Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

– Так что вы хотели от меня? – спросил Невинский неучтиво, обжигая ее колючим взглядом.

Маша напряглась и, твердо посмотрев на его неприветливое лицо, произнесла:

– Сегодня первое воскресенье месяца. Я пришла за своим жалованьем.

Невинский сделал вид, что удивился ее словам, и откинулся в кресле.

– И вправду. Совсем позабыл об этом, – пожал он плечами. Ни один жест не выдавал в нем волнения. Уже некоторое время Михаил жил в предвкушении этого дня. Он желал отомстить, унизить ее. Он множество раз прокручивал этот разговор с Мари в мыслях, подбирая наиболее болезненные для нее слова. Предчувствовал, что нынче она с лихвой получит за свое дерзкое поведение. Он сделал приглашающий жест, и девушка послушно прошла и села в кресло напротив. Он нарочито медленно раскрыл расходную книгу и стал якобы читать.

– Ну-с, так. Я должен заплатить вам за службу одиннадцать рублей, – начал он свою речь, опустив глаза в написанное.

– Двенадцать, – почтительно поправила его Маша, напряженно глядя в его лицо.

– Неужели? А у меня записано, что ваше жалованье составляет ровно двадцать два рубля. – Он прекрасно знал, что платит ей двадцать четыре. Но сейчас сделал вид, что забыл об этом. – Так вот, половина от этого будет одиннадцать, – он поднял на нее глаза и указал пальцем в книгу. – Однако у меня записано, что неделю назад Наташа разбила фарфоровую чашку.

– Она сделала это нечаянно.

– Отчего же вы не проследили за нею? – перебил ее жестко Михаил. – Так вот, из вашего жалованья я вычитаю три рубля, ибо сервиз китайский, по сотне рублей за дюжину. Далее, Николай за месяц порвал две пары панталон, еще минус семь рублей. К тому же вы постоянно позволяете себе спорить со мной, потому ваша неучтивость заслуживает штрафа по меньшей мере в шесть рублей. В итоге у меня получается, что в этом месяце вы должны мне еще пять рублей. Эти деньги я вычту из вашего следующего жалованья.

Маша смотрела на Невинского и чувствовала себя до крайности гадко. Как и тогда, в саду, когда он предлагал ей стать его содержанкой. Она понимала, что чашки и панталоны тут ни при чем. И что за его словами скрывается простая обида и злость отвергнутого мужчины. Он не спускал с нее пристального напряженного взгляда. И они оба прекрасно знали, что он мстит ей за то, что она отказала ему в интимной близости.

– Вы несправедливы ко мне, сударь, – прошептала она глухо, до боли сжав в ладони деревянную ручку кресла, и ее глаза увлажнились.

Он сел прямо и чуть подался в ее сторону.

– Вы что же, думаете, я позволю вам пренебрегать мною? – прошипел он, обжигая ее стальным взором. – Вы ошибаетесь, моя драгоценная! В этот месяц вы не заслужили ни копейки! Однако, если вас что-то не устраивает, вы всегда можете покинуть мой дом и найти себе место получше! – Он прекрасно знал, что она никуда не уйдет. Потому что, когда она искала место, сжалился над нею только он. – Вас кормят в этом доме, у вас есть отдельная комната. Я достаточно щедр к вам! Подумайте над своим поведением! Может быть, в следующем месяце вы что-нибудь и заработаете!

Она почувствовала, что он издевается над нею. Не в силах более выдерживать его жесткий, злой взгляд Маша опустила глаза. В этот момент она ощутила себя как тогда, когда видела обезображенные трупы отца и брата. И вот теперь этот человек, от которого она зависела, наказывал ее за то, что она не хотела стать его любовницей. И она не сможет купить Андрею обещанную коробку конфет в кондитерской у Волошина и новые ботинки взамен прохудившихся. Как она скажет сынишке об этом? Ведь мальчик так ждет. У него не так много радостей в этой мрачной жизни. Горечь подступила к горлу. Она поняла, что разговаривать с Невинским бесполезно. Его взгляд, суровый и непреклонный, говорил, что он не изменит своего решения. Чувствуя, что из ее глаз вот-вот хлынут слезы, она резко поднялась и, поклонившись одной головой, стремительно покинула кабинет.

Мрачным немигающим взором Михаил долго смотрел перед собой, ощущая, что долгожданная месть не принесла ему того удовлетворения, которого он ожидал. Он понимал, что Мари слишком зависела от его милости, чтобы осмелиться открыто противостоять ему. Минуту назад он отчетливо видел в ее потемневших до чернильной синевы глазах недовольство и возмущение. Но также заметил, как она заставила себя проглотить его обидные фразы и ни словом, ни жестом не показала своего недовольства. Она была странной, непонятной, непостижимой его уму девушкой. Ее достоинство, помноженное на непомерную гордость, молчаливость и терпение, поразили Невинского. Да, он хотел наказать ее, но теперь ощущал в своей душе пустоту, как будто одним неловким движением раздавил бабочку. Как она была похожа на этакую бабочку, невероятно красивую и зависящую от обстоятельств, в которых оказалась.

Вдруг у него возникла мысль вернуть ее в свой кабинет и заплатить все причитающиеся деньги, которые она честно заработала. Но тут же в обиженном уме воскресли воспоминания о ее холодности и дерзости по отношению к нему, и Невинский опять поменял свое решение. Обида его, окрашенная самомнением, заставила его сделать вывод, что Мари получила хороший урок. И он, хотя и не в восторге от собственного поступка, все же удовлетворенно поплелся в свою спальню, полагая, что эта непокорная девица еще пожалеет, что отказала ему.

– Он такой же, как все! – прошептала несчастно Маша, закрывшись в своей комнате. Прислонившись к двери, она заплакала. – Он такой же, как Григорий, как комендант Глушков, как цыган, как Жданов. Ему нужно только обладание моим телом. Как и им всем! А мои чувства неинтересны. Неважно, что я не хочу этого. Нет! Ему это безразлично. И, похоже, пока я не отдамся ему, жалованья мне не видать! – сделала она горестный вывод и закрыла лицо ладошками. – Но этого никогда не будет. Я Мария Кирилловна Озерова! И я не продамся за красивое платье и горсть золотых! Нет. Моя матушка не так воспитывала меня. У меня есть достоинство. Как я ошиблась в нем. И как я могла только подумать, что он хочет жениться на мне?

Она упала на кровать и тихо зарыдала, оплакивая свою невозможную жизнь. Как же она хотела покинуть этот ненавистный дом. Навсегда позабыть его хозяина и то, как он обращался с другими людьми. Но не могла. Им с Андреем идти было некуда. Здесь по крайней мере они имели кров и еду. И Невинский прекрасно понимал, что она не может уйти, и пользовался этим, поэтому и вел себя так нагло и развязно.

Утро следующего дня прошло как и обычно. Невинской с самого утра уехал по делам, оттого в доме было тихо и спокойно. Посетителей не было, а слуги нехотя сновали по комнатам, выполняя свои повседневные дела. Машенька после завтрака занималась с детьми риторикой, арифметикой и музыкой и до обеда гуляла с ними в саду. Чуть позже, около двух, уложив Наташу и Андрея отдыхать, она, накинув шаль, вознамерилась сходить в лавку к модистке и взять у нее заказы на вышивку. Еще с детства Маша чудесно вышивала и теперь, чтобы заработать хоть немного денег, брала заказы и за свою работу получала от одного до трех рублей. Но едва она спустилась в парадную, как ее окликнул дворецкий Прокоп:

– Мадам Мари, в гостиной вас ожидает некий человек.

– Кто же? – удивилась она, и ее сердце тревожно забилось.

– Некий господин Чемесов.

– Чемесов? – выдохнула с тревогой Маша и уже тише возмущенно заявила дворецкому: – Я же просила вас, Прокоп, чтобы вы сказали этому господину, что я здесь не живу.

– Я говорил ему об этом, но он заявил, что видел вас в усадебном саду со стороны улицы. И угрожал, что, если я не позволю ему поговорить с вами, он дождется приезда Михаила Александровича и будет говорить с ним.

– Боже! Ну что за гадкий человек?! – пролепетала она в ужасе. – Хорошо, Прокоп, я поговорю с ним и попытаюсь побыстрее выпроводить. Но прошу, не докладывай о его визите Михаилу Александровичу.

– Так не могу я не сказать. Его и Тихон, и Трофим видели, – сказал важно Прокоп, но отметив, как на лице молодой женщины отразилось несчастное выражение, участливо попросил: – Вы скажите, мадам, что мне следует доложить Михаилу Александровичу, я так и сделаю.

– Доложи, что этот Чемесов просто обознался домом. И перепутал меня с другой дамой.

– Слушаюсь, мадам, – кивнул Прокоп.

Маша поблагодарила его за понимание и поспешила в гостиную, зная, что времени около двух часов дня, а Невинский собирался вернуться еще к обеду и вот-вот должен быть приехать домой. Нервно сжимая кисти рук, она влетела в гостиную, не понимая, что Чемесову надо теперь, ведь она, не ответив на его письма, тем самым красноречиво дала понять, что не желает встречаться.

Когда она вошла в просторную солнечную комнату, Григорий мерил шагами центральную часть темного резного паркета, устланного на полу. Заслышав ее шаги, Чемесов стремительно обернулся к Маше и невольно замер. Она быстро окинула его взором, отметив, что он, как и в прошлый раз, был облачен в военный мундир, который невероятно шел ему. Темные его волосы, собранные сзади в тонкую косичку на прусский манер, красиво лежали над высоким лбом, открывая взгляду точеные черты породистого лица.

Плотно закрыв дверь, Машенька приблизилась к нежданному визитеру. Остановившись в пяти шагах от молодого человека, она холодно, с дрожью в голосе спросила:

– Что вам, сударь, угодно от меня?

Она видела, как его лицо, которое было бледно, стало еще белее, и он, бросив на нее какой-то странный горящий взор, сказал:

– Я хотел, лишь увидеть вас вновь, сударыня, и убедиться, что это действительно вы, а не призрак с того света.

– Это я. Вы должны были это понять еще тогда, в парке, а не являться сюда, чтобы осложнять мне жизнь, – холодно, обвинительно заметила она, сверкая на него яркими глазами.

Судорожно сглотнув, Григорий вперил в нее вмиг потемневший взор и судорожно выпалил:

– Машенька, разве ты забыла, что между нами было?!

– Боже мой! Тише вы! – нервно заметила она и затравленно обернулась к двери, боясь, что их разговор могут подслушать. – Пойдемте со мной! – повелительно произнесла Маша, бросив на него мимолетный взгляд. Она направилась к другому выходу из гостиной. Чемесов послушно последовал за ней. Молодая женщина быстро вошла в столовую, потом миновала чайную, бильярдную, библиотеку и через боковые двери выскользнула в сад. Чуть отдалившись от дома, она остановилась в тени лип и, отметив, что в этой части сада пустынно, наконец обернулась к Григорию.

– Здесь наш разговор не услышат, – вымолвила она, как будто объясняя свой поступок.

– Я до сих пор не могу прийти в себя от мысли, что ты жива! – воскликнул Чемесов порывисто. Она бросила на него придирчивый взгляд, отмечая, что он чисто выбрит, а лицо хоть и бледно, но все же приятно, да и взор чист. Она поняла, что в парке он выглядел помято и серо, видимо, едва протрезвев после большой попойки. Теперь же от него приятно пахло, и он как-то тревожно и печально взирал на нее своими яркими карими глазами, и Маше на миг показалось, что в его взоре мелькнуло то же самое выражение, что было там много лет назад.

– Да, я жива, – тихо вымолвила она.

– Увидев тебя в парке, я почти не поверил своим глазам. Но теперь отчетливо понимаю, что ты настоящая, а не дух, который привиделся мне, красавица… – уже с придыханием промолвил он и приблизился вплотную.

Тут же отступив на шаг, она холодно спросила:

– Для чего вы явились?

– Как же? Я не мог не прийти, когда вновь обрел тебя. Отчего ты не отвечала на мои письма?

– Я и не собиралась отвечать вам, сударь! – вымолвила она раздраженно. Ей было неприятно смотреть на Чемесова, так как весь его облик напоминал о ее прошлом падении и трагичной смерти родных. – Вы сломали мне жизнь! Что вам еще надобно от меня?

– Я сломал тебе жизнь?! Но я совсем не хотел этого! Я так запутался тогда, а потом думал, что ты умерла, Маша! Я долгие годы оплакивал твою кончину и не мог найти покоя!

– Оплакивали кончину? Не играйте передо мною, – язвительно заметила Маша. – Только благодаря вам, я и попала в тюрьму и едва не умерла там, брошенная вами на произвол судьбы.

– Нет, это неправда! Я пытался тебя спасти! Пытался!

– Только не надо этой гнусной пафосной лжи! Я в нее все равно не поверю.

– Не веришь?! – опешил он. – Но я был там двенадцатого мая. Ведь именно в тот день погибли твои родные и якобы ты. Думаешь, откуда я это знаю? Потому что был в то ужасное утро там, в Петропавловской крепости!

– Вы и вправду были в крепости? – сомневаясь, выдохнула она.

– Да. Я проник в тюрьму и пытался освободить тебя, твоего отца и твоего брата, и у меня бы это получилось, и мы ждали лишь тебя. Но этот проклятый комендант догадался обо всем. И нам пришлось отбиваться. Во время драки меня оглушили, и я пришел в себя только в каземате крепости. И именно тогда узнал, что ты и твои родные погибли.

Машенька долгим подозрительно изучающим взором смотрела на Чемесова, пытаясь понять, правду ли он говорит теперь. Но он был так убедителен.

– Если вы и вправду пытались помочь, скажите, кто был в то утро комендантом по крепости? – задала она вопрос-проверку.

– Глушков Егор Васильевич, – не задумываясь, ответил Чемесов. – Я до сих пор помню его противную толстую физиономию и то, как он мучил меня в тюрьме, дабы я молчал и не выдал никому, при каких обстоятельствах вы погибли.

– В чем были одеты мои отец и брат? – глухо продолжала Маша свой допрос.

– Кирилл Петрович был одет во все черное, рубашка его была бледно-серой. Твой брат Сергей был облачен в военный повседневный мундир Семеновского полка. Этого мне вовек не забыть, как и их лица… у твоего брата была рассечена бровь…

Замерев, Маша слушала его, понимая, что Чемесов, похоже, действительно был в крепости и, видимо, говорил правду, иначе бы он не мог знать таких подробностей.

– И вправду, Сережу по приезде в крепость ударил один из охранников, когда тот замешкался, и рассек ему бровь… неужели вы и вправду были там?

– Да, все правда! Я пытался спасти тебя. Ведь только себя я корил и обвинял в твоем аресте. И в том, что втянул тебя в тот жуткий заговор…

– Ах, так это все же был заговор? – пролепетала она. – И Зубов не угрожал вам? Вы это выдумали?

– Да, Маша. Эта княгиня… – он запнулся. – Эти люди, они заставили меня так сказать. Они требовали, чтобы я беспрекословно подчинялся их воле.

– И вы послушали их и отдали меня в жертву…

– Нет, это не так! Маша, прости меня! Я так запутался тогда. Но, когда я понял, что натворил, сразу же бросился к тебе на помощь. Но не успел. Комендант сказал, что ты умерла.

– Да, я почти умерла… – прошептала она скорее себе, чем ему, вспоминая то время, когда раненая, истекающая кровью, лежала в повозке с трупами.

– Но как ты спаслась? Каким чудом?

– Не думаю, что вам следует это знать. Я жива, и этого довольно, – заметила она холодно.

– Прости, я понимаю, тебе неприятно это вспоминать. Но ты зря так зло говоришь со мной. Я пытался тебя спасти, но не смог. Потом во всем я винил только себя, пойми. Ты должна меня простить. Я так переживал, так страдал после!

– Вы страдали? О сударь! Что вы знаете о страданиях? – вспылила она. – Вы когда-нибудь находились в ледяной камере, кишащей крысами, где подстилкой служит только грязное вонючее сено, а отхожее место прямо в полу и от него идет такой смрад, будто там разлагаются трупы? Вы когда-нибудь отдавали свое тело в усладу ненавистному старому коменданту только за то, чтобы ваши родные имели хотя бы призрачный шанс на спасение? Вы когда-нибудь видели, как на ваших глазах стреляют в вашего отца и брата, и они падают навзничь, намертво сраженные пулей? Вас когда-нибудь пытались похоронить живым среди горы трупов?

– Машенька, что ты говоришь? – выдохнул он дрогнувшим голосом.

– Именно это вы и хотели услышать?! Вы же жаждете знать правду о том, как я спаслась! Так знайте, в тот день, когда я избежала смерти, меня спасла нищая цыганка и принесла раненую и умирающую к себе в табор. Она лечила меня и выходила. И после я заставила себя забыть свое настоящее имя, имя своего отца! – она с горечью сглотнула ком в горле. – Я была вынуждена предать своих родных и свой род, отречься от них, только чтобы выжить, поскольку тайная канцелярия не оставила бы меня на свободе! Четыре года я жила в таборе, выдавая себя за цыганку. Я нищенствовала, обманывала и воровала. Ходила босая и завлекала своими гаданиями и песнями мужчин, которых потом обкрадывала. Таков закон выживания у цыган. И я должна была это делать! Но вы никогда не поймете, чего мне это стоило, мне, которой по воспитанию еще с детства внушено было понятие о дворянской чести и достоинстве! И это все правда, жуткая правда моей жизни. И та наивная девочка, которой вы меня знали, умерла, а я превратилась в себя, настоящую, которая больше не верит никому и ничему…

– Машенька, прошу, не надо более, не говори. Мне не по себе от твоих рассказов о муках, что ты перенесла по моей вине, – он попытался приблизиться, сделав к ней пару шагов. И она увидела, что его глаза полны нежности и ласки. – Но почему ты не пришла ко мне? Почему не разыскала меня, я бы помог тебе укрыться.

– Я думала, что вы среди тех, кто отдал меня на растерзание, сделав меня и мою семью виноватыми в том жутком преступлении, на которое подбили меня.

– Да, я был на их стороне. Но потом я одумался и…

– Это уже неважно…

– Ты права, все уже сбылось и сбылось так чудовищно ужасно, – он громко вздохнул и проникновенно вымолвил: – Прости меня за все. Прости, милая. Ты так страдала. О, если бы я знал!

– Мне не нужна ваша жалость, сударь! – возмутилась она. – Когда-то мне требовалась ваша любовь. Теперь же я вынуждена просить вас лишь об одном.

– О чем же? – пытливо спросил он, видя, как она неотрывно нервно взирает прямо в его лицо. Она молчала, словно подбирала слова, и он, не выдержав, воскликнул: – Говори же, я все сделаю, клянусь!

– Видит Бог, я не хотела встречаться с вами, никогда. Но раз уж это произошло, я хочу просить вас, Григорий Петрович, более никогда и нигде не упоминать мое настоящее имя. Для всех я мадам Жанна-Мари де Блон, француженка. И моя теперешняя жизнь вполне сносна.

– Ты все еще опасаешься…

– Да, – перебила она его неучтиво. – Императрица Екатерина Алексеевна все еще на троне и фаворит ее тоже. Прошу вас об этом в память о том, что было между нами когда-то.

– Машенька, я не хочу навредить тебе…

– Не называете меня так, прошу! – выпалила она нервно.

– Прости, я понимаю. И, конечно же, не буду говорить о том, кто ты на самом деле. Даю слово дворянина.

– И более не приходите в этот дом. Для меня это опасно. Надеюсь, вы понимаете меня?

– Да-да, конечно. Я более не появлюсь здесь. И сегодня-то пришел только из-за того, что ты не отвечала на мои письма.

– И писать тоже не следует.

– Да, хорошо, как скажешь, – закивал угодливо Чемесов. Маша, как-то недовольно взглянула на него и поджала губы, вновь отведя взор в сторону.

– Я рада, сударь, что мы поняли друг друга, – заметила она холодно, рассматривая дерево за его спиной, будто показывая, что дальнейший разговор ей неинтересен. Уже через миг Чемесов, стараясь привлечь ее внимание, прокашлялся, и она явно неохотно перевела свой сапфировый взор на его лицо и безразлично сказала: – Все решено меж нами, и я думаю, нам не о чем более говорить.

Чемесов весь напрягся, словно струна, и, кусая губы, заметил:

– Отчего, ты так говоришь? Мы столько лет не виделись и…

– Довольно с нас, – сказала она отрывисто. – Мне надобно заниматься моими обязанностями. Я должна идти.

– Прости меня! Я понимаю, ты очень обижена на меня, но ты пойми…

– Я в обиде?! – выдохнула она, опешив от его наглости. – Нет, вы ошибаетесь, господин Чемесов. Я не в обиде на вас… – она выдержала паузу и с недобрыми нотками в голосе, смотря прямо в упор в его красивые карие глаза, произнесла: – После всего, что вы сделали со мною, с моими родными и с моею жизнью, вы навсегда умерли в моем сердце… Вы коварное существо, которое недостойно ни одного моего взгляда, ни одного моего слова… Теперь вы для меня никто… и я не хочу вас видеть, никогда более… И прошу вас забыть мое имя, покинуть этот дом и более не искать встреч со мною, ибо я не желаю видеть вас больше никогда! И вам следует уйти немедля!

Смерив его высокую фигуру презрительным взором, она уже хотела развернуться, чтобы уйти, но Чемесов бросился к ней и, встав перед нею, порывисто воскликнул:

– Маша! Машенька, родная моя, прости!

– Оставьте меня, – процедила она, обходя его и сверкая синими очами. – Я вам все сказала. Забудьте мое имя и более не приходите в этот дом, я запрещаю вам это.

– Но как же Маша, ты не понимаешь?! – воскликнул в сердцах Чемесов, когда она вновь обошла его и направилась к дому. На его возглас она обернулась и равнодушным голосом добавила:

– Если вы когда-нибудь ценили и уважали меня, то в память об этом прошу вас не появляться более в этой усадьбе и не порочить меня.

Более не обернувшись, она быстро последовала по дорожке к особняку, думая о том, что хотела бы навсегда забыть этого недостойного человека и то, на что он толкнул ее много лет назад.

– Мари, посиди со мной, – попросила Наташа и сильнее сжала руку молодой женщины своей маленькой ладонью.

– Я побуду с тобой, пока ты не уснешь, моя канареечка, – ласково ответила Маша.

Девочка закрыла глаза и спокойно задышала, ощущая рядом присутствие гувернантки, которая присела на кровать малышки и положила руку на ее голову. Было уже поздно, чуть более десяти часов, и Машенька понимала, что девочке давно пора спать, поэтому чувствовала вину за то, что они поздно пришли с прогулки. После ужина Наташа попросила покататься на качелях в саду. Стоял довольно теплый и сухой вечер, и молодая женщина два часа вместе с девочкой и сыном провела на улице. Домой Маше идти совсем не хотелось, из-за того, что сегодня в особняке находилась Амалия Николаевна, которая при каждом удобном случае, пока Невинский не видел этого, презрительно смотрела на Машу и пыталась своими словами унизить ее.

Вот уже пару недель в особняк Невинских по вечерам наведывалась Уварова. Она приезжала ближе к пяти, ужинала со всеми. А затем они вместе с Михаилом Александровичем отправлялись на очередной прием или в оперу. Сегодня же Невинский остался дома, видимо, ожидая свою гостью. И когда после ужина в дом пожаловала Уварова, Маша проворно ушла с детьми в сад и гуляла с ними почти до десятого часа. И теперь, умыв и расчесав Наташеньку на ночь, она ласково гладила малышку по волосам, тихо мурлыкая старую колыбельную, чтобы девочка поскорее заснула.

Прошло три недели с того дня, когда Невинский отказал ей в жаловании. Он так и продолжал пренебрегать Машей и практически не замечал ее. Лишь изредка, когда она обращалась к нему с вопросом, отвечал односложно и безразлично. Большую часть времени Михаил проводил вне дома, посещая балы, рауты и пропадая на охоте. Он перестал придираться к слугам, редко отчитывал за проступки детей и не изводил Машу своими нотациями.

Около одиннадцати, дождавшись, когда Наташа покрепче уснет, Маша осторожно поцеловала девочку в лобик и, стараясь не шуметь, на цыпочках покинула ее спальню. Дом затих, лишь несколько огарков освещали широкий коридор между спальнями. Сонно зевая, она направилась к Николаю, желая удостовериться, что юноша уже лег спать. Однако едва она вошла в его комнату, нахмурила брови, остановившись на пороге комнаты. Николай не спал и что-то рисовал за столом. Увидев Мари, он захлопнул альбом.

– Отчего ты все еще не спишь, Николай? – спросила его ласково Маша, проходя в спальню юноши.

– Не хочу, – набычился тот, скрестив руки на груди. – Я ведь не маленький, чтобы ложиться так рано, как Наташка, – возмутился юноша.

Маша подошла ближе и укоризненно посмотрела:

– Николай, нехорошо сестру называть Наташкой.

– Вот еще, – пробубнил Николай. – И вообще, отчего вы, Мари, относитесь ко мне как к маленькому?

Юноша вышел из-за стола. Он стоял, скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя возмущение.

– Я не считаю тебя маленьким, – произнесла ласково Маша, приближаясь.

– Отчего я не могу ложиться спать, когда вздумается? – не унимался юноша. – Вот отец иногда вообще не приходит ночевать. Почему же я должен следовать вашим правилам и ложиться в кровать так рано, будто дитя какое?

Маша нахмурилась. Она внимательно посмотрела на Николая, подбирая нужные слова, дабы убедить его в своей правоте и в то же время не обидеть. Она подошла к юноше почти вплотную и открыто посмотрела в его серые глаза.

– Ты еще слишком молод, чтобы подражать отцу. Когда вырастешь и станешь самостоятельным, будешь сам решать, когда тебе ложиться спать.

– Я уже взрослый! Мне четырнадцать! Вы, Мари, разве не понимаете, что я уже мужчина, а не мальчик!

Николай говорил с горячностью, размахивая руками.

– Николай, но…

– А вы хотя бы раз посмотрите на меня как на мужчину и тогда поймете, что я уже многое могу!

– О чем ты говоришь? – удивилась Маша, смотря в странно заблестевшие глаза юноши.

Он сделал два шага к ней и схватил молодую женщину за плечи. Он был одного роста с Машей, и его шальные глаза оказались на одном уровне с ее.

– Я могу показать вам, что умею! – воскликнул он, и молодая женщина увидела на его лице решимость.

– Николай, что с тобой? – она не успела договорить фразу, чувствуя агрессию со стороны юноши, как Николай неумело схватил ее в объятья, и влажные губы вмиг оказались на ее лице. Охнув от неожиданности, Маша немедля выскользнула из объятий юноши и, запинаясь, произнесла: – Что ты делаешь?

Она попятилась от него, опешив от неожиданного поцелуя Николая. Неужели он хотел соблазнить ее, но он был еще мальчиком, размышляла Маша напряженно. Нет, она, наверное, не так все поняла.

– Я хочу вас приласкать… – добавил юноша, осмелев. – Мари, пойдемте со мною в постель, и я докажу вам, что уже могу быть мужчиной…

Своей последней фразой юноша подтвердил все тайные дикие мысли Маши, и она вконец опешила. Что он говорит? Это просто неслыханно!

– Замолчи! – только и смогла прошептать она. И добавила уже громче: – Не смей говорить подобные вещи! Они ужасны! – Николай напрягся и, поджав губы, злобно уставился на нее. Маша же пятилась к двери, пребывая в крайнем ошеломлении. Наконец она смогла взять себя в руки и прошептала: – Николай, я сделаю вид, что ничего не слышала от тебя. И ничего не расскажу твоему отцу. Но более чтобы я не слышала от тебя подобных фраз. Я твоя гувернантка, и ты должен уважать меня. Ты понял меня, Николай?

Юноша молчал. Он вновь скрестил руки на худощавой груди.

– Мы договорились, Николай Михайлович? – спросила Маша более настойчиво, ощущая потребность сбежать из спальни. Эта гадкая ситуация угнетала ее.

– Оставьте меня! Я хочу спать! – произнес злобно юноша и отвернулся.

Поняв, что Николай не намерен отвечать ей, молодая женщина тяжело вздохнула и быстро вышла из комнаты. Вся на нервах Маша направилась по темному коридору в свою комнату и тут вспомнила, что до ужина оставила в гостиной книгу. Без промедления спустившись по лестнице, она прошла по пустынной, едва освещенной канделябрами парадной. Приблизилась к нужной двери и, распахнув ее, порывисто вошла, даже не сомневаясь в том, что в столь поздний час в гостиной никого нет. Она сделала по инерции пару шагов внутрь и остановилась как вкопанная.

Освещенный мерцающим светом свечей прямо перед ней на диванчике в вальяжной позе сидел Невинский, вытянув длинные ноги. Рядом, тесно прижавшись к его груди, разлеглась мадам Уварова. Грудь Амалии была бесстыже обнажена, и, когда Маша вошла, Михаил, наклонив голову, ласкал губами ее обнаженные плечи. Задрав юбку платья Уваровой, он сжимал рукой ее полное колено, а она, обвив его голову пухлыми руками, как-то пьяно довольно смеялась, подбадривая его. Маша так опешила, что, застыв на миг, просто тупо уставилась на всю эту картину похоти и разврата.

Невинский, заслышав шум, резко поднял голову от груди Амалии и вытянулся. Отметив опешивший и полный неподдельного удивления взор неожиданно вошедшей молодой женщины, он побледнел и нахмурился.

– Что, твоя прислуга не обучена стучать, Мишель? – поинтересовалась жеманно Амалия, окатив Машу желчным недовольным взглядом.

Он как-то странно молчал и только убрал руку с колена Уваровой. Маша вмиг опомнилась и быстро пролепетала:

– Извините.

Стремительно развернувшись, она вихрем вылетела из гостиной, захлопнув дверь. Едва она исчезла, Михаил обратил на Амалию свой мрачный взор и спросил:

– Как по-твоему, я уже староват для любовных утех?

– Ты? Староват? Не гневи Бога, Мишель, не искушай меня, мой друг, – проворковала Уварова и начала игриво целовать его подбородок. – Поверь мне, в любовных играх ты более чем хорош и вынослив, мой котик.

На это заявление любовницы Михаил как-то ехидно и печально усмехнулся и глухо выдохнул, думая только о том, что эта девица, которая так спешно сбежала из гостиной чуть ранее, совершенно не желала его как мужчину и корчила из себя монашку и скромницу. Хотя Невинский отчетливо чувствовал, что Мари совсем не такая, а лишь умело скрывала свою страстность под маской неприступности. Так как с ее чувственным ртом, таким соблазнительным манящим взглядом и голосом с придыханием она не могла быть холодной. И он инстинктивно ощущал все это. Но она упорно не хотела хотя бы немного завлечь его в свои сети, и это до крайности раздражало его.

Выйдя в коридор, Машенька прислонилась к стене и пару раз глубоко выдохнула. Быстрым шагом направляясь наверх, в свою спальню, она судорожно размышляла:

– Неудивительно, что Николай ведет себя столь вызывающе, – она вошла в свою комнату и остановилась посреди темной маленькой спальни. – Если отец подает подобный пример, почему не следовать ему. Открыто блудит со своими любовницами прямо в гостиной, где его могут увидеть и дети. Как это возможно?! И отчего бы не подняться в спальню и миловаться там, никого не смущая? – думала она, напряженно подходя к зеркалу и распуская тяжелый затейливый узел темных волос. – И мальчик все это видит. Потому Николай и не считает зазорным предлагать мне всякую гнусность. Ах, как все это ужасно!

Она печально думала и думала, отчего-то вспоминая покойную матушку, которая всегда воспитывала ее в строгости. Да, они жили в безнравственное время. При дворе процветали блуд, легкомыслие и распущенность, но ее мать с детства внушала, что девушка должна вести себя достойно. И быть близка и душевно, и телесно лишь с тем, кого и вправду полюбит всем сердцем и с кем решит навсегда связать свою судьбу. Когда-то давно Маша жаждала видеть мужем Григория Чемесова, которого полюбила и отдала ему всю себя. Но жестоко ошиблась в своем выборе. И теперь не знала, сможет ли еще когда-нибудь полюбить другого мужчину так же страстно и горячо, как и Григория когда-то. На краткое мгновение в июле ей показалось, что она сможет стать счастливой и любимой рядом с Невинским, а возможно, позже и полюбить его. Но он своим гнусным предложением убил зарождавшееся трепетное чувство.