Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Отец Влада даже не исповедовался перед смертью. Он говорил, что не имеет права умереть, поэтому священника пригласили к почти бездыханному телу.

На том и закончился последний отцовский поход, а Янош Гуньяди, узнав обо всём, сказал, что даже мёртвый изменник не должен уйти от возмездия. Приговор – отсечение головы – исполнили над трупом. Румынская рать вернулась в столицу, везя с собой обезглавленное тело, а затем оно отправилось к месту погребения.

Влад мысленным взором наблюдал, как обезглавленное тело заворачивают в ковёр, кладут на повозку и везут. "Конь должен был чуять мертвеца, – думал княжич, – должен был чуять, и поэтому во время движения наверняка прижимал уши, то и дело сбиваясь с рыси на галоп. Кони, когда пугаются, так глупы – не понимают, что никто не может убежать от ноши, которую сам тащит".

Тело похоронили в монастыре Снагов, ведь щедрые дары, которые отец Влада когда-то дал этому монастырю, заметно превышали сумму расходов на заупокойную службу, поминальные молитвы и прочее.

Старший брат Влада, Мирча, не присутствовал на погребении, потому что к тому времени сам уже был погребён. Ходили слухи, что он был похоронен заживо, ну а вслед за Мирчей так или иначе умерли все бояре, которые осмелились заявить, что хотят видеть новым государем именно Мирчу, а не кого-то, кого предложит Янош Гуньяди. Умер и боярин Нан, а когда несогласных не осталось, новым румынским князем с помощью Яноша Гуньяди стал очередной проходимец, причислявший себя к роду румынских князей.

"Что же это, Господь? – молился семнадцатилетний Влад, когда после страшного рассказа, услышанного в тронной зале, вернулся, а точнее прибрёл в свои покои. – Почему земля не поглотила этого выродка Гуньяди и предателей-жупанов!? Почему они продолжают жить и здравствовать!? Почему?"

Влад не слышал ответов, а слышал лишь всхлипы младшего брата, который припал к нему, уткнувшись Владу в бок и даже не спрашивая, может ли старший брат его утешить. Сидеть братьям приходилось на полу, и потому их позы были почти такие, как если бы оба стояли на коленях.

Немного приподнявшись, старший княжич поджал под себя обе ноги, чтобы действительно принять коленопреклонённую позу. Он надеялся, что так его обращение к Богу дойдёт лучше, а Раду не замечал, что делает брат, и только ещё крепче прижался к нему, обхватив обеими руками.

Вокруг царил серый сумрак, который не могла рассеять маленькая лампа, стоявшая в стенной нише. Огонёк лампы дрожал, как пламя церковной свечи, и, наверное, поэтому Влад верил, что может быть услышан. "Я знаю, Господь, – мысленно говорил он. – Ты наказываешь лишь тех, кого любишь, а у тех, от кого Ты отвернулся, жизнь легка и беззаботна. Ты говорил это устами апостола Павла в послании к евреям. Да, Ты говорил так, но почему же для меня эти слова звучат, как насмешка? Они не приносят утешения, а ведь слово Господа должно утешать. Объясни мне, Господи, простыми словами – как могло случиться то, что случилось?"

Конечно, Влад не надеялся, что раздастся трубный глас, ведь премудрый монах отец Антим когда-то объяснял ему, что Бог чаще всего обращается к человеку не словами, а через некое событие. Помня об этом, княжич оглядывался вокруг, надеясь увидеть ответ хотя бы в огоньке лампы, который мог бы вспыхнуть как-нибудь особенно ярко или вдруг погаснуть, однако ничего такого не происходило. Возможно, Бог медлил с ответом, однако Влад желал ответов немедленно!

Не видя знаков, княжич стал надеяться, что услышит ответы в своей голове, однако вместо ответов на ум приходили отрывки из священных текстов, подходящие по случаю: "Не судите, да не судимы будете".

"Я знаю, Господь, – с горечью повторял осиротевший княжич. – Не моё дело – судить этих гнусных людей, убивших моего отца. Это не моё дело, потому что того, кто судит, будут судить тем же самым судом. Так суди меня вместе с ними, Господи! Суди! И пусть я получу сполна всё, что заслужил, но и они получат! Я знаю, что много раз успел провиниться перед Тобой, и готов ответить за это, но если мой отец будет отмщён, я приму своё наказание с радостью".

При жизни отец Влада именовал себя: "Во Христа Бога верующий и благочестивый, и христолюбивый, и Богом помазанный воевода, милостью Божьею и Божьим благим произволением обладатель и господин..." Княжич не раз видел эти слова в отцовых грамотах, написанные на славянском языке – видел настолько часто, что перестал задумываться над их значением. А ведь они явно оказывались там не спроста, потому что мало никто из прежних румынских государей вставлял в свои грамоты столько слов о Боге. Возможно, отец Влада таким образом хотел уравновесить присутствие Бога и дьявола в своей жизни.

"Господь, мой отец помнил о Тебе каждую минуту! – мысленно восклицал княжич. – Неужели это ничего не значит? Неужели имеет значение только то, что в народной памяти он остался как государь Дракул – государь, приручивший дьявола? Поэтому Ты не захотел совершить возмездие, Господь? Поэтому?"

Ответов не было. В памяти не нашлось даже отрывков из священных текстов, подходящих по случаю. Влад всё вспоминал, что в этих текстах сказано о предательстве, но княжичу вспомнились только слова Бога, обращённые к Каину: "Где брат твой?" В этом вопросе было скрыто столько укора, ведь Бог, спрашивая Каина, уже знал ответ! Однако Влад, вспоминая эту библейскую историю, думал не об убитом брате Каина, а о своём убитом брате.

"Вот поставьте передо мной этого Гуньяди, который набивался мне в дяди! – мысленно кричал Влад. – Я спрошу этого подлеца, которого считают героем и защитником христианства. Я спрошу его: "Где брат мой!?" И вот тогда посмотрим, что же Гуньяди мне ответит. Пусть ответит, почему мой брат умер без покаяния. Пусть хотя бы ответит, где его могила. Где она? Смогу ли я её отыскать, если хоронившие не озаботились начертать на ней имя?"

Через некоторое время, снова оказавшись в Румынии, Влад старательно вызнавал подробности гибели своего отца, старшего брата и тех немногих бояр, не запятнавших себя предательством. Влад расспрашивал всех, кого нашёл, и узнал много, но получившуюся историю мог бы пересказать за несколько минут. Историю последнего отцовского похода и последующей смены власти никак не удавалось растянуть и рассказать в подробностях даже самому себе. "Наверное, дело в том, что плохие вести сваливаются на человека, как бревно, – думал Влад. – Раз – и узнал. Никто не поделит это бревно на щепочки и не станет бросать по одной. Нет – лови всё сразу. И потому история гибели моего отца и моего старшего брата навсегда оказывается для меня краткой".

Со временем у истории появились добавления. Например, добавление о том, что мачеха Влада, брэилянка Колца, овдовев, поступила согласно традиции – постриглась в монахини. Она стала инокиней Ефросиньей, со временем сделавшись игуменьей, а её малолетний сын, приходившийся Владу братом и тёзкой, некоторое время жил при матери, затем оказался в мужском монастыре, затем был пострижен, но не вынес монашеской жизни, сбежал из обители и отправился странствовать по свету.

Со временем выяснилось и то, что Сёчке, овдовевшая благодаря стараниям своего брата Яноша, вышла замуж вторично и на радостях решила выдать замуж всех своих шестерых служанок, дав им хорошее приданое.

Да, со временем добавления появились, но в Турции Влад ещё не знал их. Княжичи продолжали жить у султана, зная только то, что услышали в тронной зале.

"Как же странно, – думал Влад. – Когда человек умирает, за смертью следует отпевание, похороны, период скорби. А здесь, при дворе султана, жизнь течёт так, будто ничего не случилось. Даже уроки турецкого языка для меня с братом продолжаются, как обычно. Неужели, ничего так и не изменится?" Этот вопрос семнадцатилетний княжич тоже обратил к Богу, причём без особой надежды на ответ, однако в одну из ночей кое-что изменилось – выпал снег, и выпал он совсем не так, как обычно случалось в Эдирне, когда белый пух, едва успев прикрыть землю, тут же таял. На этот раз всё случилось совсем по-другому, и турки говорили, что давно такого не помнят, ведь снега навалило почти по колено.

Влад не видел, что случилось ночью, но, проснувшись поутру, тут же сощурился от неожиданно яркого белого света, разлившегося по всей комнате и вытеснившего серый полумрак. Княжич вскочил и, посмотрев в окно, увидел, что весь внутренний двор, длину и ширину которого он столько раз измерил шагами, не находя оттуда выхода, завален снегом. Под сугробами скрылись мощёные дорожки. Ветви двух деревьев, всё так же росших во дворе, потяжелели и наклонились, а навес, выстроенный под одним из деревьев, будто взвалил на себя целую перину. В довершение чуда, снег даже не думал таять, а с неба продолжали сыпаться всё новые и новые пушинки, падая медленно, тихо и красиво.

Малолетний Раду, увидев это, едва позволил слугам укутать себя потеплей – сразу выскочил на улицу. Он бегал по двору, увязая в сугробе, и забыл обо всех бедах:

– Братец! Смотри!

Поняв, что снег ещё и липкий, младший княжич принялся лепить снежную бабу, пусть даже не имея рукавиц.

– Влад, иди сюда! Ну что же ты! – кричал Раду, видя, что старший брат, тоже вышедший во двор, просто встал возле дверей и ничего не делает.

Раду слепил снежок и запустил в брата, чтоб подзадорить. Мальчик особо не целился и поэтому не попал, а Влад собрался было наклониться, чтобы тоже слепить снежок и запустить в брата, но вдруг поймал себя на мысли, что не хочет, и что детский задор стал ему чужд.

Семнадцатилетний княжич, скорбевший по отцу и по брату Мирче, с удовольствием отвлёкся бы от своей скорби, развеялся бы как-нибудь, однако игра в снежки теперь не казалась таким весёлым занятием, как в прежние времена. Она не могла увлечь настолько, чтобы подарить временное забвение, которым сейчас наслаждался Раду.

"Конечно, – думал Влад, – надо пойти и помочь братишке слепить снежную бабу, ведь тот при всём старании не может поставить один большой ком на другой – не хватает силёнок". Влад помог брату, а затем поставил сверху третий ком, изображавший голову, и даже водрузил на эту голову свою остроконечную шапку-колпак, которую носил вот уже третий год, потому что при султанском дворе все христиане носили такие шапки.

Младший братец тоже носил такую и потому, увидев остроконечную шапку брата на голове у бабы, засмеялся и почти завизжал:

– Это не баба! Это ты!

Влад и сам был доволен своей шуткой, однако не смеялся вместе с братом, поскольку сознавал, что уже никогда не сможет наслаждаться игрой, как ребёнок. Ещё недавно, глядя на турецких детей, беспечно игравших на улице в догонялки, Влад чувствовал в себе нечто ребяческое, что тянуло его присоединиться к весёлой ватаге. Теперь же он охладел к подобным развлечениям. "Теперь мне можно с полным правом назвать себя взрослым, – подумал Влад. – Новая жизнь началась. Сегодня".

Ему казалось, что он оставил в прошлой жизни всё, в том числе свои странные сны и выдумки про змея-дракона, однако стоило только вспомнить про эту тварь, и она вдруг приползла – на следующую же ночь.

В этом сне всё было так же, как всегда – очень правдоподобно. Серебристый змей-дракон, шипя, прокрался в комнату, однако его когти не цокали по полу, потому что весь пол устилали ковры. Возможно, поэтому тварь и шипела. Она желала разбудить и привлечь к себе внимание.

Влад спал по турецкому обычаю, на тюфяке, лежавшем прямо на полу, поэтому тварь могла подобраться совсем близко и оказалась с княжичем почти нос к носу. Повернувшись в сторону двери, Влад увидел прямо перед собой два глаза, в которых отражался свет луны – отражался так же, как это бывает у кошек и собак. А ещё до княжича донеслось дыхание змея, причём зловонный запах, присущий дыханию хищных зверей, почти не чувствовался, как это и бывает, когда хищный зверь вынужден долго голодать.

– Я есть хочу, – прошипела тварь, но Влад, в предыдущую встречу так радовавшийся появлению отцовского дракона, сейчас ответил неприязненно:

– С какой стати я должен тебя кормить!? Разве я твой хозяин?

– Теперь ты, – прошипела тварь и улеглась совсем по-собачьи, положив голову на лапы.

Наверное, дракон хотел выглядеть жалобно, но в темноте Влад не различал выражения морды – лишь видел по положению светящихся глаз, что дракон немного наклонил голову вбок, как обычно делают собаки, когда хотят понравиться.

– Я твой хозяин? – всё так же неприязненно спросил княжич. – Это почему?

– Потому что я – твоё наследство, – поспешно ответила тварь, как будто только и ждала этого вопроса.

– Какое наследство! Не смеши меня! Дьявола в наследство? – проговорил княжич, отворачиваясь к стене.

В прежние времена Влад побоялся бы так сделать – побоялся бы, что змей его цапнет, но сейчас княжичу было всё равно. Он даже хотел, чтоб змей его укусил. Вот тогда бы Влад разозлился достаточно, чтобы выместить на этой твари всю свою злость и обиду.

Наверное, тварь знала это, ведь, как нарочно, вела себя очень мирно. Она не хотела даже прикоснуться к княжичу и лишь шипела в ухо:

– Наследовать можно всё, что хочешь.

– А если я не хочу принимать это наследство? Зачем ты мне? Ты не смог помочь моему отцу и моему брату, – возразил Влад, продолжая лежать спиной к змею.

Дракон вздохнул:

– Я помогал твоему отцу и брату так, как они хотели. Они говорили, чего желают, а я советовал им, как достичь желаемого. Мои советы всегда оказывались верными. Я не виноват, что люди вечно обманываются в своих ожиданиях. Люди никогда не видят, что для них лучше на самом деле. Люди не верят, что исполнение заветного желания может привести их к гибели.

Влад обернулся и в крайнем возмущении посмотрел на змея:

– По-твоему выходит, отец и брат сами виноваты!? По-твоему, они сами себя погубили? Они сами, а не предатели-слуги и не подлец Янош?

Дракон молчал.

– Так что же? Предатели-слуги и подлец Янош не так уж и виноваты? – продолжал возмущаться Влад.

Дракон молчал.

– Ползи отсюда, шавка с раздвоенным языком! – крикнул княжич. – Ползи отсюда, пока я тебе этот язык не вырвал!

Некоторое время назад Влад просил Бога объяснить простыми словами, почему погибли отец и старший брат, и теперь получил это объяснение – получил от дьявола, говорившего неожиданно честно. Дьявол вёл себя странно, будто повинуясь чужой воле, потому что своей откровенностью сам себе вредил, однако Влад не обратил на это внимание. Он сознавал лишь то, что полученное объяснение ему не понравилось.

* * *

По дороге в монастырь государь Влад всегда проезжал селение, называвшееся Тынкэбешть, но не имел привычки останавливаться там. Даже просители это знали и не пытались караулить князя, хотя место казалось удобное, ведь тем, кто подобно Владу подъезжал к Тынкэбешть со стороны большого леса, дорогу преграждала ещё одна река и задерживала путешественников.

Через реку был перекинут мост, как в Петрешть, и возле моста тоже дежурила таможенная охрана, которая тоже навесила поперёк проезда тяжёлую цепь. Из-за этого правителю приходилось снова останавливаться и ждать, когда же откроют проезд, после чего князь, наконец, пересекал реку и въезжал в село Тынкэбешть.

Казалось бы, в этом-то селе просителям и следовало ловить Влада, ведь, увидев его ещё на той стороне реки, они без особой спешки успели бы собраться в толпу на улице. И всё же здесь никто Влада не ловил. Оставив позади тёмный лес, венценосный путешественник пересекал реку, затем проезжал мимо таможенного поста, затем несколько минут ехал по деревенской улице, никем не задерживаемый, и, наконец, возле постоялого двора сворачивал с большой дороги направо.

Государевы слуги тоже знали, что в Тынкэбешть судейства не случится, поэтому один из охранников заранее поспешил вперёд – предупредить таможенников, чтоб государю пришлось ждать как можно меньше.

Таможенники молча кланялись, когда правитель проезжал мимо, и деревенские жители тоже кланялись и молчали, однако Влад знал, что, как только он отъедет на достаточное расстояние, начнутся разговоры:

– Опять государь хмурый, – скажет один селянин другому. – Вот так всегда, как в монастырь едет. Хоть бы раз ехал туда со светлым лицом.

– Видать, досадует, что опять опоздал к обедне, – скажет другой селянин.

– Да, задерживают его разные бездельники и дураки, – согласится третий. – Я бы на его месте тоже хмурился.

Простые люди твёрдо верили – князь хмурится потому, что благочестив, ведь благочестивые люди стремятся не опаздывать к церковной службе. Селяне не могли думать иначе, потому что мало знали про жизнь своего правителя. А вот боярин Войко знал о своём князе гораздо больше и потому понимал суть происходящего гораздо лучше.

– Довольно печалиться, господин, – сказал боярин. – Твой отец покоится с миром. Кончина его была мученической, и это зачлось ему на том свете.

– Зачлось? – резко переспросил Влад. – А ты знаешь это наверняка? У тебя есть знакомцы на небе, которые рассказывают тебе, что там делается? А может, мне не ехать в монастырь? Чего ради одаривать монахов, если их молитвы за спасение души моего отца уже не нужны!

Войко промолчал.

– Так что же? У тебя есть знакомцы на небе? – всё так же резко продолжал спрашивать младший Дракул. – Есть?

Войко продолжал молчать, чтобы не распалять господина ещё больше, а господин всё язвил:

– Если ты имеешь там знакомства, тогда скажи, не передавал ли мой отец мне весточку через тебя. Не передавал? Странно. Я бы на его месте не упустил такую возможность.

Говоря по правде, Влад хотел бы думать, что его слуга находится с небожителями в особых отношениях. Однако боярин никогда не давал прямых доказательств, что такие отношения есть. Он отказывался признавать себя посланником небес и терпеливо сносил все шутки господина на этот счёт – и добрые, и злые.

Войко скромно улыбался, когда Влад начинал расхваливать своего слугу и говорить, что тот праведен, как ангел. Войко всячески уклонялся, когда правитель прямо просил ответить на вопрос: "Ты случаем не ангел в человечьей шкуре?" Войко стремился избежать разговоров об этом, даже тогда, когда его расспрашивали доброжелательно, поэтому теперь он так же уходил от разговора, когда князь начал шутить по-злому.

В то же время Влад, даже отпуская язвительные шутки, продолжал помнить, что судьба у Войки сложилась именно так, как должна сложиться у святого, и что Войко по окончании своих земных дней непременно окажется в раю, если не изменит своим жизненным правилам. Младший Дракул, вспоминая то, что знал о своём боярине, всегда ощущал себя так, будто пишет житие – именно пишет, потому что Влад знал Войку очень давно, с того времени, когда боярин был ещё совсем юн.

Влад знал, что тот родился в Сербии в знатной семье, но когда Войке было шесть лет, случилось горе – в Сербию пришли турки. Они убили родителей Войки, разорили имение, затем выбрали из пленных кого помоложе и угнали в рабство. Так Войко оказался в Турции, но никогда не отчаивался, потому что верил в силу своего имени. Он говорил, что крещён именем святого Вита, и что имя Вита защищало его всю жизнь. Не даром в Сербии почитали этого святого как нигде!

– Тех, кто носит такое имя, часто зовут Витко, но меня звали Войко, – объяснял серб, а Влад только пожимал плечами, потому что в имени Войко ему слышалось славянское слово "воин", но возражать не хотелось. "Если у человека есть детская вера, которая помогает жить, то пусть верит", – думал Влад.

К тому времени, когда судьба свела Влада и Войку, серб уже десять лет прожил в рабстве, но умудрился не забыть родной язык и остаться христианином. Для того, кто попал в рабство совсем маленьким и был оторван от семьи, это считалось необычно. К тому же, турецкие хозяева пытались перевоспитать Войку и обратить в свою веру, но не вышло.

Ещё ребёнком этот серб выделялся среди сверстников высоким ростом и крепким телосложением, и потому турки решили сделать его янычаром. Сперва, как заведено в отношении будущих янычар, Войку отдали в турецкую семью, чтобы освоил чужую речь и обычаи, приучился повиноваться. Христианский раб много лет добросовестно работал на своих хозяев, проявлял кротость и послушание.

В назначенное время за Войкой вернулись. Чтобы попасть в школу янычар и начать обучаться боевому ремеслу, сербу оставалось только принять ислам, однако рекрутёры неожиданно для себя натолкнулись на стену упрямства, и ни уговоры, ни побои не помогали. А упрямцу всего-то и требовалось, что три раза произнести: "Нет бога кроме Аллаха, и Мохаммед – пророк Его". И ещё, что на взгляд Влада представлялось куда более неприятным, пройти процедуру обрезания.

Для христиан путь в янычарскую школу был закрыт, и рекрутёры ломали голову, что же делать. Ведь не считая отказа переменить веру, Войку ни в чём нельзя было упрекнуть – послушный, трудолюбивый. Пришлось рассказать обо всём главному янычару, а тот пожаловался султану, потому что именно султану принадлежат рабы, призванные стать янычарами.

Казалось, жалоба предвещала для Войки суровое наказание, но тут вмешался Господь. Вопреки ожиданиям султан не разгневался, а решил, что "осёл, не желающий входить в ворота истинной веры" слишком глуп, чтобы быть янычаром, но поскольку этот "осёл" силён и научен работать, его можно продать или подарить.

В конце концов, "осла" подарили юному Владу, "гостившему" у турков, и так будущий румынский государь повстречался со своим будущим боярином, однако встрече предшествовало другое, гораздо более важное для Влада событие. Без преувеличения сказать, это событие определило жизнь младшего Дракула на много лет вперёд.

Если бы не это событие, может, Влад и не стал бы так дружен с турками, ведь после смерти отца и старшего брата он мало думал о своём будущем и не стремился ни на что повлиять. Юный княжич слишком хорошо увидел, как легко может всё разрушиться. Прежние грёзы о том, как он приедет в Тырговиште под ликующие крики народа, обнимает отца, старшего брата, подмигнёт Иволе – все эти грёзы теперь развеялись, как пепел на ветру. Поэтому-то Влад, уже не мечтая ни о чём, даже о мести, просто покорился реке судьбы, про которую так много говорил наставник, учивший Влада и Раду турецкому языку.

А река судьбы снова совершила неожиданный поворот, заключавшийся в том, что турецкий правитель позвал Влада в тронный зал и в присутствии турецких вельмож произнёс:

– Мой бедный барашек, ты уже знаешь, какую жестокость и беззаконие совершил в отношении твоей семьи предводитель венгров Юнус. Знай же и о моих намерениях – я хочу наказать Юнуса. Скажи, готов ли ты послужить мне, как служил твой отец? Если ты готов, я одарю тебя деньгами, конями, слугами и шатрами, и всеми вещами, которые могут понадобиться в походе, потому что ты поедешь со мной в Земли Золотого Яблока, где я буду биться с Юнусом и теми, кто будет с ним. А затем, когда я разобью этот нечестивый сброд, ты займёшь трон своего отца.

Конечно же, Влад согласился. Согласился, даже не раздумывая, и от всего сердца благодарил султана. Причём Влад наверняка благодарил бы его ещё больше, если б знал, что одним из слуг, которых султан подарит своему "бедному барашку", окажется Войко, и что этот слуга проявит себя с совсем неожиданной стороны.

Разумеется, султан не подозревал об истинной ценности своего подарка. И Влад не подозревал, что получил – не подозревал вплоть до той минуты, пока новый слуга не поведал о своих злоключениях.

Войко рассказывал свою историю, сидя на пятках, по-восточному и одет был по-восточному, и даже говорил по-турецки, потому что не знал, поймёт ли господин сербскую речь. За десять лет жизни на чужбине Войко сильно отуречился, и его выдавала только остроконечная шапка, которую полагалось носить всем христианам при султанском дворе. Владу даже не верилось, что перед ним христианский мученик. И всё же это оказался мученик, причём так думал и Раду, который сидел рядом и тоже слушал историю.

– Нет, господин, я не мученик, – скромно говорил Войко, обращаясь к Владу.

– А кто же? – возражал княжич. – Ты ведь не хотел отказаться от веры.

– Я не хотел отказаться от своего имени, – всё так же скромно поправил слуга.

– Так тебя зовут Витко?

– Можно называть Витко, но родные звали меня Войко.

– Тогда и я буду звать тебя Войко, – решил Влад.

– Как пожелаешь, господин, – поклонился серб.

– И всё-таки ты мученик.

– Нет, господин, – продолжал повторять Войко. – Конечно, меня били, чтобы я согласился сменить веру, но побои казались не такие уж тяжкие. Я думаю, главный янычар и его слуги жалели меня, потому что они сами бывшие христиане, которым пришлось принять мусульманство.

Влад не соглашался с этими доводами. Он считал, что главный янычар нисколько не жалел упрямого серба, а хотел сломить во что бы то ни стало, ведь Войко являлся немым укором для всех янычар. Влад знал, что каждого янычара когда-то вынуждали сделать выбор между крестом и полумесяцем, и каждый из этих храбрых воинов предпочёл идти по лёгкому пути, проторенному тысячами других "храбрецов". "Конечно, – думал Влад, – все янычары уже приучили себя к мысли, что настоящего выбора им не дали, и тут появляется Войко, который своим поведением утверждает, что все они малодушны и слишком боятся смерти!"

"Если бы главному янычару позволили, он бы опускал на спину Войке не палку, а раскалённый железный прут, – рассуждал юный княжич, – но чтобы калечить раба, принадлежащего султану, лучше спросить разрешение. Конечно, главный янычар мог и не беспокоить наместника Аллаха по таким пустякам, а после, если пытки не помогут, сказать, что раб заболел и умер, но врать султану даже в мелочах весьма опасно".

По мнению Влада, упрямого серба спас всеобщий страх перед султаном, а также переменчивость султанского характера, однако предугадать такой счастливый исход было невозможно. Султан мог запросто решить, что Войке и жить-то незачем, но в итоге решение султана оказалось щадящее. Сербу несказанно повезло, и именно это чудесное везение заставляло Влада верить, что тут не обошлось без божественного вмешательства. "Наверняка, главный янычар не просто жаловался султану – наверняка, он обратился за разрешением применить пытки, но получил неожиданный ответ", – рассуждал юный княжич, одновременно продолжая расспрашивать своего нового слугу:

– А если бы Бог не захотел помочь тебе жить, а решил забрать на небеса?

– Я бы вошёл в небесные врата под христианским именем, – твёрдо отвечал серб.

– А ты не думал, что можно послужить Христу иначе? Например, как это сделал албанец Искандер-бей?

Слуга почесал затылок под остроконечной шапкой, обязательной для всех христиан при султанском дворе, и проговорил:

– К сожалению, господин, я мало слышал про Искандер-бея.

– Он был янычаром и дослужился до высокого звания, – начал рассказывать Влад. – А в одной из битв, когда турки сражались с христианами, Искандер-бей со своим отрядом неожиданно ударил в тыл туркам и таким образом способствовал победе христиан. А сам убежал в свой родной город.

– И снова принял веру, в которой родился? – спросил серб.

– А как же! – ответил княжич. – И стал именоваться как раньше – Георгий.

– А сколько лет прошло, пока Искандер-бей оставался магометанином? – допытывался серб.

– Не знаю, – Влад пожал плечами. – Много.

– А если бы его убили до того, как он вернулся к своим? – произнёс Войко, и по интонации было видно, что у него что-то на уме. – Если б его убили раньше, тогда что?

– А что? – спросил Влад.

– А то, что Искандер-бей подошел бы к небесным вратам, – не спеша начал Войко. – И архангел Михаил спросил бы его: "Как тебя зовут?" А Искандер-бей ответил бы: "Меня зовут Искандер-бей". Тогда архангел Михаил сказал бы: "Вот и иди, ищи свой магометанский рай, Искандер-бей!"

Влад широко улыбнулся:

– А я уж решил, что ты смирный, как икона.

– Я не икона. Я живой человек, – ответил Войко.

В турецком языке, на котором говорили господин и его новый слуга, не существовало слова "икона", поэтому Влад произнёс это слово по-румынски, однако серб понял, потому что по-сербски оно звучало так же. Получалось, что господина и слугу свела и объединила вовсе не Турция, а общие знания и общая вера. Осознав это, Влад и Войко весьма обрадовались.

Особенно радовался Войко, когда обнаружил, что может говорить с господином по-сербски. Влад хорошо знал славянскую грамоту, поэтому понимал сербскую речь и даже отвечал. И всё же по прошествии нескольких лет Войко выучился говорить по-румынски, ведь это слуги должны разговаривать на языке господина, а не наоборот.

Войко считал, что оказался в услужении у Влада вовсе не случайно – что это Божий промысел – поэтому стал очень преданным слугой. А господин не переставал удивляться новому слуге, который оказался большим умельцем. Впрочем, серб не считал свои умения удивительными, ведь турецкая семья, на которую он работал долгие годы, была небогата, так что Войке приходилось делать самые разные дела и научиться многому. Обычно рабам поручают лишь тяжёлую работу – рыть канавы, строить сараи, крыть крыши – а серб, как ни странно, умел держать в руках иголку, потому что ему доводилось шить мешки и обувь. Потому-то Влад и удивлялся, ведь умение шить оказалось полезным даже во дворце.

По словам Войки, турецкая семья, в которой он жил, сначала боялась, что христианский раб может их сглазить, но затем стала думать, что он приносит удачу, и тогда ему стали доверять дела, которых раньше не доверяли. Войке случалось мыть полы в хозяйском доме, помогать в приготовлении пищи и даже присматривать за хозяйскими сыновьями. Всё это было тоже полезно в дворцовой жизни, а особенно последнее, ведь одиннадцатилетний Раду, до сих пор не имевший других друзей кроме старшего брата, нуждался в том, чтоб с ним играли. Войко знал разные игры. Например, катал Раду на закорках и в такие минуты выглядел очень смешно, потому что на его лице появлялось совсем детское выражение, плохо вяжущееся с взрослой фигурой.

Серб, хоть и был чуть младше Влада, но выглядел на несколько лет старше – из-за высокого роста и ширины плеч, да и борода росла во всю, так что её приходилось брить почти каждый день. Казалось, внешняя взрослость должна свидетельствовать о взрослости внутренней, но нет.

Владу в ту пору было уже девятнадцать. Он тоже брился – правда, раз в три дня – и поэтому, глядя на серба, брившегося ещё чаще, не понимал, как Войко может вести себя так, будто победил все искушения юности. О женщинах серб даже не заикался, заставляя княжича мысленно восклицать: "Он что, святой Вит, который сошёл с иконы!?"

Святой Вит, которого так почитал Войко, умудрился стать святым в двенадцать лет, а в отрочестве, как считал Влад, жить праведной жизнью очень тяжело. Княжич вспоминал себя двенадцатилетнего, а ведь он в этом возрасте уже начал ухлёстывать за женой брата. Потому-то Владу и казалось странным, что серб ни за кем не ухлёстывал.