проводить, так ему вслед – новый. Весной отец Александров умер. Летом – старший брат. Осенью – ещё один дядя. Слава Богу, год кончился. А теперь поглядим, доживёт ли сам Александр хоть до лета.

Услышав такое, Влад, которому всё вокруг казалось мрачным, вдруг почувствовал, будто погрузился в тёмный омут – свет померк перед глазами, а голоса и музыка сделались далёкими, нечёткими.

Чтобы избавиться от странного наваждения, недавний румынский государь сильно тряхнул головой, дёрнул плечами, как будто хотел вынырнуть. Затем сам не заметил, как вскочил, да так неловко, что ударился ногой о край столешницы. Сдвинувшийся стол громыхнул; каждое блюдо, плошка и чаша на тонкой скатерти стукнули или звякнули, чуть подпрыгнув.

Опомнившись, Влад увидел, что беседа прекратилась, и даже музыканты смолкли, причём все смотрят на него, стоящего перед столом, где по скатерти на пол стекало пролитое красное вино. Что тут было делать?

Влад взял со стола свой кубок, ещё не пустой, и провозгласил:

– Пью за здоровье и удачу моего венценосного брата Александра. Живи долго, брат. Правь долго. Пусть казна твоя полнится золотом, пусть боевая слава год от года множится, а у тех, кто злословит о тебе, пусть языки отсохнут.

– Ты мой родственник? – удивился Александр, наклоняясь вперёд через свой стол, чтобы лучше разглядеть незнакомца. – Кто же ты?

Влад назвался, и никто вокруг не усомнился в истинности его слов. Наверное, смотрели на него точно так же, как недавний знакомый в корчме, и мысленно отметили, что по лицу и по повадкам "государев родственник" явно похож на человека из знатного рода.

Влад меж тем добавил:

– В прошлом году был я государем, а сейчас – не государь и потому решил вот явиться в гости запросто, – затем он оглядел стол перед собой. – Ты уж прости, брат, побуянил я немного – со столом повоевал. Толкнул его, а он не упал, и потому не знаю я, кто победил – он или я.

Недавний румынский государь виновато развёл руками и улыбнулся с нарочитым простодушием, так что многие в зале улыбнулись, а некоторые беззлобно засмеялись.

– Мои столы победить непросто. Они и не таких буянов выдерживали, – отозвался Александр, добавив. – А ты, брат Влад, раз уж там навоевался, иди теперь сюда, сядь рядом со мной. Наверняка, тебе есть, что рассказать про свою жизнь, вот и расскажешь, а я и мои гости послушаем.

По правую руку от Александра находился митрополит – владыка восседал в таком же резном кресле с высокой спинкой, как сам молдавский князь, и, наверное, сегодня чувствовал себя хозяином праздника наравне с Александром.

Владу показалось, что митрополит только что говорил о чём-то духовном, а молодому государю это слушать порядком наскучило – поэтому-то Александр и решил пригласить за стол своего внезапно объявившегося родича.

Тем не менее, гостю следовало проявить к духовному лицу уважение. Резные кресла митрополита и Александра, а также боярские скамьи рядом с ними стояли плотно, так что сбоку было не подступиться, а приветствовать владыку, зайдя тому за спину, казалось неудобно, поэтому Влад, ещё не дойдя до княжеского стола, остановился, поклонился в пояс:

– Христос воскрес, владыка.

– Воистину воскрес, сыне.

Протягивать руку для поцелуя через стол тоже было неудобно, поэтому сидящий митрополит просто осенил Влада крестным знамением.

– Давай, садись, брат, – нетерпеливо сказал Александр, раскрасневшийся от вина и потому сам уже склонный буянить.

Митрополит посмотрел на князя неодобрительно, поэтому Александр добавил:

– Продолжим пир, которым святой Иоанн Златоуст велел нам насладиться!

Александр выделил Владу место слева от себя, так что боярам, восседавшим на почётной скамье, пришлось немного потесниться.

– Так откуда ты приехал? Из Тырговиште? – спросил молдавский князь, который до сих пор явно не интересовался румынскими делами.

– Нет, Тырговиште я покинул ещё осенью, спасаясь от убийц, преследовавших меня, – ответил Влад. – Зимовал я в горах, а теперь вот к тебе явился.

Влад рассказал Александру всё подробно – и про то, как по вине Яноша Гуньяди лишился отца и старшего брата, и про то, как вместе с турками недавно возвращал себе престол. Поведал и обо всём, о чём удалось узнать по приезде в Тырговиште. Даже про свою невесту, которая сгорела, поведал. Затем рассказал и про осенние приключения, когда едва не попался людям Яноша и вынужденно пережидал некоторое время в сербской глухомани.

– А надолго ли господин Влад в наши края? – вдруг спросил один из Александровых бояр.

Этим вопросом боярин явно намекал, что гостю лучше уехать поскорее, но Влад, предвидя такие речи, даже не обернулся в сторону говорившего, а продолжал обращаться к Александру:

– Скажу, как есть, брат – ехать мне особо некуда. К туркам разве что могу податься, но не хочется опять жить у поганых. Думаю, не для того Господь избавил меня от их гостеприимства, чтобы я снова к ним вернулся.

– Ну, так оставайся здесь, в Сучаве, сколько захочешь, – махнул рукой Александр. – Завтра на охоту поеду. Поехали со мной.

– С радостью, брат.

Александр явно увлёкся повествованием – особенно внимательно слушал про то, как Влад осиротел и лишился старшего брата. Молдавский князь хмурился и будто спрашивал: "Неужели, правда? Не сочиняешь ли?" Он ведь и сам недавно пережил подобное, пусть в разговоре об этом не помянул, но Влад помнил слова молдавских бояр: "Прошлой весной отец Александров умер. Летом – старший брат".

Влад рассказывал, что чувствовал тогда, а Александр слушал и понимал – нельзя такое придумать. Так может рассказывать только тот, кто сам подобное пережил. "Я-то всё гадал, как сдружиться со своим родичем и как ему понравиться, – отметил про себя недавний румынский князь. – А оказалось, мне следует просто быть самим собой, потому что мы с Александром – будто отражение друг друга. Смерть вокруг нас ходит, и раз уж одинаковые у нас с ним беды, то кто меня поймёт, как ни он!"

Когда Влад покинул пиршественную залу, время перевалило за полдень. Можно было и ещё остаться, но тогда пришлось бы последовать примеру многих бояр, которые, устав после пира и бессонной ночи, спали прямо в углах залы, на лавках в коридорах дворца или во дворе, где накрытые столы давно опустели, поэтому бедняки и нищие разошлись восвояси.

– Ну, что господин? – спросил Войко, который, как оказалось, ждал возле дворцового крыльца и тут же подхватил господина под руку, когда тот, чуть пошатываясь, спустился по ступенькам.

– Лошадей ты, надеюсь, не привёл? – спросил Влад.

– Нет, – коротко ответил серб.

– И правильно. Пешком пойду. Так хмель быстрее выветрится. Завтра мне с моим братом Александром на охоту ехать.

– Хорошая новость, – обрадовался слуга.

– Со мной поедешь.

– Как прикажешь, господин. А в котором часу?

– Не сказали, – ответил Влад и, присев на последнюю ступеньку крыльца, устало привалился правым плечом к резному деревянному столбу. – Пойди, узнай у Александровых слуг, когда их господин завтра на охоту собирается. Заодно узнай, на кого охотиться будем.

– Господин, может, сперва я тебя до корчмы доведу? – спросил Войко.

– Нет, сейчас узнай, а я тут посижу. Иди, – Влад устало махнул рукой. Его, как и всех недавних участников застолья, клонило в сон, поэтому Войко, видя это, не стал больше спорить, взбежал на дворцовое крыльцо и скрылся в дверном проходе.

* * *

После удачного разговора с Александром румынский беглец должен был вздохнуть с облегчением, ведь теперь ехать в Турцию не требовалось, однако на сердце легче не стало. Влад вдруг понял, что в прежнем неопределённом положении чувствовал себя куда спокойнее, а всё потому, что помнил о своём одиннадцатилетнем брате Раду.

Раньше, пока ещё не было твёрдой уверенности, что удастся остаться в Молдавии, Влад говорил себе, что, может быть, вернётся ко двору султана. Да, ехать туда казалось бесполезно, ведь султан не дал бы новое войско. К тому же турецкий правитель мог разгневаться на своего "барашка", не удержавшегося на румынском троне, и даже при самом благоприятном стечении обстоятельств не оказал бы тёплого приёма. Да, пришлось бы провести долгое время в тоскливом ожидании, пока султан Мурат сменит гнев на милость, и всё же, вернувшись в Турцию, Влад мог бы утешаться тем, что не бросил своего брата. А теперь получалось, что бросил.

То и дело возникала мысль: "Я не поеду к туркам ни в этом году, ни в следующем, а Раду всё равно станет меня ждать". Младший брат казался ещё слишком несмышлёным, чтобы понять, почему старший не едет. Раду мог даже озлобиться, решить, что старший забыл его. И, наверное, поэтому старший должен был как-то дать знать о себе. Например, через письмо.

Влад подумал, что мог бы отправить Войку на юго-восток – туда, где река Нистру впадает в Чёрное море. Там находилась крепость Албэ и торговый порт, куда часто приезжали купцы-греки. Эти купцы торговали и в турецкой столице – в Эдирне, поэтому Войко мог бы найти какого-нибудь честного купца, который на небольшую мзду согласился бы передать письмо... нет-нет, не во дворец. Послание можно было передать настоятелю православного храма в греческом квартале Эдирне – того храма, куда Раду вместе со слугами-греками каждое воскресенье ходил послушать обедню.

Пока Влад жил в Турции, он и сам ходил туда вместе с братом. Настоятель, седой старик, не был для них совсем уж чужим человеком. Этот старик хорошо помнил всех своих прихожан, поэтому передал бы письмо именно тому, кому оно предназначено.

Старик делал много добрых дел. К примеру, предоставлял кров паломникам, которые, несмотря на все опасности путешествий через Турцию, следовали по её землям в Иерусалим. Паломники ночевали в церковном дворе, а иногда – прямо в храме, и Влад поначалу не одобрял такого, считая, что храм – не корчма, но со временем стал судить об этом иначе.

Ночевать в храме или, по крайней мере, внутри его ограды для христиан казалось безопаснее, а само здание от них совсем не страдало. Даже если кто-то вдруг решил бы украсть в церкви что-нибудь, то не обнаружил бы ничего ценного. Внутреннее убранство этого дома Божьего отличалось крайней скромностью, а снаружи и вовсе казалось похожим на амбар, потому что не имело ни одного креста на крыше, "дабы не смущать взор правоверных мусульман".

Когда братья только-только оказались в Турции, Влад ходил в этот храм один. Обедня, которую служили на греческом, а не на славянском языке, была непонятна, но зато столько всего интересного попадалось по дороге в храм и обратно! Шумный пёстрый восточный город – там всегда есть, на что посмотреть!

Пусть султанские слуги-греки, присматривавшие за Владом, не давали надолго останавливаться на улице и глазеть по сторонам, но прогулка всё равно давала много, ведь после того, как отец оставил сыновей у султана, а сам уехал в Румынию, Влада и Раду почти не выпускали из дворца. Посещение храма по воскресеньям стало единственным достойным предлогом, чтобы покинуть дворцовые стены и увидеть окружающий мир.

Когда Раду исполнилось восемь лет, братья стали ходить в храм вместе. Старший брат поначалу боялся, что младшему не понравится ходить по шумным пыльным улицам, а в храме мальчик заскучает, начнёт хныкать, но нет. По дороге в храм младший с такой же жадностью оглядывался по сторонам, а в храме даже умудрился выучить те греческие фразы, которые в ходе службы время от времени повторялись. Раду не понимал смысла того, что запомнил, а просто подражал гнусавой речи старого священника-настоятеля, что звучало очень забавно.

И вот теперь, находясь в Молдавии, Влад представлял, как тот самый старик передаст одиннадцатилетнему Раду запечатанный лист со словами, что это весточка от старшего брата.

Младший, конечно, обрадуется и, может, даже успеет взять письмо в руки, но оно будет тут же отобрано. Отберут султановы слуги-греки и скажут, что сперва это должны прочитать в канцелярии их повелителя. Раду, ошарашенный, посмотрит на них, воскликнет: "Отдайте!" – затем подумает, что письмо могут не вернуть совсем, и заплачет.

Влад с грустью сознавал, что так и будет, потому что нечто подобное уже случалось – с посланиями, которые он и Раду в своё время получали от отца.

Родитель, отвезя сыновей в Турцию, о них не забывал. Он отправил им первое письмо в тот же год, и, по правде сказать, Влад и Раду, оказавшись у султана летом, не ожидали, что уже в начале осени получат от родителя весть. На самом же деле ничего удивительного тут не было – осенью к турецкому двору приехали бояре из Тырговиште, чтобы привезти дань, а заодно привезли княжичам отцовское послание.

Изначально бумагу скрепили печатью, но Влад получил письмо уже распечатанное. Слуги султана прочли и даже не потрудились скрыть это! Вот наглость!

Наверное, родитель предвидел подобные вещи и поэтому обращался к сыновьям так, как делал бы это при посторонних. Даже выглядело послание чересчур красиво, будто написано напоказ: очень разборчиво выведенные слова, ровные строчки, красная буквица в начале, а в конце – большая красная подпись на весь остаток листа, сделанная уж точно не отцовой рукой. Такие подписи ставились на указах и грамотах, чтобы кто-нибудь самочинно не приписал в конце ничего лишнего.

В своём письме, составленном, как государственная бумага, по-славянски, отец обращался по очереди к каждому из сыновей, "гостивших" в Турции и призывал проявить терпение. Особой теплоты в этих словах не чувствовалось, а тон казался поучающий.

За время пребывания в Турции Влад и Раду получили три таких письма – в тот год, когда приехали, затем осенью на следующий год и ещё через год, опять же осенью. Вскоре после отправки третьего письма отец умер.

Влад уже после получения скорбной вести не раз перечитывал все три письма, надеясь найти там скрытую сердечную теплоту, но не мог. А ведь ни минуты не сомневался, что своих сыновей родитель любил! Казалось непонятным – почему письма такие холодные.

И вот теперь Влад понял, что его собственное письмо к Раду получится таким же. О чём он мог сказать брату? О том, что сожалеет о разлуке? Это могло оказаться истолковано, как скрытое намерение выкрасть младшего брата из Турции.

Можно было честно сказать маленькому брату, чтоб не ждал скоро, но это тоже истолковали бы превратно – если Влад избегает возвращаться, значит, не считает турков друзьями и ищет себе других друзей. То есть, когда "барашек" всё же окажется в Турции, ему это припомнят.

Но что же в таком случае старший брат мог сообщить младшему? Лишь дать наставления, то есть сказать, чтоб был терпелив и во всём проявлял покорность султану. Получилось бы такое же послание, как у отца. А следовало ли отправлять такое?

Поразмыслив, Влад решил не отправлять письмо вовсе.

* * *

Охота, на которую Александр пригласил Влада, оказалась охотой на волков, ведь этих серых разбойников следует истреблять во всякое время года. Уж очень жадны волки до домашней скотины. Им она милее, чем лесная живность, а значит – крестьянам убыток.

"Что ж. Если от государевых забав селянам польза, то это хорошо", – размышлял Влад, когда вместе с Александром рано поутру ехал прочь из города по широкой наезженной дороге, уже оставив позади и крепостные стены, и пригород.

А ещё невольно пришла мысль, что двоюродный брат, несмотря на оскудение в казне, на свою псарню денег не жалел. У молодого молдавского князя оказалось псов великое множество, и первыми обращали на себя внимание волкодавы. Восемь огромных псов, заросших длинной светлой шерстью, так что даже глаз было не видно. Зато волк прокусить такую шерсть едва ли сумел бы.

Как объяснил Александр, в его охоте эти псы считались главными:

– Волка без них не добыть, – сказал он. – Копьём серого не достать. Даже если и подпустит он тебя так близко, чтобы попробовать ткнуть, увернётся ведь. Вёрткие твари! Стрел волк тоже не слишком боится. Шкура у него крепкая – не как у вепря, но всё же. Стрела этого разбойника только уколет. Ему такая рана – пустяк, да и попасть надо ещё суметь. Остаётся собаками травить. Но только этих..., – молдавский князь любовно посмотрел на волкодавов, невозмутимо бежавших возле лошади начальника псарни, – этих я под конец спускаю. А сначала гончие в дело идут.

Гончие в отличие от волкодавов были небольшими, все пятнистые, вислоухие, вертлявые. Иногда они принимались тявкать, но это многоголосое тявканье казалось странно мелодичным, не резало слух и не пугало лошадей.

Разве что один не в меру ретивый кобелёк пару раз норовил подскочить к Владову вороному и облаять, на что конь поворачивал голову, начинал прижимать уши и щёлкал зубами – дескать, я тоже кусаться умею.

– Хорошие кони. Турецкие? – спросил Александр, с видом знатока оценив вороных, на одном из которых восседал Влад, а на другом – Войко.

– Да, подарок от султана, – ответил Влад. – Мне говорили, что такие обычны в землях, где находятся главные мусульманские святыни. Но это очень далеко. Вряд ли султан привёз этих коней оттуда. Наверное, у себя где-нибудь разводит.

Кони и впрямь отличались от местных формой голов и странной привычкой держать хвост трубой во время бега, будто коты. Влад даже подумывал продать этих жеребцов и купить обычных, но теперь, когда двоюродный брат позволил жить в Молдавии, продавать было ни к чему, пусть кони и казались очень приметными.

Прошлой осенью, спешно покидая Тырговиште, Влад не оставил их только по той причине, что других для себя не нашёл. По пути из Сербии не продал, потому что таких дорогих коней быстро не продашь, а теперь казалось хорошо, что так сложилось.

"Жалко было бы лишиться их. Резвые, под седлом удобные. Может, и на охоте службу сослужат?" – думал Влад, а его двоюродный брат уже забыл о конях и опять рассказывал о предстоящей охоте.

Александр увлечённо объяснял, что есть у волка одна слабость – он всегда возвращается по своему следу. Поэтому если волк уйдёт в лес и заляжет там на днёвку где-нибудь в буреломе, то оттуда станет уходить тем же путём, что и пришёл.

Вот для этого и нужны были гончие. С их помощью выгоняли волков из дневного укрытия, а на волчьей тропе поджидал Александр со своими волкодавами. Тут-то и начиналась самая потеха.

Волк – быстроногий зверь. Волкодавы не всегда могли за ним угнаться, но благодаря гончим серый оказывался утомлён, и мог стать добычей, а затем Александр довершал дело.

Обычно на одного волка спускали двух волкодавов – так полагалось, но бывало, что на одного волка двух собак оказывалось мало.

– Такой зверь живучий, – рассказывал Александр. – Два пса его к земле прижмут, а он ничего. Приходится его прямо из-под собак ножом резать. Да и то изловчиться надо, чтоб собак не стряхнул и не убежал. А то бывало. Вот Косма не даст соврать, – молдавский князь указал на начальника псарни.

Косма оглядел волкодавов, бежавших возле его коня, кивнул и добавил:

– Но это чаще бывает, когда волка возьмут гончие. Бывает, схватят аж вчетвером, а он их стряхнёт и убежит.

Помощники начальника псарни, которые ехали следом, окружённые сворой гончих, наверное, тоже могли что-нибудь рассказать, но скромно молчали. Говорил в основном Александр, и успел рассказать много, потому что путь к месту охоты был неблизкий.

Лишь во втором часу после полудня охотники прибыли в некую деревню, и, судя по тому, как хорошо здесь знали Александра, молдавский князь получил её во владение задолго до своего помазания. Все знали и то, зачем он пожаловал, поэтому вокруг князя всё совершалось по давно заведённому порядку.

На самом въезде встретил местный староста и другие важные люди села. Встретили с караваем и солью, благодарили, что Александр избавляет их от волчьей напасти, а затем проводили в княжий дом.

Дом оказался большой, с большим двором и большими деревянными резными воротами, но в общем мало отличался от прочих деревенских мазанок с крышами из дранки. Вот почему казалось неожиданно, что в этом доме так же, как принято во дворце, откуда ни возьмись, появились слуги. Они приняли коней, а затем подали князю и остальным умыться.

– Собак кормить не вздумайте, – строго сказал Косма, наблюдая, как гончих и волкодавов отводили на обустроенный для тех отдельный двор.

В большой комнате уже ждал накрытый стол. В котле, только-только вынутом из печки, дымилась похлёбка из кислой капусты и свинины, однако Влад тогда ещё не знал, что кислая капуста хороша, чтобы избавиться от похмелья. Как позже оказалось, эту похлёбку Александр весьма любил.

Грузная пожилая женщина поспешно выставляла на белую скатерть некие плошки, а, увидев вошедшего князя, с трудом согнулась в поклоне:

– Доброго дня тебе, господин. Садись, покушай. Я и пирожков твоих любимых напекла.

Александр с гордо вскинутой головой переступил через порог, перекрестился на иконы, сел, широко расставив руки, положил ладони на скатерть. Казалось, в этой деревне он чувствовал себя господином куда больше, чем в Сучаве. Здесь молдавский князь забывал о государственных делах и боярах. Никто в этой деревне не шептался у него за спиной, все уважали.

Деревенский староста и остальные, кто встречал князя и провожал в дом, не скрывали, что почитают за великую честь сесть со "своим благодетелем" за один стол. Однако, получив приглашение присоединиться к трапезе, они посидели совсем не много, пожелали Александру доброй охоты и, кланяясь, ушли.