Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Мирча по-прежнему не любил говорить о венграх, поэтому вопросы задавал в основном Влад:

– Если примирение случилось, – спросил он, – значит ли это, что жена Мирчи вернётся к нам?

– Ты стал умён и прозорлив, – усмехнулся родитель. – Ты задаёшь правильные вопросы. Нет, она не приедет, и это означает, что нам всем следует оставаться настороже.

Даже услышав отцовскую похвалу, Влад не обрадовался, ведь родитель сказал, что Сёчке не приедет, а это значило, что не приедет и Ивола. Это была плохая новость, однако родитель, не дав сыну опомниться, огорошил его второй новостью – новостью о том, что пришло время отправляться к туркам, ведь султан вызвал своего румынского "друга" к себе не только для того, чтобы помирить с венграми, но и для того, чтобы напомнить об обещании. Влада и его младшего брата "ждали в гости".

– Пора собираться, – вздохнул отец. – Я отвезу тебя и Раду сам.

Влад по-прежнему уверял себя, что ехать не боится. Уверял, потому что если б перестал уверять, то мог смалодушничать и попросить: "Не отправляйте меня!" Влад понимал, что не может позволить себе малодушия, и что ехать должен, ведь в памяти ещё свежи были давние отцовы рассказы. "Отцов старший брат в своё время не послушался султана, отказался ехать к турецкому двору, и это неповиновение закончилось очень плохо", – говорил себе княжич, совсем не желая, чтобы история повторилась, и чтобы кто-то из его родных умер. Пусть история с отцовым братом случилась давно, и в Турции тогда правил другой правитель, но вряд ли султаны сильно различались.

И всё же княжич не мог не тревожиться, потому что слышал о нынешнем султане много плохого. Говорили, что султан невоздержан в питии и потому склонен к резким переменам настроения. В течение одной минуты оно могло перейти из добродушного веселья в слепую ярость. Впрочем, случалось и наоборот. Собираясь во дворец, визиры не знали, уйдут ли домой живыми, ибо не существовало способа надёжно уберечься от высочайшего гнева. Говорили, что гнев возникал по самой неожиданной причине, а доказательством этих утверждений служила история о двух сербских княжичах.

Сербские княжичи жили в заложниках у султана и лишь недавно освободились, но до освобождения пережили страшную вещь. Турецкий правитель за что-то разгневался на отца своих пленников и решил их ослепить, чтобы те "ответили за неразумный поступок родителя". И вот тут началось самое ужасное – султан отдал приказ, однако через час или полтора сменил гнев на милость и послал сказать, чтоб никого не ослепляли. К сожалению, приказ запоздал – прежнее повеление уже исполнили, и тогда султан, узнав об этом, повелел: "Выколоть глаза тому человеку, который выколол глаза моим пленникам – за излишнюю расторопность". Получилось, что пострадало даже больше людей, чем могло бы! А могло пострадать ещё больше! Мало ли кто ещё мог попасться султану, когда турецкий правитель находился во власти гнева!

"Даже если мой отец не будет гневить султана, это ничего не значит, – думал Влад. – Мало ли из-за чего меня решат наказать. Султану, если он такой переменчивый, может прийти в голову что угодно!" А ещё одним доказательством переменчивости султана служило то, что он однажды, или даже дважды передавал власть своему сыну, но затем снова возвращался на престол по просьбе подданных, потому что сын был слишком молод, чтобы управлять государством.

"Неужели, меня отдадут на милость такому человеку?" – тревожился Влад и поэтому спросил у своего отца – правдивы ли слухи. Родитель ответил пословицей:

– Всё слушай, но никому не верь.

– Но ведь тех сербов правда ослепили, – заметил Влад.

– Да, их ослепили, – признал родитель, – но даю тебе слово, что с тобой ничего подобного не случится. Султан вовсе не так зол, как кажется. Скоро ты сам сможешь рассказывать истории о султане. Вот и посмотрим, будут ли они так страшны. Мы едем вовсе не к чёртям в пекло.

Княжич поверил отцу. Поверил, хоть и знал, что родитель имеет привычку привирать ради спокойствия сына. "Даже если он сейчас обманывает, это всё равно", – подумал Влад, ведь теперь, когда поездка к туркам ожидалась совсем скоро, верить отцу и впрямь было спокойнее.

Спокойствие в такое время представлялось самой ценной вещью, поэтому не только родитель, но и жупаны стремились успокоить Влада, а вслед за ними это начали делать другие слуги. Казалось, даже природа нарочно подсовывала княжичу подходящие зрелища. Так вышло, что поездка в Турцию осуществилась в июле, а июль в Румынии это месяц сенокосов, когда трава на равнинах, не выдержав летнего жара, начинает желтеть, и получается почти готовое сено, чем спешат воспользоваться крестьяне. Спокойные и размеренные движения косарей, скашивавших жёлтую траву, давали ощущение умиротворения, и такое же ощущение давали правильные ряды жёлтых стожков, выстроившиеся на зелёном обновлённом поле, по которому гуляли аисты и выискивали что-то в молодой траве.

Глядя на них, Влад даже спросил:

– Отец, а в Турции живут аисты? – и отец ответил, что вроде бы да, живут.

Расставание с домом прошло без слёз и длинных напутственных речей. Митрополит благословил в дальнюю дорогу, но благочинные проводы чуть не испортила нянька, которая выла в голос с тех пор, как узнала, что её подопечного Раду готовятся увезти.

Многие во дворце видели, как после получения скорбного известия нянька сидела на полу, обхватив руками "своё сокровище", целовала его в обе щеки и голосила:

– Господи, накликала беду! Господи! Да кабы я знала, что так оно будет, то откусила бы себе язык!

– Ты о чём говоришь? Умом тронулась? – спросил Влад, увидев эту сцену.

– Накликала я, окаянная!

– Да при чём здесь ты?

– Я ведь, дура сглазливая, всё пугала моё дитятко, что если он будет шалить, то придут турки и утащат его! – нянька издала почти звериный визг. – Я же не хотела, чтоб турки его забрали. Не хотела я этого, Господи!

– Да перестань. Никакой твоей вины здесь нет, – небрежно произнёс Влад, а нянька продолжала сиплым от слёз голосом:

– Я ведь и тебя в детстве так пугала. Только ты, небось, не помнишь.

Зато Раду помнил, как его пугали, и быстро сообразив, что случилось самое страшное, тихо подвывал в такт нянькиным стенаниям. Влад не знал, как ещё успокаивать этих двоих. Не знали и слуги, сбежавшиеся на крик, а также боярин, имевший несчастье приказать няньке, чтоб собирала маленького княжича в дорогу. Понимая, что пребывание рядом с голосящей женщиной ребенку явно не на пользу, никто не решался увести его в другую комнату. Люди не знали, будет ли лучше, если сейчас оторвать малыша от той, которую он, несмотря на все запреты и одёргивания, называл матерью.

Нянька до того обезумела от горя, что просила позволить ей тоже отправиться в Турцию. Конечно, последовал отказ, но понять просьбу было можно. Свои дети у этой женщины давно выросли, да она никогда и не занималась ими с таким вниманием, какое проявляла к воспитанию княжичей. "Бедная старуха", – подумал Влад, заметив, что её так и не выпустили на крыльцо, дабы не портила благочинные проводы, но в то же время отсутствие няньки радовало. Хотелось попрощаться спокойно, чтобы память о родных людях и родных местах не сплеталась со звуками криков и рыданий.

Оказавшись за воротами княжеского двора, Влад то и дело оглядывался, чтобы запомнить, как выглядят улицы Тырговиште, окрестные поля, лес вдалеке и синие горы за лесом. Река Яломица, протекавшая слева, ещё некоторое время сопровождала путников, а затем увильнула в сторону. Теперь путешественники видели только жёлтую дорогу, уводящую за горизонт, а справа и слева – бесконечные поля, на многих из которых шёл покос, бродили аисты и другие птицы. Сначала эти поля выглядели холмистыми, но чем дальше на юг уводила дорога, тем ровнее становилась местность.

– До Дуная местность будет ровная, – сказал отец. – За Дунаем опять начнутся холмы, за ними – горы, но не такие высокие, как у нас, а как переедем горы, будет турецкая столица.

Ехали быстро, и ради этой быстроты все путешествовали верхом, повозок не нагружали, а дорожный скарб хранили в тюках, навьюченных на спины нескольким лошадям. Даже Раду, которому не исполнилось ещё и семи лет, путешествовал в седле на одном коне с родителем, сидя спереди.

Когда удастся вернуться домой, не знал никто. Отец говорил "через несколько лет", но могло случиться всякое, поэтому Влад не думал об этом. К тому же отец умело отвлекал его и Раду от тревожных мыслей. Родитель вдруг сделался необычайно разговорчивым, часто указывал рукой вдаль и рассказывал что-нибудь занятное, а больше всего, конечно, про Румынию.

– Вон там находится село, которое называется Бэбэица, – однажды сказал он. – Влад, как думаешь, почему оно так называется?

– Там баб много? – с усмешкой спросил княжич.

– Так и есть, – ответил отец. – Баб много, а мужиков к себе заманить никак не могут.

Маленький Раду не понимал этих разговоров, но для него у отца находились другие загадки:

– Вон там есть село, которое называется Топору. Скажи мне, Раду, почему оно так называется?

– Не знаю, – ответил Раду.

– Ну, как же не знаешь? – мягко возразил отец. – Кто работает топором? Как эти люди называются?

– Дровосеки? – неуверенно ответил мальчик.

– Да, – сказал отец. – Значит, если село называется Топору, то кто там живёт?

– Дровосеки! – уже радостно воскликнул Раду.

– Верно, – ответил отец. – Вот видишь, как много интересного можно узнать в путешествии. А дальше будет ещё интереснее. Покажу вам Дунай.

Именно тогда Влад наконец-то разглядел Дунай. Прошлой весной в турецком лагере, огороженном со всех сторон, такой возможности не представилось. Река скрывалась от взора за множеством палаток и за высоким частоколом. К тому же, княжич особо не стремился разглядывать, потому что встречал отца после долгой разлуки и вдобавок глазел на турков, которых видел впервые, ну а когда вспомнил, что рядом Дунай, оказалось поздно.

Теперь же ничто не мешало хорошенько посмотреть на реку, и от увиденного у Влада захватило дух. Хотелось даже пожурить себя: "Что ж ты раньше не заметил такую красоту!" Дунай оказался широченным – таким, что если встать на низком берегу, можно было не увидеть противоположного берега. "Это же почти море", – подумал княжич, хотя никогда не видел моря.

Путешественники переплывали через Дунай на лодках, а кони переплывали сами – вместе со слугой, который знал, как заставить животных зайти в воду, и плыл вместе с ними. Во всё время переправы Влад сидел на корме лодки, смотрел на лошадиные головы, еле видные над волнами, и особенно – на выражение морд. Казалось, лошади думают о чём-то своём и лишь иногда поглядывают по сторонам.

Глядя на них, княжич даже забыл, куда плывёт – забыл, что плывёт к туркам, но он вспомнил об этом, когда лодки достигли противоположного берега, и настало время выпрыгнуть на прибрежный песок. Когда лодки причалили к другому берегу, отец снова начал успокаивать сыновей:

– Ну вот. Это уже турецкая земля. Видите, как скоро мы добрались? Значит, вы уезжаете не так далеко от дома.

Родитель немного преувеличивал, ведь за Дунаем жили болгары, а не турки, но в то же время можно было сказать, что путешественники добрались до Турции, ведь турки Болгарию завоевали.

– Теперь доберёмся до турецкой столицы. Она тоже не слишком далеко, – продолжал успокаивать отец.

Влад знал, что турецкая столица называлась Эдирне и находилась близко к болгарским землям – так близко, в этом городе чуть ли не пятую часть жителей составляли болгары. Кроме того, в Эдирне жили сербы и греки, но жили в основном по принуждению, хоть и не считались рабами. Султан, как и его предшественники, не позволял никому уехать, желая таким образом доказать, что любые народы и племена могут существовать с турками-завоевателями бок о бок.

На улице непривычный глаз почти не различал христиан и магометан, носивших похожую одежду. Судя по всему, христиане подстраивались под магометанские обычаи нарочно – чтобы упростить себе существование. Мужчины-христиане носили длинные кафтаны и большие шапки, а женщины-христианки старательно кутались в платки, подражая магометанским женщинам, которые на улице ходили, накинув на голову плащ, оставляющий видными только глаза. Это казалось непривычно, как и многое другое – например, жилища.

В Турции большинство домов, стоявших вдоль улиц, выглядели неопрятными и неухоженными. В деревнях это были одноэтажные мазанки с облупившимися стенами, а в городах – двухэтажные строения с очень низким первым этажом, над которым второй выдавался на целый локоть, отчего только усиливалось ощущение кривизны и неряшливости.

Улицы в Эдирне выглядели так же неопрятно, как в других турецких городах, но в турецкой столице среди этой неопрятности часто встречались стройные и красивые постройки из камня – городские укрепления, мечети, бани и, конечно, все стены и здания султанского двора.

Иногда на стенах мечетей Влад видел причудливые завитки и точки, нарисованные чёрной краской.

– Что это, отец?

– Это магометанские письмена.

– А что они означают?

– Много чего, – отвечал родитель, – но для тебя только одно – не вздумай трогать эти стены, и уж тем более прислоняться, даже задерживаться около них надолго, если вдруг тебя отпустят гулять по городу. Вон видишь ту надпись? Турки зовут её восточным лебедем.

Завитки, из которых состояла надпись, действительно складывались в фигурку плывущего лебедя, что выглядело очень занятным, и, наверное, поэтому отец Влада много знал про надпись:

– Она означает "Нет бога кроме Аллаха, и Мохаммед – пророк Его". В этих словах заключена суть магометанской веры. Кстати, тебе полезно знать, что сын и наследник султана назван в честь Мохаммеда, но турки выговаривают это имя немного иначе – Мехмед.

– А сколько у султана всего сыновей? – спросил Влад.

– Остался всего один, – последовал ответ.

– А куда делись остальные?

– Умерли.

– Отчего? – спросил княжич.

– Да кто от чего, – ответил родитель. – Лучше не говори с турками о таком. Что ещё рассказать... А! Сейчас у них первый раби.

– Что за "раби"? – не понял Влад.

– Это название месяца, – терпеливо объяснял отец. – Есть месяц, который называется "первый раби", а за ним идёт второй раби.

– А затем третий?

– Нет, их всего два.

– А как называется следующий месяц после второго раби? – спросил княжич.

– Если я сейчас скажу, ты запутаешься, – улыбнулся отец. – Лучше выучишь эти названия после.

– А "первый раби" это по-нашему июль? – продолжал спрашивать Влад.

– Нет. Тут свой календарь, который редко когда совпадает с нашим. Главное, запомни название "рамазан".

– Я, кажется, слышал это название раньше... – пробормотал Влад.

– Наверняка, – кивнул отец. – Это особый месяц. На протяжении всего рамазана турки по-своему постятся, то есть не вкушают днём никакой пищи, только ночью, а окончание рамазана – всегда большой праздник.

– А! – отозвался княжич. – Я вспомнил! Мне говорили на уроках.

– Однако тебе вряд ли говорили, – хитро прищурился родитель, – что по окончании поста богатые магометане устраивают у себя в домах пиры и кормят всех знакомых, без разбора, даже нас, христиан.

– Да? – удивился Влад.

– Да, – кивнул отец. – А у султана за общими столами собираются все его слуги, независимо от вероисповедания. Возможно, ты тоже получишь приглашение. Кстати, при дворе султана все христиане носят остроконечную шапку. Не удивляйся, если тебе с братом придётся носить такую же.

Ещё в детстве, слушая отцовы рассказы, Влад узнал, что в Эдирне живёт много христиан, служащих при дворе султана, но лишь сейчас княжич узнал, что в турецкой столице много христианских храмов. Правда, чтобы найти эти храмы среди других зданий, требовалось приложить усилия. Влад привык, что церковь всегда видна издалека благодаря куполам, но в Эдирне оказалось иначе – христианские храмы вынуждены были обходиться без куполов и своим видом напоминали скорее амбары, чем дома Божьи, потому что султан считал, что кресты над крышами оскорбляют взор благочестивого мусульманина.

Похвастаться внутренним убранством эти храмы тоже не могли – наверное, боялись ограбления – и потому Влад, зайдя вместе с отцом в одну из церквей в Эдирне, невольно подумал, что даже самая скромная церковка в Тырговиште украшена богаче. Кроме того, княжича удивил один местный христианский обычай – паломники, следовавшие через Эдирне по святым местам, использовали храм как корчму, спать ложились в северном и южном нефах, а нужду справляли прямо в церковном дворе. Присутствие паломников-постояльцев мешало Владу сосредоточиться на молитве, так что эта молитва вряд ли способствовала успокоению перед предстоящей встречей с султаном. Не способствовали успокоению и отцовы рассказы о том, как нужно будет себя вести.

– Каждый христианин, который приходит в тронный зал, должен отвешивать турецкому правителю поясные поклоны, – объяснил отец. – Первый поклон – при входе, а второй – на середине зала. Если же султан захочет выказать посетителю своё благоволение, то сделает знак, и тогда можно подойти чуть ближе, но при этом не дай тебе Бог забыть про третий поклон.

– А если я всё-таки забуду? – спросил Влад.

– Я сделаю тебе знак, что ты забыл, – сказал отец.

– А если я не пойму твоего знака? – продолжал спрашивать отрок, всем своим видом пытаясь показать, что не боится султана, однако родителя эта напускная храбрость только печалила:

– Если ты не поклонишься, тогда слуги султана согнут тебя насильно, а султан решит, что пришёл дерзкий гость, и этого наглеца надобно проучить.

Также отец предупредил, что совсем близко к трону подходить нельзя, потому что султан опасается за свою жизнь.

– Чуть больше пятидесяти лет назад, – сказал родитель, – один султан, прадед нынешнего султана, позволил, чтобы пленный серб поцеловал ему сапог. Султан выставил ногу, а сербский пленник вдруг вскочил с колен, выхватил из-за пазухи нож и заколол султана прежде, чем кто-либо успел вмешаться. Конечно, со стороны серба это был подвиг, но подвиг бессмысленный, ведь у убитого султана остались взрослые сыновья, готовые править. Никто из турков не ожидал, что серб решится бессмысленно жертвовать своей головой, но раз уж это случилось, султаны теперь держатся настороже. На любого христианина они смотрят подозрительно и не подпускают к себе.

Вот почему в троном зале румынский князь с сыновьями, хоть и заслужившие милость, не могли подойти слишком близко, а справа и слева от них стояли люди султана, готовые в любой момент схватить христиан, если те сделают хоть одно резкое движение.

Султан, всё так же облачённый в чёрное из-за того, что Аллах перестал помогать ему в войне, наблюдал за своими гостями очень пристально. Влад невольно вспомнил фразу из давних отцовых рассказов: "Глаза у султана были узкие и раскосые, отчего казалось, что тот щурится и замышляет злые козни". Правда, родитель говорил это не о нынешнем султане, а о предыдущем – об отце нынешнего – но и у нынешнего турецкого правителя взгляд казался злым, хотя глаза были большие, почти круглые.

"Мы ещё ничего не сделали, а он уже злится", – подумал княжич, но, приглядевшись внимательнее, решил, что взгляд не столько злой, сколько острый и пронизывающий. Наверное, турецкий правитель хотел удостовериться, что приехали именно княжеские дети, а не какие-нибудь сироты, которых румыны решили ему подсунуть.

Пока длился приём, султан не произнёс ни слова, лишь взмахивал правой рукой, а слуги уже знали, что делать и говорить. В том числе они сказали, что румынский князь может погостить здесь неделю перед отъездом.

Конечно, всю эту неделю отец посвятил сыновьям, много рассказывал им про турецкий двор и даже водил, куда можно:

– Вам здесь понравится, – повторял родитель, а Влад, слыша это, с трудом удерживался от того, чтобы выразить сомнения. Уж слишком непривычным и чужим казалось всё вокруг.

Султанов двор выглядел как город в городе со своими улицами, мастерскими, садами, огородами, банями и скотным двором, чем походил на княжеский двор в Тырговиште, однако был гораздо больше – при султане постоянно жило около тысячи человек со своими женами и детьми, и ещё несколько тысяч, которые им прислуживали. И всё же главное отличие от Тырговиште состояло даже не в этом, а в том, что никто не мог войти или выйти со двора, когда пожелает. Город-двор султана был почти отрезан от остального мира.

Наверное, турецкий правитель мог жить в таком затворничестве сколько угодно, но у него не было своего храма, то есть мечети, поэтому каждую пятницу султан выезжал со двора, чтобы помолиться, и то же делали его слуги-мусульмане. Как ни странно, слуги-христиане, которых у султана было немало, тоже имели право покидать двор ради посещения церковной службы – по воскресеньям – так что в ближайшее воскресенье Влад и его отец отправились в храм вместе с этими слугами-христианами.

Добираться до храма, несмотря на дальнее расстояние, пришлось пешком, а не верхом, чего никогда не случилось бы в Тырговиште. К тому же за гостями приглядывали особые люди, которых приставили к румынскому князю "в помощь". И в султанском дворце, и вне его эти люди старательно хлопотали наравне с румынскими слугами, которых отец Влада привёз с собой, но в то же время новые "помощники" смотрели, куда гости ходят, и что делают. Их слежку Влад заметил сразу, но также заметил, что его родителю позволяли чуть больше, чем другим. Например, румынский князь мог покидать дворец не только по воскресеньям и воспользовался этим правом, чтобы показать сыновьям казармы янычар.

Янычары были частью войска, и султан, конечно, не допустил бы, чтоб казармы смотрел враг. Устройство войск показывают лишь проверенному другу, поэтому Влад, осматривая казармы, понимал, что удостоился возможности, которая может больше и не представиться, и что смотреть надо внимательно.

Янычар было три тысячи, а жили они рядом с дворцом. При их казармах тоже имелись свои мастерские – оружейные – а также своя кухня и прочее. Янычары считались наилучшей частью турецкой пехоты, на них держался султанов трон, но в то же время судьба не баловала этих людей.

В детстве или в юности увезенные из дома, не имеющие права жениться без особого разрешения, не владеющие никаким имуществом, кроме полкового, соблюдающие строгий казарменный режим, они видели смысл своей жизни в войне, ведь только на войне, когда султан отдавал им на разграбление взятый город, янычары получали всё, чего лишались в мирное время. Возможно, этим и объяснялось то, что янычары становились необычайно искусными воинами и постоянно стремились в походы.

Маленький Раду, глядя на этих воинов, наверное, считал их почти игрушечными, потому что все янычары одевались в одинаковую, красно-чёрную, одежду и своим одинаковым видом напоминали ратников в игрушечном войске. Маленький мальчик тыкал в воинов пальцем и повторял:

– Красивый меч! Красивая шапка! Красивый меч!

Глядя, как доволен маленький сын, отец улыбался и попутно рассказывал другому, более взрослому сыну то, чего не понял бы малыш, однако Влад в отличие от Раду, осматривая казармы, так и не смог отвлечься от тревоги, которая не ослабевала уже который день. Глядя на незнакомую обстановку, пробуя незнакомую пищу, разговаривая с незнакомыми людьми, отрок всё меньше хотел верить, что останется в Турции.

Казалось, что всё происходящее это дурной сон, который скоро кончится. "Проснусь, – думал Влад, – и будет ясное утро, и меня перестанут убеждать, что у султана мне понравится, и что сыновьям полезно жить вдали от отца, и что отцу выгодно отдать сыновей в заложники". Княжич почти забыл свои прежние рассуждения об отцовом старшем брате, ослушавшемся султана и поплатившемся за это жизнью. Чем ближе был день, когда Владу предстояло расстаться с родителем, тем меньше хотелось расставаться, и тем менее понятными становились причины расставания.

Раньше отроку казалось, что родитель решил обменять своих сыновей на боярских потому, что обменять посоветовал змей-дракон, но теперь княжич думал, что даже змей не мог такого насоветовать. Ведь змей считался дьяволом, а дьявол совсем не ценит честность и, конечно, посоветовал бы забыть об обещаниях, данных султану. "Неужели, отец решил не слушать дьявола, потому что совесть подсказывала, что надо быть честным? – думал Влад. – Прежде чем принять дьявольский совет, отец всегда сверялся со своей совестью. Он делал так, чтобы не оказаться обманутым, но его обманул не змей, а собственная совесть. Неужели, честность всегда хороша? Получается, отец принёс меня и Раду в жертву честности".

Рассуждая так, отрок совсем забыл печальную судьбу отцова брата, но затем всё-таки вспомнил, снова начал храбриться и думал уже не о том, что случится в Турции, а о том, что случится по возвращении домой.

Влад надеялся, что по возвращении в Тырговиште встретит Иволу, которая приедет вместе с Сёчке. "Когда я вернусь, то сделаюсь героем, – говорил себе княжич. – Меня встретят, как прошлой весной встречали отца. Все станут смотреть на меня с уважением! И даже Сёчке посмотрит на меня другими глазами. А я не буду обращать на неё внимания. Пусть ей будет досадно. Пусть она завидует своей служанке".

Если раньше Влад хотел угодить невестке, то теперь хотел ей досадить. А вот угождать он собирался Иволе. Пусть она побоялась приехать в Тырговиште, когда Влад её ждал, но он не сердился на неё за это, а представлял, как лезет ей под юбку в одном из укромных углов отцовского дворца. Ведь Ивола была бы только рада!

Мечтать об этом казалось приятно, но сладкие мечты в голове Влада снова сменялись мыслями о том, что же может случиться с ним или с его братом Раду, пока они "гостят" при турецком дворе. "Когда ты заложник, на твоей судьбе может отразиться любой пустяк. Чтобы вернуться в Тырговиште, до этого надо дожить!" – тревожился Влад, и эти тревоги усилились, как только отец уехал обратно в Румынию.

Как же было тревогам не усилиться, если весь последний год, готовясь ехать к туркам, княжич слушал рассказы о жестоких турецких нравах, о кровавых казнях, о жестокости самого султана, и теперь, после отцова отъезда, некому стало убеждать отрока, что большинство рассказов – преувеличение.

Влад всё ждал, когда увидит что-нибудь этакое, однако... так и не дождался. Может, нечто страшное случалось, но оставалось в тайне, потому что широкая двустворчатая дверь, отделявшая покои румынских княжичей от остального дворца, не давала увидеть или услышать ничего лишнего. Если Влад дёргал её в неурочное время, она всегда оказывалась заперта.

Влад и Раду не могли разгуливать по султанскому дворцу так, как у себя дома, и это сидение взаперти оказалось самым тяжёлым испытанием – именно оно, а не всякие страшные зрелища. Княжич даже удивился: "А с чего я решил, что меня заставят смотреть на казни и пытки?" Всё оказалось наоборот – от княжича очень многое скрывали, и иногда он даже начинал думать, что лучше б не скрывали, ведь тогда не стали бы так часто запирать.

Пока отец гостил здесь, свободы было больше, но с отъездом родителя положение изменилось. Лишь по воскресеньям Влад вместе с маленьким братом выходил в город, чтобы послушать обедню в православном храме, а сопровождали княжичей во время этих выходов греки-христиане, живущие при дворе султана.

Влад не мог понять, почему его и брата поручили заботам именно греков, а не сербов или болгар. "Может, потому, что заложникам незачем вести праздные разговоры, а говорить с греками мне тяжелее?" – рассуждал отрок, заметив, что греки объяснялись с ним и Раду очень кратко, частью используя знаки:

– Вы не убегайте от нас, потому что если мы не приведём вас обратно, нам будет плохо.

"А может, нас поручили заботам греков, потому что водят в греческий православный храм?" – предположил Влад, и это объяснение показалось более правдоподобным, потому что самое правдоподобное всегда самое простое.

Наверное, румынских княжичей, как почётных гостей, водили в греческий храм потому, что церковные службы на греческом считались лучше, ведь так служили с древних времён, а службы на славянском появились позже. Конечно, Влад предпочёл бы обедню на славянском языке, как более понятную, и всё же, стоя в греческом храме, отрок каждый раз говорил себе, что так служат в Святой Софии в Константинополисе, и что именно такую обедню слушал отец, когда гостил у греков.

Много лет назад родитель рассказывал, что оказался у греков, сбежав от турков, и поэтому Владу, слушавшему обедню в греческом храме, тоже хотелось сбежать. Правда, сбежать означало подвести родителя, поэтому после обедни приходилось возвращаться во дворец, а там с тоской вспоминать, что видел по дороге в храм и обратно: причудливые товары, выложенные лавочниками на всеобщее обозрение, башенки минаретов над изломами крыш, зелёные сады за высокими заборами, незнакомые лица, с которыми иногда случалось пересечься взглядом.

– Всё-таки хорошо иногда ходить пешком! Да, Раду? – вздыхал Влад, вспоминая яркое солнце, многоязыкие разговоры на улицах, топот лошадей и мулов, скрип повозок, уличную пыль, запах горячих лепёшек. Всё это запечатлевалось в сознании так живо, что хотелось сбежать хотя бы в город, а не сидеть в покоях, где совсем тихо.

За время сидения взаперти, отрок успел хорошо изучить эти тихие покои. Они делились на три комнаты. Две комнаты поменьше – для каждого из княжичей, и одна просторная – общая. Во всех трёх имелись окна, смотревшие во внутренний двор, но из внутреннего двора нельзя было выйти. Его со всех сторон окружали стены, а что за ними, оставалось лишь гадать, поэтому Влад как-то раз подошёл к одной из стен, наименее высокой, подпрыгнул, ухватился руками за край, с большим усилием подтянулся, но усилие не окупилось – он не увидел по другую сторону ничего, кроме плоских медных крыш.

Сам же двор, из которого не имелось выхода, был прямоугольный – примерно двадцать шагов в ширину и тридцать пять в длину. Влад подсчитал это почти неосознанно, потому что вдоль всего периметра тянулась вымощённая гладкими каменными плитами дорожка, по которой отрок часто гулял, и такая же дорожка пролегала посередине двора, вдоль.

Во дворе росла трава и пара старых деревьев, поэтому он казался похожим на сад. Наверное, деревья выросли здесь ещё до того, как появились строения, ведь одно дерево росло совсем близко к стене – так близко, что могло помочь перебраться через стену. Его вряд ли посадили бы в подобном месте нарочно, а вот что действительно сделали нарочно, так это навес вокруг дерева, который якобы создавал тень, чтобы в летние месяцы сидеть под ним или спать, а на самом деле мешал влезть по стволу.