Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Из толпы выдвинулся сухонький мужичок.

– Я готов, ваше сиятельство, – сказал тот, подходя ближе.

– Тогда начинай, да побыстрее! – прикрикнул на него Урусов, смотря с ненавистью на изящный стан девушки. Ее длинный светлый хвост свисал почти до бедер.

Груша зажмурила глаза и представила лицо Андрея. Мужик приблизился к ней и, недовольно бубня себе под нос, растянул кнут. И только после очередного понукания Урусова, замахнулся. Кнут просвистел и ударил Грушу по спине. От дикой боли у девушки перехватило дыхание. Последовал еще один удар, затем еще. Тонкое платье порвалось, и кнут разодрал ее кожу до мяса. Груша стиснула зубы от нестерпимой боли, чтобы не закричать. А ее били – еще и еще. Темные круги поплыли перед глазами, в ушах зашумело.

Урусов мрачно наблюдал за тем, как прелестное тело, которое он сжимал когда-то в своих руках, уродует жестокий кнут. Кровь ручьями текла из ран на спине девушки, но князь лишь злобно скалился, получая физическое удовлетворение от ее боли.

Дворовые молчали и большинство жалели Грушу, но находились и такие, которые довольно ухмылялись. Среди них была Проша, которая радовалась тому, что князь наконец прозрел, и в этот миг мечтала о том, что скоро Урусов прогонит Грушку от себя. И вот уж тогда она, Проша, попытается запрыгнуть к князю в постель. И это будет справедливым наказанием для наглой девицы, которая посмела окрутить ее любимого Елагина.

Неожиданно появилась Агафья, которая ходила в церковь в соседнюю деревню. Едва вернувшись в усадьбу, она узнала, что Грушу приказали выпороть. Пожилая женщина бегом бросилась к конюшне и увидела свою любимую доченьку, всю окровавленную. Кнут опустился на тело Груши уже в двенадцатый раз. И именно в этот момент Агафья с криком, на коленях кинулась в ноги к князю и запричитала:

– Батюшка, сжалься! Сжалься!

Вся в слезах Агафья ползала у ног Константина и судорожно хваталась за его сапоги. Урусов делал вид, что не замечает Агафью, и холодно смотрел на привязанную окровавленную девушку. Не в силах более терпеть Груша уже висела на привязанных руках и хрипло стонала после каждого удара кнута.

Агафья, видя, что князь не собирается останавливать наказание, в исступлении закричала:

– Ирод! Что ж ты творишь?! За что ж ее? Она ведь дитя невинное! Господь накажет тебя!

Она начала рвать на себе волосы, желая одного – убить ненавистного Урусова, который мучил ее девочку. Но напасть на него женщина не могла и валялась у него в ногах, посылая проклятья.

Константин презрительно посмотрел на Агафью и снова перевел взгляд на привязанную девушку. Коньяк затуманил его мозг, и князь желал одного: чтобы Груша умерла и уже не могла мучить его.

После двадцать седьмого удара девушка от невыносимой боли потеряла сознание. Мужик тут же остановился и обернулся к князю. Урусов зло выругался и прошипел:

– Можешь отвязать.

Затем князь быстро развернулся и направился к дому.

Окровавленную, полумертвую Грушу отнесли в комнату Агафьи в южный корпус. Матрена осталась помочь, остальных же Агафья почти выгнала прочь и начала дрожащими руками обрезать платье Груши, которое ошметками свисало с ее спины. Матрена принесла теплой воды, и женщины очень осторожно начали обмывать раны на спине девушки. Груша все еще была без сознания и не шевелилась. Агафья вслух читала молитвы, а Матрена озабоченно поджимала губы и молчала.

– Ох, дитятко мое, – шептала горестно Агафья между молитвами. – Что же он с тобой сделал, ирод ненасытный.

Женщины разрезали платье Груши и сняли его. Промыв спину девушки, они наложили мазь вокруг ран и забинтовали. Девушка не приходила в себя и лежала как ватная кукла. Агафья все время причитала, что Груша слишком слабая и того и гляди помрет. Матрена долго успокаивала ее и ушла за полночь. Всю ночь Агафья, не смыкая глаз, сидела над больной и, осторожно гладя девушку по голове, читала молитвы. Около полуночи Груша начала бредить. Она кричала, плакала, металась в постели. Агафья удерживала ее, не давая перевернуться на спину. Наконец, под утро Груша забылась тяжелым сном. Агафья немного успокоилась и лишь плакала над ней, продолжая молиться.

Солнце давно встало, когда Груша открыла больные глаза и увидела перед собой взволнованное лицо няни.

– Как ты себя чувствуешь, доченька? – спросила Агафья и припала к девушке.

Та, застонав, прошептала пересохшими губами:

– Больно.

– Выпей отвару, он немного облегчит, – заботливо сказала Агафья, поднося к губам девушки чашку.

Груша выпила и устало прикрыла веки.

– Нянюшка, если бы ты мне смертельного отвару дала, – прошептала глухо Груша.

– Что ты дитятко! – в ужасе воскликнула Агафья и начала гладить девушку по голове.

– Не будет мне жизни, пока я в его власти, – прошептала девушка с закрытыми глазами, и из глаз ее полились горькие слезы.

Агафья тоже заплакала и начала с любовью целовать руку Груши, которая свешивалась с кровати.

– Что ж ты перечишь-то ему, Грунечка? Ведь все хорошо было.

– Никогда больше я не покорюсь ему, – прохрипела девушка и, открыв глаза, безумно посмотрела на няню. – Тем более сейчас, когда знаю, что Андрей любит меня. Мы с ним хотели убежать.

– Ох, я так и поняла, что князь осерчал на тебя из-за Елагина.

– Нет, не из-за Андрея, – продолжала Груша, снова прикрыв уставшие веки. – Князь жениться на мне хочет, а я отказала ему, вот он и разозлился.

– Жениться? – опешила Агафья.

– Да…

Агафья несколько минут приходила в себя.

– Видать, любит тебя, – вынесла вердикт женщина.

– А я ненавижу его! – с отвращением прохрипела Груша и посмотрела больным диким взором. – Лучше уж смерть, чем по венец с ним!

– Ох, дитятко мое горемычное, – Агафья не успела договорить, как дверь в комнату открылась, и на пороге возник Урусов.

Агафья испуганно вскрикнула, увидев князя в измятом сюртуке и грязной белой рубашке. Опухшее от спиртного лицо было землистого цвета. Красные воспаленные глаза блестели недобрым светом. Агафья быстро вскочила на ноги и загородила своим телом лежащую на постели девушку.

– Я забираю ее, – заявил властно Урусов, проходя в комнату.

– Нет, – замотала головой Агафья.

– Отойди, – сказал мрачно Константин и посмотрел на женщину таким убийственным взглядом, что она поняла, спорить бесполезно. Князь чуть посторонился, и за ним вошли двое мужиков. Агафья несчастно наблюдала, как дворовые под присмотром князя осторожно перекладывают Грушу на носилки.

– Няня, няня! Не отдавай меня ему, – Груша звала Агафью хриплым голосом. Она больными глазами искала женщину, но различала лишь мужчин и мощную фигуру Урусова, который возвышался рядом с ней.

Агафья стояла в углу комнаты и плакала. Когда Грушу унесли, Константин обернулся к крепостной бабе.

– Ты бы лучше вразумила ее, – хмуро произнес князь и сверкнул глазами. – Вместо того чтобы супротив меня настраивать. Если бы она по-хорошему согласилась стать моей женой, я бы тебе вольную дал.

На это заявление Агафья еще больше заскулила и отвернулась. Урусов недовольно поджал губы и вышел вслед за мужиками, которые унесли Грушу.

– Не нужна мне вольная взамен несчастья моей девочки, – прошептала Агафья себе под нос.

Спустя четверть часа Грушу переложили на большую кровать в спальне князя. Доктор, который уже дожидался больную, осторожно осмотрел девушку и сказал, обращаясь к Константину:

– Раны неглубокие. Если делать перевязки по два раза в день и смазывать мазью, которую я вам оставлю, к концу месяца поправится.

– Хорошо, – кивнул Урусов, не спуская горящего взгляда с Груши.

– За что же ее так наказали? – не удержался доктор от вопроса. Он прекрасно знал, что Груша крепостная, и наказание могло быть, но зачем князь забрал провинившуюся девушку к себе? Все это вызывало много вопросов в голове доктора.

– Я вам плачу за лечение, – отчеканил князь, окатив доктора холодным взором. – Не задавайте лишних вопросов!

– Извините, Константин Николаевич, – начал заискивающе врач и посмотрел на Грушу, которая лежала с закрытыми глазами на животе и делала вид, что не слушает разговор.

– Покажите, как перевязывать, я сам буду это делать.

– Но я мог бы приезжать… – начал доктор.

– Я сделаю все сам, – отрезал Урусов, и доктор с удивлением отметил ревнивые нотки в голосе князя.

После перевязки доктор уехал, оставив князю небольшую баночку с настойкой опия для того, чтобы облегчить боль Груши. Константин налил нужное количество в ложку и, встав на колени около постели, поднес настойку к губам девушки.

– Я знаю, что ты все слышишь, душа моя, – прошептал ласково Константин. – Выпей, будет не так больно.

Груша медленно открыла глаза, и Урусов в который раз поразился их необычному цвету. Девушка с ненавистью глядела в его лицо.

– Зачем вы остановили наказание? – прошептала она мертвым голосом.

Урусов молчал. Несчастно, с болью, не отрываясь, смотрел на нее. Вчера он хотел, чтобы она умерла. Коньяк затуманил его разум настолько, что он чувствовал себя скорее зверем, чем человеком. Именно поэтому он приказал избить Грушу до полусмерти. Но сегодня, когда хмель выветрился из его больной головы, Константин испугался того, что сделал накануне. Он сразу же решил забрать девушку к себе и заботиться о ней.

– Не старайся, больше ты меня не выведешь из себя, – сказал тихо и примирительно Константин. – Отныне я не буду пить. Вчера я был не в себе. Выпей настойку, малышка.

Груша послушно открыла рот, и темная прозрачная жидкость потекла по ее горлу. Спустя несколько минут ее разум затуманился, и она посмотрела на князя, который так и сидел на коленях у ее изголовья, уже более спокойно.

– Уже день? – спросила она равнодушно.

– Да, Грушенька, день, – ответил Урусов и улыбнулся девушке. Вдруг она улыбнулась в ответ.

– Спина совсем не болит, – сказала она просто, как ребенок.

– Вот и хорошо, – прошептал князь и легко поцеловал девушку в нос.

Андрей верхом на вороном жеребце выехал на небольшой холм и присмотрелся. Собирался дождь, ветер носил холодный воздух по возвышенности. Елагин всматривался вдаль, надеясь увидеть нечто, что могло заинтересовать его.

Уехав из поместья той злополучной ночью, Елагин остановился в одной из ближайших деревень, которая не принадлежала семье Урусовых. Его давний друг-охотник приютил Андрея и скрыл местонахождение от односельчан.

В течение всей последующей недели Елагин исследовал окрестности и искал место, где можно будет спрятать на время Грушу, до того как они уедут за границу. Каждое утро Андрей вставал с мрачными мыслями и чувствовал, что время неумолимо отдаляет его от возлюбленной. Воображение рисовало ему болезненные картины, в которых князь и Груша были вместе. Андрей сознавал, что девушка призналась в любви именно ему, но все же она всегда могла передумать и остаться жить в роскоши с Урусовым.

Другие темные мысли были еще страшнее для молодого человека и вызывали в нем чувство невыносимой беспомощности. Это были думы о том, что князь, возможно, наказал Грушу за ее измену или измывается нынче над нею. Елагин не мог оставаться в неведении относительно судьбы девушки и ежедневно выезжал на границу с поместьем Урусовых, надеясь встретить кого-нибудь из дворовых князя, дабы узнать от них о жизни Груши.

Он знал, что торопиться нельзя и надо устроить все необходимое для побега. Иначе князь в мгновение ока разыщет их, и все усилия будут напрасны. И тогда уже Груша не сможет избавиться от Урусова, ибо его, Андрея, уж точно упекут в тюрьму. Елагин не боялся за свою дальнейшую судьбу, но опасался, что жизнь Груши станет еще безрадостнее и печальнее после неудачного побега. Поэтому он всеми силами пытался успокоить себя и размышлять здраво, не подчиняясь постоянно возникающему желанию немедленно ворваться в поместье и увезти девушку.

Сегодня Андрей в который раз нетерпеливо проскакал уже несколько верст, но до сих пор никого не встретил. Он остановился на небольшом холме, покрытом выцветшей осенней зеленью и напряженно с тоской посмотрел вдаль. На фоне хмурого неба он различил фигуры трех всадников, которые направлялись в его сторону. Спустя некоторое время мужики, вооруженные ружьями, поравнялись с Андреем. Это были крепостные Урусова: Семен, Кузьма и Иван.

– Здорово, мужики! – обратился Андрей к ним.

– Андрей Прохорович, лучше уезжайте отсюда, – начал Иван, останавливая чубатую рыжую лошадь в десятке метров от бывшего управляющего.

– У нас приказ князя стрелять по вам без предупреждения, – добавил Семен.

Андрей мрачно оглядел мужиков. Они держали ружья за спинами и, похоже, не собирались доставать.

– И что ж вы не стреляете? – холодно спросил Андрей, даже не дрогнув.

– Мы что душегубы какие? – обиделся Иван. – Не по-христиански это, зазря по людям палить.

– Мне в поместье надо проехать, поговорить с князем, – заявил Андрей.

– Да не можем мы вас пустить! – ответил Кузьма. – Константин Николаевич осерчает!

– Он и так последнее время зверствует, – поддакнул Семен. – Все ему не так, по каждому поводу кричит да наказывает. А на днях даже приказал Аграфену Сергеевну на конюшне кнутом выпороть.

– Что? – побледнел Андрей. – Как выпороть?

– Да вот так! – вздохнул Иван.

– За что? – спросил, смертельно побледнев, Андрей. В горле его пересохло.

– Дак ясно за что. Когда сговорчивая была, так подарками задаривал, – начал Иван. – А как упрямиться стала, так и показал ей, что она всего лишь девка невольная.

– И что ж, князь стоял и смотрел, как ее кнутом бьют? – спросил пораженно Андрей.

– А то как же, – зло сплюнул Семен. – Федор да Степан, правда, сначала отказались ее бить, но нашелся один заезжий мужик, он и выполнил приказ князя.

Все четверо замолчали, чувствуя некоторое смущение.

– Я должен забрать Грушу, – сказал твердо Андрей, понимая, что сейчас он единственная защита для нее.

– Вы лучше не показывайтесь в имении, Андрей Прохорович, как бы чего дурного не вышло, – предостерег его Семен. – Князь человек пятнадцать вооружил ружьями и охрану у дворца выставил, на тот случай, если вы приедете.

– И что ж вы так печетесь-то обо мне? – спросил ехидно Андрей.

– Дак вы к нам всегда по-божески относились, просто так не обижали, – сказал, тяжело вздохнув, Иван. – До вас-то управляющий у нас больно лютой был, каждый день на конюшне секли кого-нибудь. Что ж, мы не помним добро ваше?

– А Татьяна Николаевна за Грушу не вступилась? – спросил вдруг Андрей.

– Дак нету ее. Как вы уехали, так князь ее из поместья выгнал, – объяснил Иван.

– И где же княжна сейчас? – спросил Андрей.

– Не знаем, – пожал плечами Иван. – Наверное, в Москву подалась.

Елагин с нетерпением мерил шагами огромную гостиную и то и дело бросал озабоченный взгляд на дверь, которая никак не отворялась. Прошло уже два дня, как он узнал, что Груша была наказана и едва не умерла. С того времени Андрей не находил себе места и только постоянно мучительно думал о том, как вызволить обожаемую девушку из проклятого имения.

Наконец белая тяжелая дверь отворилась, и в гостиную вплыла княжна Татьяна Николаевна. Увидев Елагина, она призывно улыбнулась и подошла к нему, протягивая для поцелуя руку. Андрей, одетый в черный сюртук и темно-серые брюки, показался Татьяне невозможно привлекательным и загадочным. Елагин едва коснулся губами белой ручки княжны и тут же выпрямился, напряженно глядя в ее глаза, подбирая слова для разговора.

– Андрей Прохорович, вы решили навестить меня? – проворковала княжна и томно закатила глаза. – Присядьте.

Андрей нехотя опустился в предложенное кресло и произнес:

– Мне надо поговорить с вами, Татьяна Николаевна.

– Мы так давно не виделись, – продолжила княжна, не обращая внимания на слова Елагина. – Вы пообедаете вместе со мной?

– Татьяна Николаевна, прошу, выслушайте меня, – начал вновь Елагин и вперился напряженным взглядом в лицо княжны.

– Я слушаю, слушаю, что вы так волнуетесь, Андрей Прохорович, – ласково пропела та. – Может, вина выпьете? – Она позвонила в колокольчик, и тут же появился лакей. – Вина принеси! – велела Татьяна.

Елагин уже весь на иголках не знал, как сказать о Груше. Едва за лакеем закрылась дверь, Андрей вновь начал:

– Я хотел поговорить с вами о Груше.

– О чем? – недовольно сморщила носик Татьяна, и приятное выражение вмиг исчезло с ее лица.

– О Груше. Ваш брат мучает ее. На той неделе приказал высечь кнутом. Я опасаюсь за ее жизнь. Вы должны помочь мне выкрасть ее. Я увезу ее за границу, и Константин Николаевич, возможно, забудет ее. Помогите нам. Он вооружил всю дворню. Я один не могу ничего сделать и…

– Почему я должна помогать вам?! – взорвалась вдруг Татьяна и вскочила на ноги, сжав кулачки. Андрей тоже встал и непонимающе посмотрел на княжну.

– Татьяна Николаевна, вы обещали позаботиться о Груше, – произнес Андрей. – А сейчас она нуждается в вашей помощи.

Она злобно посмотрела на молодого человека и прошипела:

– Как же мне надоела эта ваша Груша! Когда она рядом, все только и смотрят на нее. А на меня никто внимания не обращает, как будто я пустое место!

– Вы не поняли меня, – начал Андрей.

– Все я прекрасно поняла! – сквозь зубы процедила Татьяна и прищурилась. В этот момент вошел слуга с подносом. – Пошел вон! – закричала княжна таким мерзким и пронзительным голосом, что молодой человек поморщился. Слуга исчез, а Татьяна продолжала: – У меня тоже есть сердце, Андрей, и оно тоже может любить! – Елагин удивленно посмотрел на княжну. – Неужели вы не видите, что я люблю вас! Ваша Груша никогда не сможет любить вас больше, чем я. Только мучить вас будет и все. А я смогу вас сделать счастливым!

Княжна подошла к безмолвному, опешившему от ее признаний Елагину и обвила его шею руками. Она начала целовать его в губы и шептать:

– Андрей, давай уедем. Вот увидишь, ты позабудешь эту гадкую Грушу. Я нарожаю тебе кучу детишек. Всегда буду верна тебе.

Елагин почти грубо отстранил княжну от себя.

– Татьяна Николаевна, вы что? – произнес он ледяным тоном. – Мне льстит ваше признание, но я Грушу люблю.

На некоторое время Татьяна замерла, а затем закричала:

– Ах ты, противный плебей! – отшатнувшись от него, княжна начала хлестать ладонью Елагина по щекам. – Как ты смеешь так унижать меня?!

– Татьяна Николаевна, опомнитесь! – начал Андрей, схватив руки княжны за запястья и пытаясь образумить ее. Татьяна вырвалась из его рук и отскочила обратно к креслу, в котором сидела пару минут назад. – Как же вы так можете?! – произнес Андрей, качая головой. – У вас ведь есть все: и положение в обществе, и богатство, и свобода. А у нее ничего. Она так несчастна. Помогите ей, зачем же вы хотите еще и последнюю надежду на спасение отнять у нее?

– Прекратите говорить о ней! – закричала фальцетом Татьяна и вновь бросилась с кулаками на Елагина. Он ловко отскочил в сторону, и она, промахнувшись, тяжело упала на колени на ковер.

– Вы можете возненавидеть меня, – констатировал факт Андрей. – Но, кроме Груши, я никого никогда не любил и уже не полюблю.

Обернувшись, Татьяна встала на ноги и, оскалившись, как дикая кошка, прошипела:

– Ну и поделом тебе! Не видать тебе Грушки. Мой брат надышаться на нее не может, так что не отдаст он ее по добру. А ты мучайся от того, что Константин обладает твоей возлюбленной. И изведешься от ревности. А если сунешься в имение, то убьют тебя, как пса приблудного. Да и Груша твоя тоже недолго протянет. Она же мне с первого дня намекала, просила защитить от Константина, но я делала вид, что ничего не понимаю. Думаешь, не знаю, что ненавистен ей мой брат? Подожди, скоро он сведет твою зазнобу в могилу своей безумной страстью.

– Перестаньте, – пролепетал в ужасе Елагин, смертельно бледный и дрожащий. Слова княжны звучали как кошмарное пророчество. Он зашатался, невольно пятясь к двери. Не в силах более слышать ужасных слов Татьяны, Андрей выскочил в коридор, безумно мотая головой и направляясь прочь.

– Да, да все вы сдохнете! И ты, и Грушка, и братец мой окаянный! А я наконец буду счастлива! – кричала вслед ему княжна.

Наступил декабрь. Снег уже лежал высокими сугробами на полях, а морозы стояли почти январские. Закрытые сани легко преодолевали снежную дорогу. Ямщик, кутаясь в теплую шубу, умело стегал лошадей и тихо напевал. Княжна Татьяна, грея ноги у теплой печки внутри саней, устало смотрела на заснеженный лес, который пробегал перед ее глазами. Уже месяц как она ничего не слышала ни о брате, ни о Груше. Константин не писал ей и не вызывал в имение. И княжна решила сама проведать брата и посмотреть, как обстоят дела в Никольском. Елагин тоже больше не появлялся, после того как она прогнала его из своего дома в Москве. Теперь княжна раскаивалась в том, что так жестоко поступила с Грушей и Андреем. Она не хотела, чтобы они были счастливы вместе. Но все же она не желала им зла. Все слова о смерти она выкрикнула в запале и потом жалела, что сказала их Елагину.

Въехав в ворота усадьбы, Татьяна невольно окинула взглядом стоявших около конюшен дворовых и вспомнила, как еще год назад при приезде ее встречал Андрей Прохорович и с почтением кланялся ей. Вздохнув, она с горечью осознала, что прошлого уже не вернуть. Извозчик остановил сани ровно у парадного крыльца и помог княжне выйти. Татьяна рассчиталась с ним и направилась к мраморной лестнице. Навстречу ей из дома вышли несколько домовых девушек-служанок во главе с Агафьей.

– Как вы тут живете? – спросила Татьяна, у подходящей к ней женщины, отметив, что няня Груши сильно постарела за последний месяц. Седые волосы почти полностью покрывали ее голову.

– Ох, Татьяна Николаевна, плохо! Уж и не знаю, чем мы так прогневили Создателя?! – страдальчески сказала Агафья, наклоняясь к княжне.

Дворовые девушки стали прислушиваться к разговору, и Агафья прикрикнула на них:

– Идите, работайте. Пойдемте в дом, Татьяна Николаевна, а то мороз-то лютый, замерзли, небось.

– Да, есть немного, – ответила княжна, входя в дом и отдавая вышитую шубку дворецкому. – А Константин Николаевич? – обратилась она к Агафье, которая сняла платок.

– О нем-то я и хотела поговорить с вами, Татьяна Николаевна, – заметила тихо Агафья.

– Ну, хорошо, – согласилась княжна. – Вели чай подать в гостиную, – распорядилась Татьяна, обращаясь к дворецкому.

– Слушаюсь, – поклонился он.

Княжна важно проследовала в гостиную, а Агафья засеменила следом.

– Татьяна Николаевна, одна надежда на вас, – начала Агафья, едва закрыв дверь. – Мне кажется, ваш братец не в себе.

– Отчего ты так решила? – спросила Татьяна и высокомерно посмотрела на Агафью.

– Так он совсем не выходит из своей комнаты. Делами не занимается. Только и заботы у него о Груше одной. То еду ей приносит, то сам купает, словно ребенка, то полночи ходит чай ей заваривает.

– Мой брат чай заваривает? – изумленно переспросила Татьяна.

– Да я и говорю, странный он стал.

– Груша больна, вот он и ухаживает за ней. Мне Андрей Прохорович все рассказал.

– Нет, – отрицательно замотала головой Агафья. – Она уже давно поправилась, на той неделе доктор был у нее. Так я тайком у него выведала, что раны уже зажили и она здорова. Князь-то никого не пускает к себе в спальни. Даже уборку у него раз в неделю делаем и то со скандалом. Я только мельком и вижу Грушу, когда он выводит ее в другую комнату. А еще от доктора узнала, что Константин Николаевич у него несколько флаконов с опием купил.

– Зачем это? – удивилась княжна.

– Так и я думала зачем, – продолжала тихо Агафья. – А вчера князь на кухню зашел и говорит, чтобы кухарка щи сварила, дескать, Груша щей хочет. А ему и отвечаю, что она с детства щи не любит. А он мне ответил, что предложил ей щей, а она согласилась и что после болезни покладистая стала да покорная. И тут меня как осенило, что он наркотиком, настойкой опия ее опаивает. Вот она, одурманенная, и слушается его. Да еще добавил, что она скоро полюбит его, и они будут счастливы. Тут я уж уверилась в своих мыслях, потому что до того Груша говорила, что ненавидит его.

– Не думала я, что все так обернется, – прошептала Татьяна, недовольно поджав губы.

– Татьяна Николаевна, поговорите с ним, вразумите, – попросила Агафья.

– Поговорю, – пообещала княжна.

– Да еще две недели назад, – начала Агафья, как будто что-то вспомнив. – У нас такой страх тут был. Елагин появился ночью, с двумя мужиками.

– Андрей Прохорович? – взволнованно спросила Татьяна.

– Да. Ох, и испужалась я, когда среди ночи такая пальба началась. Константин Николаевич сам из ружья стрелял, да всех мужиков заставил по Андрею Прохоровичу и его людям палить. Елагин и его мужики даже к дому не смогли приблизиться. Видела, что Андрея Прохоровича в плечо ранили, а двоих-то с ним насмерть застрелили.

– Ах, – всплеснула руками княжна и упала, обессилев, в кресло. – Андрей жив?

– Вроде бы ускакал, но не знаю, рана-то у него тяжелая или нет. Видела, что он скрюченный в седле сидел и руку к плечу прижимал.

– Ужас, – прошептала Татьяна, бледная как полотно.

Константин приблизился к кровати и окинул любовным взором Грушу, которая лежала на постели на животе и перебирала ленточки.

– Дать тебе щетку, душенька? – спросил князь ласково девушку. – Расчешешь волосы?

– Подайте, – ответила Груша монотонным ничего не выражающим голосом.

Князь подошел к туалетному столику, на котором стояли флакончики с духами и косметика. Взяв щетку для волос, он подал ее девушке. Груша села на кровати и начала медленно расчесывать свои светлые распущенные локоны.

Константин довольно улыбнулся и уселся в свое любимое кресло. Закурив сигару, налил себе вина и, отпив из бокала, откинулся на спинку. Затягиваясь, Урусов пристально рассматривал обнаженную девушку, сидящую на его кровати. Почти полчаса Груша послушно расчесывала волосы, словно заведенная отстраненная кукла. А князь, лаская ее завороженным взглядом, курил. Он ни на миг не отрывал страстного взгляда от девушки, стараясь впитать в себя ее прелестный образ навсегда.

Неожиданно дверь в комнату отворилась, и вошла княжна Татьяна. Быстро оценив ситуацию, она укоризненно обратилась к брату:

– Константин, доброе утро, – сестра остановилась около князя и с ужасом отметила его немигающий фосфорический взгляд, направленный на Грушу, которая медленно водила расческой по волосам.

– С каких пор ты входишь в мою спальню без стука? – недовольно обратился Урусов к сестре, даже не взглянув на нее.

Татьяна невольно сравнила эту языческую сцену с той, что ей довелось наблюдать полгода назад. Тогда Груша стояла, обнаженная, в спальне брата, и его глаза были наполнены желанием и восхищением. Сейчас же взгляд Константина был завороженным и немного безумным, испуганно констатировала Татьяна.

– Константин, посмотри на меня! – воскликнула княжна, не на шутку испугавшись за брата. Наверное, Агафья была права, и его поведение нельзя назвать вполне нормальным.

– Что тебе надо? – спросил мрачно Константин и холодно перевел взгляд на сестру.

– Я беспокоюсь за тебя, Костя, – озабоченно произнесла Татьяна и, встав между князем и девушкой, специально загородила собою Грушу.

– Со мной все в порядке, – ответил Урусов и сел прямо в кресле.

– Зачем ты поишь ее опием? – спросила Татьяна, надеясь образумить.

– Это не твое дело, сестрица! – ответил ей презрительно князь и затушил сигару в пепельнице.

– Неужели не понимаешь, что она покорная твоей воле, потому что одурманена наркотиком?!

Правда больно резанула по Константину, и он почти протрезвел от выпитого вина.

– Я не собираюсь обсуждать это, Татьяна.

– Мне рассказали, что Груша не хотела быть с тобой. И ты решил опоить ее и насильно оставить при себе?

– А тебе не рассказали, что я хотел жениться на ней? – спросил ехидно, с болью Урусов.

– Жениться? – прошептала ошарашено княжна.

– Вот именно, – произнес Константин, растягивая каждую букву.

– Значит, все гораздо хуже, чем я предполагала, – прошептала ошеломленно Татьяна.

– Как раз все хорошо, – заметил мрачно князь. – Через неделю наша свадьба. Я уже договорился со священником.

– И что же, он согласен венчать невменяемую девушку?

– Конечно. Деньги могут убедить любого.

– Опомнись, Константин. Ты творишь что-то ужасное. Отпусти ее, дай ей вольную, она и так уже настрадалась от тебя.

Константин злобно оскалился, и в его глазах зажегся безумный огонь.

– Убирайся! – прохрипел он и убийственным взглядом посмотрел на сестру, которая стояла перед ним.

– Костя, опомнись! – прошептала Татьяна с горечью, так как сама уже почти смирилась с тем, что Андрей никогда не будет с ней. – Будь милосерден, освободи ее.

– Убирайся, я сказал! – дико закричал Урусов и, схватив со столика пепельницу, замахнулся на сестру. Татьяна в ужасе отбежала к двери, испугавшись искры безумия в глазах брата. Поняв, что ничего не добьется от Константина, княжна быстро покинула его спальню.

Князь встал и с ненавистью взглянул на дверь, за которой скрылась сестра. Поставив пепельницу на место, он обернулся к Груше.

– Все хотят нас разлучить, душа моя, – прошептал Урусов нежно.

– Что случилось? – прошептала глухо Груша и, перестав расчесываться, подняла на князя замутненные фиолетовые глаза.

– Все хорошо, малышка, не беспокойся, я рядом, – утешил он ее.

Лаская взглядом обнаженную девушку, Константин сел рядом с ней на кровать и очень осторожно погладил Грушу по голове, будто боялся, что она рассыплется, как фарфоровая статуэтка. Серые глаза его сделались нормальными. Он обнял девушку и поцеловал ее в губы. Она покорно позволила Константину положить себя на постель.

– Обними меня, – попросил Урусов. Груша послушно обвила его шею руками.

Вдоволь нацеловавшись, князь немного отстранился от девушки и внимательно посмотрел в ее затуманенные опием глаза.

– Давай я заварю тебе чай, будешь? – предложил он.

– Неверное… – ответила неуверенно Груша.

Вечером того же дня Татьяна была вынуждена покинуть Никольское, ибо Константин, даже не дождавшись, пока сестра отобедает, потребовал, чтобы она немедленно уехала из поместья. Урусов боялся, что она может помешать его планам в отношении Груши.

Как и полтора месяца назад княжна уезжала из родительской усадьбы в расстроенных чувствах. Зябко кутая ноги в пуховое одеяло, Урусова вытирала мокрые глаза платком и невольно осознавала, что в какой-то степени она тоже была виновата во всей этой страшной истории. Если бы тогда, весной, она заступилась за Грушу и потребовала у брата дать ей вольную. Если бы не ее глупая ревность и черная зависть к красоте крепостной девушки. Возможно, сейчас Татьяна не была бы так одинока. Груша бы не страдала. А Константин остался бы прежним – веселым, бравым гусаром, желанным гостем в любом из столичных салонов и любимцем женщин. В эту же пору он превратился в затворника и нелюдима, одержимого болезненной страстью к Груше, и вряд ли он станет таким, как прежде.