Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Глаша сидела неподвижно около часа, не плача, не шевелясь, не проронив ни слова. Она словно замерзла, или остекленела. Пару раз приходила ее горничная Анюта и спрашивала, молодую женщину, все ли с ней хорошо? Но Глаша даже не реагировала на свою горничную, лишь смотря в одну точку.

Около часа пополудни дверь в ее комнату распахнулась, и вошел Дмитрий. Еле успокоив мать, и уложив ее спать с помощью снотворного, которое дал приехавший доктор, Скарятин тут же направился в комнату Аглаи. Он видел, как дворецкий помог ей уйти. Едва Дмитрий вошел, как его насторожила странная поза Глаши. Выпрямившись, словно струна, она сидела в кресле, и чуть раскачивалась вперед назад. Он окликнул ее, но она даже не повернула к нему головы. Дмитрий нахмурился и подошел ближе. Она вела себя странно, тихо и безразлично. Она не плакала, как Вера Кирилловна и не реагировала на его появление.

Желая вырвать Глашу из этого страшного оцепенения, Дмитрий приблизился к ней и присев на корточки перед ней, внимательно посмотрел в ее глаза. Ее личико нервное и бледное, недвижимое похожее на красивую маску куклы, смутило его. Он протянул руку, и осторожно провел кончиками пальцев по ее щеке.

– Аглая, Вы слышите меня? – тихо спросил Дмитрий. Но она смотрела сквозь него, словно не видя. Он долго внимательно всматривался в ее большие прелестные недвижимые глаза, и все больше мрачнел. Он знал, что иногда у людей при сильном потрясении бывает молчаливый шок, и они как будто цепенеют. Это не нравилось ему, и он понял, что надо, что-то предпринять, чтобы вытащить молодую женщину из этого состояния.

Дмитрий приблизил свое лицо вплотную к ее личику. Его губы, осторожно прикоснулись к губкам Глаши, а его ладони нежно обхватили ее лицо. Он начал целовать ее, легкими ласковыми поцелуями, перемещаясь то на щеки, то на нос, то на ее глаза. Лишь спустя минуту она словно очнулась и попыталась оттолкнуть Дмитрия.

– Что? – прошептала она глухо. – Зачем Вы делаете это?

Дмитрий чуть отстранился, обрадовавшись, что смог вырвать ее из этого странного ледяного оцепенения.

– Николаша, – прошептала она с горечью, и ее глаза увлажнились. Дмитрий видя, что она, наконец, отходит от первого шока, взял ее ручки в свои и, ласково смотря в ее темные глаза, произнес:

– Поплачьте, Вам станет легче.

Она удивленно посмотрела на него. Ее глаза увлажнились сильнее и уже спустя миг по ее щеками хлынули обильные прозрачные слезы. Она плакала долго, беззвучно, тихо. Дмитрий сидел рядом с ней на маленькой банкетке у ее ног, не спуская с ее личика тревожного нежного взгляда. Прошло около часа, и все это время Скарятин находился рядом с ней, и лишь беззвучно смотрел на нее, лаская молодую женщину взглядом. Хмурясь, молодой человек размышлял о том, как сказать Глаше, что она должна уехать вместе с ним. Время давило на него. Он должен был покинуть фамильный особняк уже вечером. Ибо еще по дороге сюда он был вынужден ехать в объезд из-за военных действий, и оттого потерял два дня в пути. И теперь у него было времени впритык лишь на обратную дорогу. Он прекрасно знал, что опоздание из увольнения во время войны каралось смертью.

Лишь спустя час, Аглая как будто пришла в себя. Она повернула лицо к Дмитрию и хрипло тихо спросила:

– Что Вы еще знаете о Николае?

– Ровным счетом ничего, – пожал плечами Дмитрий. – Осада Варны была около двух месяцев. Наш корабль был в море, у ее берегов, я не имел возможности выйти на сушу. Корпус Николая тоже был там, я знал это. Только после капитуляции турков, я смог прорваться в город. Однако едва я увидел его командира, он сообщил мне о его смерти. – Дмитрий замолчал. Он видел, что Аглая неотрывно внимательно смотрит на него блестящими влажными глазами, словно впитывает каждый его звук, каждое его слово. – При очередной попытке штурма, Николай был одним из первых. Турки открыли огонь. Одно из пушечных ядер разорвалось рядом с ним. Нашли лишь его останки. Он похоронен в братской могиле на Балканах.

После последних его слов взгляд Глаши дрогнул, и она уткнула личико в ладони.

– Как же мне жить без него? – прошептала она тихо, как бы сама себе.

– Николая не вернуть, Вы должны жить дальше, Глаша, – произнес Дмитрий, пытаясь осторожно начать тему, которая волновала его в данный момент.

Она бросила на него острый взгляд и нахмурилась.

– Николай любил меня, и я любила его всем сердцем, – произнесла горько Аглая. – Но Вам этого не понять.

– Отчего же не понять? – с горечью заметил Дмитрий и помрачнел. Она внимательно трагично посмотрела на него.

– Когда то я любила Вас…, – она замолчала и прикрыла уставшие глаза. Дмитрий с надеждой смотрел на нее, пытаясь прочесть по взволнованным чертам ее лица, о чем она думает. – Но теперь это все в прошлом…

– Если бы Вы захотели, мы могли бы все вернуть, – с горячностью воскликнул Дмитрий, схватив в порыве ее тонкие ладони в свои широкие ладони. Она открыла глаза и внимательно посмотрела в его потемневшие взволнованные голубые глаза.

– Прошлого не вернуть. Мой Николаша, он ушел. Теперь мне незачем жить. Он так любил меня… – повторила она словно безумная. Она резко высвободила свои ручки из его ладоней, и встала с кресла, не понимая, отчего этот гнусный невозможный человек, сидит рядом с ней и как будто пытается ее утешить. Она чуть отошла от него к окну, повернувшись к нему спиной.

Дмитрий стремительно вскочил на ноги и, приблизившись к Аглае сзади, кусая губы, прошептал:

– Глашенька, мы могли бы снова быть вместе, – он порывисто обхватил ладонями ее плечи и сжал их. В следующий миг она резко высвободилась из его рук и обернулась к нему.

– Что Вам надо от меня? Вы хотите снова заставить меня страдать? – прошептала Глаша, испепеляя его взглядом.

– Нет, совсем нет, Я лишь… – он замотал головой, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить свои чувства, которые испытывал к ней в этот момент. Дмитрий хотел сказать, что она нужна ему. Но его предательская холодная натура, тут же завопила внутри него: ”Давай унижайся перед этой девчонкой, скажи еще, что влюблен в нее. И она рассмеется тебе в лицо”. Оттого Дмитрий уклончиво произнес. – Вы нужны мне Аглая… Вечером я уезжаю… Поедемте со мной в Севастополь. Война окончится и, после мы сможем быть вместе. Вы забудете Николая, я обещаю Вам. Вы снова будете счастливы… Мы будем счастливы…

– С Вами? – спросила она нервно и смерила его холодным диким взглядом. – Пойдите от меня! Только с ним я была счастлива!

Скарятин опешил, и отшатнулся от ее яростного злого взгляда. Опустив глаза, он глухо произнес:

– Глаша, Вы не справедливы ко мне…

– Не справедлива к Вам, Дмитрий Петрович? – воскликнула она в сердцах. – Разве не Вы соблазнили меня, и вынудили к позорной связи? Разве не Вы разбили мне сердце своим безразличием, когда умер наш малыш? Разве не Вы пытались оклеветать меня перед этим чистым человеком, моим Николашей? Разве не Вы лишили меня радости материнства, когда я упала с качелей, и потеряла его ребенка? И теперь разве не Вы принесли весть о его смерти? – Каждое ее слово, врезалось сильными занозами в сердце Дмитрия, и он лишь сильнее мрачнел и бледнел, понимая, что все, что она говорит правда. Повышая голос, она продолжила. – И теперь Вы говорите со мной о счастии? Вы гнусный холодный, злопамятный человек! Ваша жена умерла всего три месяца назад! Как Вы можете думать лишь о своих желаниях?! Пойдите от меня! Я не желаю больше слушать Ваши ядовитые речи! Они меня губят! Уходите! – Она указала ему на дверь и вновь повторила. – Уходите! Я хочу остаться одна, с моим мужем!

Она подошла к креслу и вновь села в него. Взяв в руки сверток, Аглая приникла щекой к ткани, в которой лежала награда и все вещи покойного Николая, и как будто забыла о Дмитрии.

Скарятин, чувствовал, что от горечи у него сперло в горле. Он несчастно смотрел на молодую женщину и понимал, что Аглая совсем не намерена никуда ехать с ним. Как он ошибся думая, что она до сих пор неравнодушна к нему. Нет, перед ним была совсем другая девица. Холодная надменная и безразличная по отношению к нему. Именно такая, каким он раньше был по отношению к ней. Однако эта холодная безразличная красавица, нравилась Дмитрию сейчас гораздо больше, нежели та страдающая, покорная девушка, с которой он познакомился год назад. Отчего-то в это миг он осознал, что никогда ни одна женщина не могла вызвать в нем таких противоречивых чувств, как вызывала сейчас Аглая в его существе. Но она гнала его и, похоже, совсем не собиралась понимать его доводов, о том, что они должны быть вместе. Дмитрий собрался с духом и заставил себя произнести:

– Я предлагаю Вам Аглая Михайловна, вновь стать моей. Подумайте, не отвечайте категорично. Я смогу…

Она подняла на него лицо и рассмеялась глухим неприятным голосом. Рассмеялась таким же смехом как когда-то давно, когда он произнес слова о том, что мог бы простить ее. Он замолчал, и ощутил, что его сердце сжалось от неприятного чувства. Она резко остановила смех и глухо, словно приговор произнесла:

– Если бы Вы знали, как я ждала от Вас этих слов когда-то! Но сейчас поздно, слишком поздно. После того прошло много времени. Я переменилась. И теперь я вижу Вас насквозь. Вы жестокое ледяное существо, которое не достойно моей любви. И теперь я ненавижу Вас! О, как же я Вас ненавижу! Сколько боли Вы причинили мне и моему Николя!

– Да он мертв, Ваш Николя! – прохрипел Дмитрий в исступлении. – А я жив!

– Вот и подтверждение моим словам! Вы не способны никого любить, – прошептала она, с гневом глядя на него. – Вы словно рады его смерти! А ведь он был Вашим братом!

От ее слов, что-то надорвалось в душе Дмитрия и он в три прыжка, приблизившись к Глаше, схватил ее за плечи и начал трясти ее.

– Да! Я рад его смерти! Рад! – прокричал он в бледное нервное лицо Глаши, наклоняясь над ней. – Это он украл Вас у меня! Именно я был первым Вашим мужчиной! Именно мне Вы принадлежали когда-то! Именно он коварно соблазнил Вас своими сладкими речами, и увел Вас! Если бы не он…

– Чудовище! – выдохнула Аглая диким тоном. Она вновь вырвалась из его рук и, вскочив с кресла, отошла от него. – И как Вы могли подумать, что я забуду о нем, и стану Вашей! Этого никогда не будет! Убирайтесь, хватит мучить меня!

Он чуть поддался в ее сторону, но увидев ее темный полный ненависти взгляд, замер.

– Вы еще пожалеете, что не поехали со мной, – прошипел Дмитрий.

– Я жалею лишь об одном, что тогда на берегу моря, спасла Вам жизнь… – выплюнула она.

После этих слов Скарятин замер, и ощутил, что его сердце забилось глухими болезненными ударами. Как она могла так говорить? Значит все, что было между ними, для нее было ошибкой и теперь вызывало лишь сожаление? Это было просто жутким откровением для него. Не в силах более выносить ее холодность Дмитрий ринулся прочь из ее спальни, понимая, что надо немедленно бежать из этого дома, и от этой девицы к которой он так стремился и, которая теперь гнала его так жестоко.

Акватория Черного моря, близ берегов Турции,

1829 год, 14 мая

Утро выдалось на редкость безоблачное и теплое. Дмитрий стоял на палубе в носовой части корабля недалеко от борта и с удовольствием вдыхал морской воздух. Его глаза с интересом следили за двумя русскими кораблями, которые следовали впереди, и как будто указывали путь. Фрегат “Штандарт” и бриг “Орфей”, словно два прекрасных лебедя, плавно скользили по водной глади моря и их гордые стройные силуэты казались Скарятину воистину прекрасными. Всего лишь три зрелища могли восхитить и заворожить Дмитрия: бескрайность морской пучины, величавость корабля и красота женского тела. Вот и сейчас с благоговением он следил, как ветер играет надутыми белоснежными парусами “Орфея”, что шел чуть впереди их Меркурия. И в этот миг в голубом небе в дымке облаков, ему почудилась совершенно другая картина. Нежный изгиб женского тела, с совершенными формами. Скарятин напрягся, отчетливо осознав, что пленительный образ совершенного женского тела похож на прелести Аглаи.

Прошло уже более полугода, как он видел ее. Однако последние ее слова о том, что она жалеет, что спасла ему жизнь, до сих пор звучали в его ушах. Дмитрий чувствовал, что Глаша несправедлива к нему. Ведь он пытался объяснить ей все, но она не захотела его выслушать. Нахмурившись, Скарятин помотал головой, заставляя себя перестать думать об этом неприятном разговоре. Заслышав за своей спиной шум, он обернулся, вмиг выкинув образ Аглаи из своих мыслей. Он увидел, что из рубки вышел капитан корабля Александр Иванович Казарский и замер в напряженной позе у правого борта, что-то рассматривая в подзорную трубу.

– Турки! Турки, – раздавались крики со всех сторон. Дмитрий повернул голову, и устремил взор туда, куда смотрел Казарский.

На горизонте, возникла эскадра из двух дюжин быстроходных кораблей. Словно мрачные зловещие призраки турецкие корабли следовали в их сторону, явно имея далеко не дружественные намерения. Война шла уже второй год. И Дмитрий, который нес службу в море уже более года, изрядно устал. Лишь краткая двухнедельная передышка прошлой осенью, чуть сняла напряжение, от постоянных боев. Однако та поездка окончилась не так, как он предполагал, вызывая в его душе лишь болезненные воспоминания.

– Турецкая эскадра, господа! – громко объявил Казарский, опуская подзорную трубу, и оборачиваясь к пяти офицерам, которые подошли к нему. В их числе находился и Скарятин. Далее капитан обернулся к сигнальщику и приказал. – Григорий, сигнализируй на “Штандарт”: “Ждем приказа командующего”.

Сигнальщик выпрямился и начал семафорить на фрегат. Спустя пять минут, получив ответные сигналы, Григорий во весь голос закричал:

– Приказ “Штандарта” – “Взять курс с наилучшим ходом, и следовать в Севастополь”.

– Он прав господа, приказа на бой у нас нет, – заметил Казарский, обратив свой взор на офицеров. – Силы явно не равные. Три наших корабля против двух десятков турков. Будем отходить к родным берегам. Поднять все паруса на гроте и фоке! – скомандовал Казарский.

Капитан стремительно направился в капитанскую рубку, оставив офицеров командовать передвижениями корабля. Дмитрий, чуть отойдя от остальных офицеров, начал раздавать нужные команды экипажу, внимательно следя за матросами, когда они проворно полезли по реям вверх. Спустя четверть часа Скарятин, понимая, что должен доложить о своих опасениях, проворно направился в капитанскую рубку. Капитан Александр Иванович, стоял рядом со штурвалом, которым управлял Новосильский, и пасмурно смотрел вперед.

Приблизившись к Казарскому, Скарятин не спуская взгляда с впереди плывущих русских фрегата и брига, которые стремительно удалялись от них, без предисловий заявил:

– Низовой ветер слаб. А наши ходовые качества уступают “Орфею” и “Штандарту”. Нам не уйти.

Казарский взглянул на молодого человека и кивнул.

– Вы правы Скарятин. Иван Петрович, – обратился капитан к поручику Прокофьеву, что стоял рядом с ними. – Прикажи проставить еще лисели, и матросов на весла.

– Слушаюсь Ваше Высокоблагородие, – кивнул Прокофьев и бросился прочь, исполнять приказ командира.

Уже через полчаса, несмотря на все предпринятые меры: поднятые паруса, гребцов на веслах, и искусное управление Новосильского стало ясно, что “Меркурию” не уйти от погони. “Орфей” и “Штандарт”, уплыли намного вперед, и казались на горизонте большими точками. А на хвосте “Меркурия” всего в полумиле находились два военных турецких корабля. Видимо из всей турецкой эскадры, именно эти линейные корабли турков обладали большими ходовыми качествами, и оттого нагнать маленький русский бриг им не составило особого труда.

Казарский и все офицеры стояли на палубе и обсуждали сложившуюся ситуацию.

– Сотня пушек на одном и семь десятков на другом, против наших восемнадцати, – констатировал факт Александр Иванович, смотря в трубу. Дмитрий стоял рядом и мрачно смотрел на корабли противников, которые были совсем близко. Два турецких линейных корабля были вдвое больше легкого Меркурия, и превосходили в несколько раз по численности орудий и людей. – Ваше слово господа? – обратился Казарский к офицерам.

Все поняли, что Александр Иванович говорит лишь о двух вещах, сражении или сдаче без боя.

– Прокофьев? – спросил Казарский первого из офицеров.

– Бой Ваше Высокоблагородие.

– Приступов?

– Бой Ваше Высокоблагородие.

– Новосильский?

– Считаю надо дать бой. Дабы показать, что русские моряки не все как на “Рафаиле”, – заметил Федор Михайлович. Новосильский говорил о русском фрегате “Рафаил”, который несколькими неделями ранее сдался туркам без боя.

– “Рафаил” сдался, ибо ему противостояла эскадра из шестнадцати кораблей, – сухо заметил Скарятин. – У них не было шансов. У нас всего два противника. Да они в несколько раз сильнее нас, но мы можем попробовать.

– Я не сомневался в Ваших ответах господа, – заметил Казарский и подбадривающе улыбнулся. – Итак, неравный бой. Если все хорошо продумать, то у нас, наверное, есть небольшой шанс. Вы правы Дмитрий Петрович. Предлагаю дать бой туркам и продолжать его, до того пока не появится сильная течь или не будет сбит рангоут. А затем если у нас не будет возможности сопротивляться, взорвать наш ”Меркурий”, сцепившись с одним из турецких кораблей.

Все офицеры единодушно приняли это предложение, и разошлись по своим местам.

В половине третьего пополудни турецкие линейные корабли приблизились к русскому бригу на расстоянии выстрела. Вражеские снаряды начали попадать в паруса “Меркурия”, а один меткий удар турков выбил с банок гребцов на русском бриге. К счастью, никого не убило, лишь легко ранило двух матросов. Образовалась течь, и команда, умело и слажено действуя, начала быстро заделывать пробоину. “Меркурий” не стрелял. Казарский приказал экономить снаряды. Это вызывало замешательство команды. На недовольный вопрос одного из матросов Казарский уверенно произнес:

– Не боись ребяты. Пущай пугают. Победа будет за нами. Пусть подойдут поближе. Замедлить ход!

Казарский приказал нескольким офицерам, нижних чинов занять также места у пушек и орудий, дабы не отвлекать матросов от работы по починке кормы, и на веслах.

Трехдечная турецкая “Салимие”, первым приблизилась к правому борту “Меркурия”. Казарский заметив, что турки зарядили орудия и приготовились к выстрелу, скомандовал:

– Полный ход!

Через несколько минут “Салимие” дала продольный залп из двадцати пушек по корме “Меркурия”. Однако русский бриг, по команде Казарского умело отклонился от залпа, уплыв значительно вперед, благодаря слаженной сильной работе гребцов, что сидели на веслах. А в ответ уже сам “Меркурий” дал полный залп из пушек с правого борта по противнику.

Однако “Салимие” тут же нагнала русский корабль. С левого же борта у “Меркурия” появился другой турецкий корабль, на борту которого красовалась название “Реал—бей”. Русский бриг оказался зажат с двух сторон вражескими линейными кораблями. На бортах “Салимие” и “Реал—бея” уже стояли готовые абордажные команды, готовые к штурму “Меркурия”.

– Сдавайся! Убирай паруса! – закричали по-русски с сильным акцентом с “Салимие”.

Казарский, который стоял на правом борту, обвел твердым взором офицеров и команду. И скомандовал:

– Огонь!

В ответ матросы закричали “Ура” и “Меркурий” дал залп из всех орудий по обеим сторонам, целясь в окруживших его турков. Дым чуть рассеялся, и стало видно, что среди турецких матросов появилось много раненых. Противники “Меркурия” были вынуждены убрать готовые абордажные команды с палуб.

Казарский приказал старшим офицерам Новосильскому, Притупову, Прокофьеву и Скарятину занять четыре позиции по разным сторонам корабля, и следить за вражескими судами и “Меркурием”. Они должны были быстро передавать капитану положение дел по ходу боя, чтобы Казарский наиболее эффективно мог управлять кораблем, отдавая своевременные команды. Остальная команда корабля занимала места на веслах, у пушек и тушила пожары, которые постоянно возникали на ”Меркурии” от пушечных ядер.

Скарятину был приказ находиться на правом борту, на корме. Он молниеносно отражал боевую ситуацию и передавал приказы от Казарского матросам и канонирам. Шум стрельбы и крики, иногда делались невозможно сильными, и тогда Дмитрий быстро поднимался к Казарскому сам и докладывал обстановку на более близком расстоянии. А затем, получив указания, стремительно спускался на свой боевой пост.

Примерно через час после начала боя вражеское ядро с “Салимие” попало в пушку, которая стояла на первом ярусе. Когда дым рассеялся, Скарятин, что стоял неподалеку, увидел, что канонир и один матрос из двух, что были у пушки неподвижно лежат на палубе. Он тут же закричал Казарскому:

– Ваше Высокоблагородие, третье орудие без канонира! Прикажете спуститься вниз?

Казарский закончил очередной приказ в сторону Новосильского, который стоял с другой стороны кормы и обратил взор на Скарятина, а затем на неподвижных матросов внизу. Нахмурившись, Казарский приказал:

– Да Дмитрий, спуститесь к третьей пушке!

– Слушаюсь!

Скарятин, ни на секунду не сомневающийся, в приказе Казарского, перепрыгивая через три ступеньки, уже через минуту оказался внизу. Он наклонился над ранеными, и увидел, что один из них жив. Окрикнув фельдшера, который перевязал наверху руку одного из матросов, Дмитрий наклонился к уцелевшему матросу, и окликнул его:

– Ты цел, братец?

Матрос, который сидел на полу, поднял на него затуманенные глаза и чуть потряс головой, видимо оглохнув от предыдущего залпа.

– Да, Ваше благородие, – ответил он, вставая на ноги с помощью Скарятина, и беря в руки щетку, для того чтобы прочистить пушку.

– Как тебя зовут? – спросил быстро Дмитрий.

– Николаем, кличут.

– Как моего покойного брата, – мрачно заметил Скарятин, молниеносно стягивая со своих плеч неудобный китель, и кидая его в сторону. Оставшись в одной рубашке, Дмитрий закатал рукава и навалился на пушку, дабы выровнить ее после залпа и поставить орудие на нужное место. Уже через минуту он обратился к матросу. – Ну что постреляем вместе?

– Шестое, Седьмое, Восьмое орудие огонь! – раздался крик-приказ Казарского.

Отразив, что матрос Николай, уже убрал длинный ерш, Дмитрий умело схватил тяжелое ядро, которое лежало в стороне, и приблизился к пушке. Зарядив патрон, он посмотрел вперед и повернул пушку как можно вернее.

– Третье, четвертое, пятое орудие огонь! – раздался крик Казарского.

– Зажигай! – крикнул Дмитрий Николаю. Пушка выстрелила, оглушив их. Воспаленными напряженными глазами Скарятин проследил, куда полетел их заряд. Ядро выбило правую нижнюю пушку на корме “Реал бея”. И Дмитрий удовлетворено хмыкнул:

– Получи, неверный…

Бой продолжался около двух часов. “Меркурий” дрался искусно, по всем правилам морской науки и не позволял мощным противникам нанести себе большой урон. Русский бриг был более легким маневренным, в сравнении с менее подвижными линейными турецкими кораблями. Оттого, умелое управление Казарского, позволяло “Меркурию” уклоняться от большинства ядер, летевших в его сторону. Однако помимо ядер, в ”Меркурий” летели книппели и брандскугели. Тем не менее, мачты брига чудом оставались невредимыми и “Меркурий” сохранял свою подвижность. Из-за сильного обстрела с двух турецких кораблей на русском корабле периодически возникали пожары и течи, которые быстро устранялись матросами.

Дмитрий так и находился у третьего орудия вместе с Николаем. Его некогда белоснежная рубашка, от пепла теперь была серого грязного цвета. На лице виднелись черные пятна от едкого дыма. В голове Скарятина гудело, от постоянных залпов пушки, а его плечо уже было перевязано умелыми руками фельдшера Махайло, который сновал по кораблю, словно проворная мышь, помогая раненым. Однако Дмитрий, словно, заведенная машина, исполнял все необходимые действия. Заряжал ядро, выставлял с помощью Николая пушку в нужном направлении, и после приказа Казарского, следил, как Николай зажигает фитиль.

Около пяти пополудни, положение “Меркурия”, стало удручающим. Израненному маленькому бригу, зажатому между двумя мощными противниками, удавалось держаться на плаву лишь неким чудом. У “Меркурия” оставались целыми менее половины пушек, и около трех десятков ядер, его паруса были пробиты в сотни местах, а в бортах корабля было около десятка пробоин, залатанных матросами. Казарский, предчувствуя трагичную развязку, позвал к себе Скарятина. Когда Дмитрий приблизился к капитану, Александр Иванович, не спуская тревожного взгляда с молодого человека, глухо приказал:

– Займите пост в пороховом погребе, Скарятин. Вы знаете, что делать.

Дмитрий напрягся. Он не ожидал, что это задание дадут именно ему. Он знал, что здесь наверху он мог сделать больше во время боя. Но видимо капитан корабля считал по-другому. Скарятин знал, что если начнется абордажная атака, они будут обречены. Приказа сдаваться не будет, так ранее решила команда. Посему он должен будет взорвать пороховой погреб, который находился в трюме корабля. Дмитрий отчетливо знал, что надо дождаться пока наибольшее число турков перейдет на ”Меркурий” и тогда произвести взрыв.

Ни один мускул не дрогнул на его лице Скарятина, после фразы Казарского. Лишь, склонив голову в знак почтения, молодой человек прочеканил:

– Знаю, Ваше высокоблагородие.

– Я знаю, ты не подведешь, Митя, – уже тише добавил капитан и, по-дружески похлопав молодого человека по плечу, печально улыбнулся ему. Опустив плечи, Дмитрий глубоко вздохнул и направился на нижнюю палубу, где находился пороховой погреб, на ходу проверяя свой пистолет.

Скарятин тяжело уселся на деревянный пол около входа в крюйткамеру, и устало облокотился спиной о деревянную обшивку. Он прекрасно понимал, что бой подходит к концу, и видимо их положение совсем скверное, раз Казарский дал ему последний приказ. Голова Дмитрия болезненно гудела. Он почти не различал звуков, оглохнув от выстрелов пушки. Вытирая пот с грязного лба молодой человек, стиснув зубы, пытался не думать о раненом плече, пробитом отлетевшим осколком вражеского ядра, которое невозможно болело.

Сжимая твердой рукой пистолет, Дмитрий сквозь дымку перед глазами цепко следил за корпусами ”Реал-Бея” и “Салимие”, которые были отлично видны с его места. Он знал, как только один из турецких кораблей, приблизится к “Меркурию” на минимальное расстояние, и турки попытаются перебраться на корабль, он войдет внутрь крюйткамеры и выстрелит в ближайший патрон. Тогда по очереди взорвутся ближайшие снаряды, и далее произойдет сильнейший взрыв, который разорвет на части не только “Меркурий”, но и вражеский корабль.

От боли и усталости Дмитрий на миг прикрыл глаза, желая хоть немного отвлечься от этого грохочущего, убивающего и безисходного боя. Отчего-то его мысли вдруг нарисовали другую картину. Радужную, светлую и безмятежную. Яблоневый цветущий сад в Петербурге, и качели, на которых сидела девушка в светлом платье, с длинными светлыми волосами. Имя Аглаи само всплыло в его мыслях, и Дмитрий тяжело выдохнул, предчувствуя неизбежность смерти.

В этот миг Скарятин вдруг осознал, что прожил последние годы как-то бездарно, непонятно и неумело. Он жил словно играючи, считая, что впереди у него еще много лет. Его интересовали только военная служба и тайные задания ордена. Но теперь он отчетливо осознал, что по своей заносчивости и спеси, он не разглядел в своей жизни главного. Из-за своей неосмотрительности и гордости, он так нелепо потерял единственного человека, который был истинно дорог ему. Девушку, которая наполняла его жизнь истинным смыслом. Аглая, вновь всплыла в его мыслях. Он осознал, что последние два года ее образ занимал в его душе постоянное и довольно значимое место. Место не меньшее, чем его любовь к морю и кораблям. Именно в этот миг, сидя на пыльном от копоти полу корабля, израненный и готовый принести свою жизнь в жертву для родной страны, Скарятин вдруг отчетливо понял, что любит Глашу. Долгое время он не мог разобраться в себе. Оттого полтора года назад он так легко отпустил девушку от себя, а затем долгое время изводил Аглаю. Все его поступки по отношению к Глаше, теперь казалось Дмитрию дикими, гадкими и недостойными.

– Если бы у меня был шанс, – прошептал он, зная, что теперь его шансы остаться в живых сводились к нулю. – Я бы все сделал по-другому… Аглая… Если бы мне была дарована жизнь… Я бы смог все исправить. Клянусь, я бы сделал все, чтобы загладить свою вину перед ней. Все чтобы сделать ее счастливой, и любить ее…

Ход его мыслей прервал нарастающий шум. Открыв глаза, Дмитрий тупо воззрился на очередную огненную пробоину, появившуюся в правом борту “Меркурия”, которую пытались потушить матросы. Он отчетливо понимал, что обречен вместе со всей командой на смерть.

“Вряд ли когда-нибудь я увижу Глашу…” – промелькнула мысль в его голове.

Скарятин бесстрастно отразил, что вражеская “Салимие” приблизилась к “Меркурию” на минимальное расстояние, и турки выстроились по борту, готовясь к абордажной атаке.

”Вряд ли я проживу на этом свете более четверти часа…“ – раздалась колоколом в его голове следующая мысль.

Словно во сне Скарятин медленно поднялся на ноги, взвел курок и положил руку на дверь, за которой находился пороховой погреб.

Лишь на краткий миг Дмитрий опустил свой взор на перстень с благородным белым опалом, который висел на серебряной цепочке у него на груди вместе с крестом. На его глазах опал стал темнеть. Побледневший Скарятин удивленно смотрел на камень, вспоминая, что камень темнел лишь дважды, когда Глаша нашла его на берегу и в тот день, когда они расстались. Тогда рядом была она. Уже через несколько мгновений опал стал совсем черным. Дмитрий не понимал, что это означало теперь. Скарятин, отчего-то подумал, что возможно его порыв услышан, и у него есть шанс выжить, раз камень изменил цвет? Словно какое-то мистическое чудо должно было произойти сейчас, раз вновь после упоминания имени Аглаи камень изменил цвет.

В его слух ворвались громкие победные крики. Дмитрий напрягся, и проворно обернулся. Он увидел, что ”Салимие”, которая минуту назад плыла рядом с “Меркурием”, отчего-то отстала, и оказалась позади них. Привычным движением он опустил курок пистолета, и стремительно убрал оружие в кобуру. Скарятин вмиг взлетел на палубу выше. Взглядом знатока, молодой человек молниеносно отметил, что у турецкого корабля сильно повреждена рея, удерживающая паруса брамсель и марсель. Через миг основные паруса “Салимие” заполоскали по ветру, безжизненно повисли и стали неуправляемыми. Дмитрий удивленно радостно воскликнул, поняв, что видимо одну из канониров “Меркурия” удалось удачно попасть по главной рее противника. В следующий момент раздался вновь залп с “Салимие” и Скарятин стремительно упал животом на палубу, укрываясь от смертоносных ядер, летящих в их корабль. Турецкая ”Салимие”, не в вилах догнать русский бриг и продолжать бой, из-за вышедших из строя главных парусов, на последок вновь дала последний полный залп всеми орудиями по “Меркурию”, оставшись позади русского брига.