Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Уже через неделю все поместье и соседние деревни гудели о том, что Груша стала усладой князя Урусова. Многие крепостные бабы и мужики косо смотрели на девушку, считая ее поведение непристойным. Но были и такие, которые жалели Грушу, понимая, что она всего лишь подневольная девка и барину не откажешь. Татьяна Николаевна, также открыто осуждая Грушу, почти перестала с ней общаться, а вскоре вообще уехала в Москву, довольная тем, что теперь ненавистная крепостная девица, которую мать воспитала подобно дворянке, получила по заслугам. Княжна, естественно, в тайне радовалась падению и унижению Груши, так как чувствовала, что вскорости Елагин возненавидит девушку, а она, Татьяна, едва вернется в поместье, станет утешением для молодого человека.

Константин, как и после первой проведенной вместе с Грушей ночи, был очень ласков с девушкой, постоянно нуждался в ее обществе, то и дело дарил безделушки. Каждую ночь князь настаивал на интимной близости, и Груша, понимая, что от ее поведения зависит дальнейшая судьба, терпеливо выносила все ласковые любовные атаки Урусова, ибо так и жила в комнатах князя.

Сначала стеснительная, испуганная и смущенная, Груша уже через неделю как будто привыкла к близости Урусова, и по настоянию князя даже начала отвечать ему своими ласками и поцелуями, стараясь угодить. Да, как и раньше, девушку мучили его объятья, но Груша, закрыв свою душу и чувства на замок, решила, что этот месяц проживает словно в другом мире, в котором она должна находиться рядом с Урусовым, играя несвойственную ей роль любовницы. Она понимала, все это временно, и оттого научилась не слушать терзаний сердца, которое твердило, что ее положение при князе и интимные отношения с Урусовым неприемлемы и гнусны. Видя в ближайшем будущем лишь долгожданную свободу, Груша готова была заглушить в своем сознании все доводы против этой позорной связи, думая только о том, что вскоре станет вольной как ветер.

В тот солнечный день после обеда Груша, как и накануне, возилась с цветами. В какой-то момент она невольно заслышала голоса мужчин, которые зашли в оранжерею. Федор, второй приказчик, Степан, конюх, и Елагин показались неподалеку от нее, и Груша, находясь всего через ряд кустов, услышала их разговор. Мужчины не замечали ее, ибо девушка сидела на каменном выступе около грядки, рыхля землю.

– Не думаю, что эта оранжерея подлежит восстановлению, – услышала девушка баритон Елагина.

– Я с вами согласен, Андрей Прохорович, – поддакнул Федор, – на восстановление уйма денег уйдет.

– Естественно, Федор Ильич, – заметил Елагин. Мужчины медленно шагали по широкому проходу, рассматривали огромное обветшавшее здание. В тишине Груша отчетливо слышала каждое их слово. Елагин добавил: – Проще оранжерею снести. А на этом месте новые добротные конюшни построить или конный завод по выведению племенных рысаков можно обустроить.

– Но как-то ломать здесь все жалко, – заметил Степан. – И столько цветов здесь. Покойная княгиня уж очень любила это место.

– А теперь оно никому не нужно, – заметил Елагин сухо.

– Вот именно, – заметил Федор. – Степан Алексеевич, Андрею Прохоровичу виднее.

– Князь приказал мне место найти для рысиного завода, – бросил Андрей. – Я вот и подумал, раз оранжерея эта никому не нужна, а фундамент здесь добротный, можно его использовать при строительстве. И место здесь высокое, теплое, как раз для разведения молодняка подойдет.

Мужчины остановились, осматриваясь по сторонам, и уже начали обсуждать, куда девать старое стекло из оранжереи. Груша некоторое время напряженно слушала их разговор, но, наконец, не выдержав, вышла к ним навстречу.

– Извините меня, – заметила девушка, приближаясь к мужчинам. – Но здесь, кроме роз, еще много диковинных редких растений. Княгиня Мария Кирилловна собирала их по всей России, жалко будет губить это все.

– И эта еще здесь, – пробубнил Елагин, отворачиваясь от Груши, когда она поравнялась с ними. Федор и Степан поздоровались.

– Я тоже думаю, что надо обо всем хорошенько поразмыслить, Аграфена Сергеевна, – заметил Степан. – И впрямь, Андрей, при покойной княгине уж больно это место красивое было.

– Андрей Прохорович, – обратилась Груша к Елагину умоляюще, устремив на него взор. – Прошу, не надо здесь конюшню устраивать. Я постепенно приведу все цветники в порядок.

Андрей обернулся к девушке и презрительно смерил ее взглядом.

– Еще барские сожительницы указывать мне будут, что делать, вот новость! – злобно выплюнул Елагин. Груша испуганно замолчала и напряглась. Она поняла, что он специально унизил ее пред всеми. А Андрей все в той же задиристой обидной манере продолжал: – Вы, Аграфена Сергеевна, лучше бы в княжеской спальне командовали, а не здесь! Как-нибудь без ваших советов обойдемся.

От унижения Груша смертельно побледнела, а через секунду покраснела от стыда. Она отметила на себе заинтересованный пытливый взор Федора и жалостливый взгляд Степана. Елагин же глядел хмуро и зло, как и в предыдущие дни. Мало того, в данную минуту его злоба просто вырывалась наружу, и он, не стесняясь мужчин, оскорблял ее открыто, совершено не жалея. И отчего-то в этот миг Груша ошарашено поняла, что Елагин задумал сносить оранжерею именно из-за нее, а точнее, назло ей. Ведь он прекрасно знал, что она, Груша, была единственным человеком в усадьбе, кто любил это место, ведь только здесь девушка искренне радовалась. И теперь, явно желая как можно больнее задеть ее и обидеть, Андрей словно специально выдумал непосредственно здесь устроить конюшни, тогда как свободной земли в имении было предостаточно.

– Пойдем, Федор Ильич, обсудим все на улице, – велел властно Елагин и, бросив последний уничтожающий взор на девушку, направился к выходу с молодым человеком.

С глазами, полными слез, Груша смотрела вслед мужчинам, отчетливо понимая, что Елагин действительно задумал осуществить этот ужасный план по сносу оранжереи. Степан остался рядом с ней, как-то озабоченно глядя на бледное лицо девушки. Увидев на ее глазах слезы, он участливо, ласково вымолвил:

– Не обижайтесь вы на него, Аграфена Сергеевна. Он последнюю неделю сам не свой. Сердит, как черт, да бранит всех подряд. – Степан осторожно погладил локоть Груши, словно успокаивая ее, как ребенка, и уже проникновенно и тихо добавил: – Что же думаете, я не понимаю, Грушенька, что вас никто и не спрашивал, хотите ли вы с барином миловаться али нет?

После этих слов Степана, девушка лишь горестно всхлипнула и, закрыв лицо ладонями, бегом устремилась в дальний уголок оранжереи. Степан, проводив стройную фигурку Груши долгим взглядом, быстро пошел вслед за Елагиным и Федором наружу. Когда он вышел, Федор произнес:

– Надо будет, наверное, мужиков шесть на разломку поставить, как вы считаете, Андрей Прохорович?

– Не меньше, – кивнул Елагин и, увидев Степана, что приблизился к ним, обратился к нему: – Как думаешь, Степан, сколько ясельных загонов нужно будет на первое время?

Степан хмуро взглянул на Елагина и, проигнорировав вопрос, строго спросил:

– И чего ты накинулся-то на Аграфену Сергеевну, не пойму? И обидел ни за что?

– Ты что это, Степан Алексеевич, никак защищать ее вздумал? – опешил Елагин.

– Да, вздумал. Не прав ты Андрей, – ответил Степан, желая осадить Андрея. Коренастому, крепкому Степану было уже за тридцать. Светлые русые волосы и небольшая короткая борода совсем не портили его приветливого славянского лица. Он был неженат и не думал о девках, занимаясь день и ночь с лошадьми, в которых души не чаял. Сам мужик был свободным и за свою работу получал небольшое жалование от князей, ибо прекрасно разбирался в лошадях и их разведении.

– Вот бы эту цацу, Аграфену Сергеевну, снова на кухню определить, хорошо она там смотрелась! – недовольно заметил Андрей.

– Так тебе князь и позволил его новую игрушку на кухню сослать, – усмехнулся не по-доброму Степан.

– А как же еще по-другому с блудливыми девками-то? – выплюнул Елагин. Федор молчал и, переводя взор на мужчин, тихо стоял, боясь вмешиваться. Он видел, Андрей и Степан оба бледны и бросают друг на друга недовольные взгляды.

– Ты же знаешь, что ее мнение мало кого интересовало, – ответил ему Степан. – Тем более все знают, что князь сразу по приезде из-за границы стал домогаться ее. Так это и неудивительно, красавица-то она писаная. Бывает, посмотришь на нее, так и кажется, что не простая девка, а царевна неземная…

– Какая царевна? Крепостная она! И должна знать свое место! – не унимался Андрей. – А то возомнила себя барышней!

Степан, как будто не слыша слов Андрея, продолжал:

– А глаза-то какие дивно-чудные, явно сказочные!

– Глаза как глаза, – сказал колко Андрей, отчетливо представляя необычный фиолетовый цвет глаз Груши.

– Не скажи, они как омут… – выдохнул Степан вдохновенно. – Если так подсчитать, почти два месяца будет, как она отказывала князю.

– Может, ты это ей в добродетели запишешь? – съехидничал Андрей.

– Что ты так зло судишь-то? – удивленно спросил Степан.

– Была бы добродетельной, не отдалась бы князю.

– А думаешь, хочется ей получить ударов пятьдесят плетьми на конюшне? – сказал в защиту Груши Степан. – Каждый из крепостных изворачивается, как может.

– Другие-то дворовые девки более порядочными оказались, чем эта твоя благовоспитанная девица.

– Так князь ни на кого и не смотрел, кроме нее, – уточнил Степан. – Рядом с ней все невзрачные.

– И что это ты Аграфену защищаешь? – насторожился Елагин и посмотрел на друга подозрительным взглядом. – Тоже, что ли, околдовала тебя?

Степан добродушно рассмеялся и похлопал Андрея по плечу.

– Вижу я, что ревность тебе глаза застит, – сказал очень тихо Степан на ухо Елагину, чтобы Федор не услышал.

– Что? – выпалил Андрей.

– То-то и оно. Поэтому и злишься так, что Аграфена Сергеевна князю досталась, а не тебе, – добавил он так же тихо.

– Да нужна она мне больно, – фыркнул Андрей, отойдя от Степана и не желая более продолжать разговор, потому что друг верно разгадал его тайные чувства к Груше. Обернувшись к Федору, он заметил: – Надо все хорошенько просчитать…

Полчаса проплакав в оранжерее, Груша поняла, что, если теперь не попросить помощи у Урусова, этот невозможный, гадкий Андрей, который превратился в последнее время в какого-то демона, разрушит ее любимую оранжерею. Она устремилась в дом и на лестнице наткнулась на князя Константина.

– Что-то случалось, Грушенька? – ласково спросил Урусов, заглядывая в мокрые глаза девушки. Она несчастно посмотрела на него и, словно ребенок, уткнулась лицом в широкое плечо. – Ты плачешь, душа моя? – опешил князь. Он быстро обнял девушку и погладил по волосам. – У тебя что-то болит?

– Нет, – ответила Груша тихо.

– Ну-ка, пойдем со мной, – вымолвил Урусов озабоченно. Видя, как слуги глазеют на них в парадной, он увел девушку в гостиную. Здесь, устроив Грушу на диванчике, он присел рядом на корточки, чтобы его лицо оказалось на уровне глаз девушки. С участием заглядывая в ее прекрасные заплаканные глаза, князь очень ласково спросил: – Что же тогда стряслось, душенька? Расскажи мне, не бойся.

Груша икнула и несчастно посмотрела на Константина. Его пытливый взор будто проникал в мысли девушки, князь внимательно и напряженно глядел в ее большие фиолетовые очи. Урусов вдруг подумал о том, что она еще совершенная девочка. И даже плачет как обиженный ребенок. Отчего-то в этот момент он ощутил, что хочет уберечь ее от всего злого, жестокого в этом мире и сделать так, чтобы она была счастлива.

– Тебя кто-то обидел? – спросил вдруг князь. Груша, устремив на него полный боли взор, кивнула. – Кто же?

– Елагин, – пролепетала девушка, ощущая, что совсем не хочет жаловаться Урусову на Андрея. Именно поэтому все предыдущие дни она о нападках Елагина ни словом не обмолвилась князю. Но теперь больше нельзя было скрывать от Урусова то, что собирался сделать Андрей.

– Что он сказал? – строго спросил князь. Присев рядом с девушкой на диванчик, он внимательно посмотрел на нее. Ее глаза от слез заблестели, и их цвет стал светлого-сиреневым, Она молчала, не зная, с чего начать, и Урусов, не выдержав напряжения, нервно вымолвил: – Грушенька, говори…

– Он хочет снести оранжерею, которую еще ваша матушка так обожала. А там столько цветов. Я их так все люблю! А он хочет там конюшни устроить, и все цветы мои погубить!

– Конюшню? – опешил Урусов.

– Ну да, – закивала Груша. – Вы же дали ему поручение рысаков разводить. Вот он и решил сломать оранжерею, а на ее месте новые загоны для разведения коней устроить. Я попыталась возразить, но Андрей Прохорович совсем не захотел меня слушать и сказал, что это меня не касается…

– Ах, вон он что, – понял князь. – Да, я велел ему найти место, – и задумался. – Тебе нужна эта оранжерея?

– Да, очень, – ответила порывисто Груша. – Прошу, Константин Николаевич, миленький, не позволяйте ее сносить! Молю вас! – воскликнула Груша с отчаянием. Увидев дикий порыв девушки, он испуганно вскликнул:

– Хорошо, хорошо, душа моя. Не переживай так, а то заболеешь. – Он прижал ее голову к своему плечу, с силой обняв девушку, и вновь начал гладить ее по голове. – Я прикажу Андрею Прохоровичу, и он не тронет оранжерею.

– Благодарю вас, Константин Николаевич, вы так добры, – пролепетала тихо Груша и обратила на него благодарный взор. Видя, что девушка немного успокоилась, и ее лицо просветлело, Урусов улыбнулся и, всматриваясь в яркие глаза, склонился над ней и страстно поцеловал в губы. Груша же, благодарная и радостная оттого, что князь понял ее и теперь ее цветы в безопасности, обвила его шею руками и с горячностью ответила на поцелуй. Спустя некоторое время Константин отстранился от нее, и Груша отметила, как его дыхание стало прерывистым. Он встал и, подав ей руку, проворковал:

– Пойдем наверх. Сегодня из Петербурга доставили то, что я заказывал неделю назад.

Она, не понимая, что он имел в виду, послушно направилась за Урусовым в его покои, которые состояли из двух комнат. Спустя пять минут князь, усадив девушку перед зеркалом, открыл темную коробку, что уже стояла на ее туалетном столике. Проворно достав из футляра драгоценность, Константин осторожно накинул на тонкую шею девушки бриллиантовое колье. Удовлетворенно посмотрев на ее прелестное отражение в зеркале, он с чувством выдохнул:

– Это мой подарок тебе, душенька…

Растерянно уставившись на бриллиантовое колье со множеством мелких и крупных камней, Груша отметила, что драгоценность эта изумительной работы. Бросив быстрый взгляд в открытую коробочку, девушка невольно отметила, что там еще лежат браслет и серьги той же огранки. Понимая, что этот бриллиантовый гарнитур стоит бешеных денег, она перевела удивленный взор на князя и спросила:

– Зачем вы?

– Я же обещал, что твоя красота будет сверкать, – усмехнулся Урусов, наклоняясь к ее ушку и впиваясь пылким поцелуем в нежную шею девушки. – Тебе пора уже привыкнуть к этому. На этой неделе из столицы должен еще приехать сапожник. Закажем тебе новые туфельки, сапожки к новым платьям.

– Но у меня есть…

– Я хочу, чтобы у тебя было все. И самое лучшее! И наряды, и драгоценности! – сказал как-то помпезно князь.

– Но куда мне надевать все эти платья?

– Как куда? – удивился Константин, повернув девушку к себе лицом, и нежно объяснил: – Для меня будешь надевать.

Его губы уже начали более страстно целовать ее шею и верх белых плеч, а руки с силой обвили стан Груши под грудью. Уже спустя минуту Урусов проворно и властно поднял девушку на руки и направился в сторону кровати.

Спустя час, оставив Грушу в постели, задремавшую после любовных утех, Урусов спустился вниз и велел позвать к нему Елагина. Управляющий явился незамедлительно, и князь, в недовольной уничижительной манере начав разговор, выпалил:

– Что это еще за история со сносом оранжереи, Андрей Прохорович?

Нахмурившись, Андрей кратко изложил все свои задумки относительно конного завода и новой конюшни. Константин все сильнее мрачнел с каждой фразой Елагина, а после того, как молодой человек замолчал, повелительно заявил:

– Значит так, Андрей Прохорович, оранжерею я запрещаю вам трогать, так как ваша идея устроить там конюшни абсурдна.

– Но как же, Константин Николаевич, – начал удрученно Елагин.

– Я все сказал. Поищите другое место для обустройства лошадей и рысиного завода.

– Как прикажите, ваше сиятельство, – мрачно сказал Андрей.

– К тому же, как я понял, вы посмели в резкой невежливой форме разговаривать с Аграфеной Сергеевной? – возмущенно заметил князь. – Она мне рассказала, что вы позволили себе спорить с нею.

– Но она вмешивалась в хозяйственные дела, – попытался возразить молодой человек.

– И что с того? – уже недовольно вымолвил Урусов, испепеляя яростным взором Елагина. – Вы должны понимать, что положение Аграфены Сергеевны в этом доме таково, что любой ее каприз должен исполняться незамедлительно! И впредь я запрещаю вам говорить с Аграфеной Сергеевной в неуважительной манере. Вы поняли меня, Андрей Прохорович?

Опешив от слов князя и сжав от досады кулак, Елагин молчал, мрачно глядя на Урусова. Он понимал, что эта несносная девица все выставила в дурном свете, и князь разгневался на него.

– Как прикажете, – глухо вымолвил молодой человек.

– А за сегодняшнюю дерзость по отношению к Аграфене Сергеевне я лишаю вас половины жалования в этом месяце.

– Зачем вы так сурово со мной, князь? – вымолвил раздосадовано Андрей, зная, что ему надо обязательно выслать денег старой матери и оплатить учебу младшего брата.

– Это лишь предупреждение, – холодно заметил Урусов. – И если Аграфена Сергеевна еще раз пожалуется на вас, я уже подумаю о вашем увольнении и подберу себе нового управляющего, более вежливого и сговорчивого. А теперь, ступайте!

Елагин резко развернулся и вылетел из кабинета князя, чувствуя, что готов просто придушить эту светловолосую змею собственными руками и убить этого ненавистного Урусова, который не только отнял у него его любимую девушку, но нынче еще и угрожал увольнением. В парадной он увидел Грушу, которая спустилась с лестницы. Бледный от гнева Андрей, почти налетев на девушку, злобно оскалился.

– Покорнейше благодарю, сударыня! – процедил Елагин и выбежал прочь из дворца.

Середина июля выдалась жаркая и засушливая. Крестьяне готовились к сенокосу. В церкви святого Николая каждый день молились о ниспослании дождей. В усадебном саду распускались цветы, и набухла малина. А жизнь во дворце казалась умиротворенной и спокойной. Константин Николаевич по просьбе Груши возобновил прием просителей по пятницам. Ежедневно до обеда князь занимался хозяйственными делами, которые раньше были заброшены по причине его безразличия. После он обедал вместе с Грушей в розовой гостиной и все остальное время проводил рядом с ней, ни на шаг не отпуская девушку от себя. Ближе к вечеру, когда спадала дневная жара, князь и Груша часто прогуливались по огромному усадебному парку.

В первые дни после переезда в спальню Константина Николаевича Груша чувствовала себя очень несчастной. Но спустя две недели свыклась со своим неприятным положением при князе и решила, что роль любовницы не так ужасна, как ей думалось раньше. Князь был внимателен к ней, ласков и нежен. Спрашивал во всем ее совета и мнения. И даже от их близости Груша испытывала некоторое удовольствие. К тому же девушка считала оставшиеся до окончания месяца дни, зная, что скоро будет свободна.

Было около пяти вечера, когда Константин и Груша спустились в несколько заброшенный нижний парк. Они едва подошли к одному из гротов, обвитому лианами дикого винограда, как Урусов обнял девушку и попытался страстно поцеловать ее.

– Константин Николаевич, не здесь, – возмутилась Груша, пытаясь оттолкнуть его руки.

– Отчего же не здесь, душенька? – проворковал он, так и не разжимая объятий. – Мне хочется поцеловать твои губки.

Наконец, добившись своего, Константин начал ласкать руками ее стройную спину.

– Нас увидят, – прошептала Груша, почти задохнувшись от его настойчивых поцелуев.

– И что ж? Пусть все видят! – ответил Урусов.

– Прошу вас, – взмолилась Груша, снова пытаясь отстраниться от настойчивых ласк Константина.

– Пойдем сюда, – позвал он и втянул девушку в грот, который был рядом.

Прижав Грушеньку к каменной стене, Урусов склонился к ней и страстно проворковал:

– Здесь лучше?

– Да, – ответила Груша и улыбнулась.

– А помнишь, тогда, в дождь, я здесь впервые тебя поцеловал? – произнес вдруг Константин.

– Помню, – ответила глухо Груша и нахмурилась. Ей вдруг подумалось, что тогда она еще была чиста, а сейчас слыла по всей округе падшей девицей. Тогда она надеялась, что Елагин полюбит ее, и она станет его женой, а сейчас, горько думала Груша, ни один порядочный мужчина не женится на ней.

– Ты была так жестока со мной, – продолжал Урусов. – Как же я мучился от твоей холодности.

– Зачем вы это вспомнили? – произнесла Груша, от досады поджав губы. Ее настроение вмиг испортилось.

– Прости, душа моя, – заметил глухо князь и снова привлек девушку к себе.

Смертельно бледный от ревности Елагин стоял на вершине небольшого холма у беседки. Он наблюдал за князем и Грушей, которых увидел неподалеку в нижнем парке. В какой-то момент князь попытался поцеловать Грушу, а она совсем не сопротивлялась его ласкам. Они думали, что их никто не видит, и оттого беззаботно ласкались, совершенно не стесняясь своих порывов. Когда же Урусов увлек девушку внутрь темного грота, Андрей задрожал от охватившего его гнева и со всей силы стеганул себя плеткой по ногам. Не в силах больше смотреть в сторону грота, молодой человек быстро развернулся и направился в сосновую рощу, расположенную недалеко от реки.

Ничего не видя перед собой, Андрей брел между высоких деревьев. Память молодого человека рисовала образ светловолосой девочки лет двенадцати с огромными аметистовыми глазами. Когда Елагин впервые увидел Грушеньку, там, на парадной лестнице, она показалась ему неземным существом. Воздушная, ранимая, нежная и невероятно красивая, она навсегда запечатлелась в душе Елагина светлым солнечным ангелом. Все эти годы Андрей восхищался, боготворил и приклонялся перед девушкой. Он боялся прикоснуться к ней, обидеть не всегда чистыми помыслами. А сейчас этот возвышенный, прекрасный образ желанной девы упал прямо в зловонную грязь и стал для Андрея символом тех низких, продажных женщин, которые готовы на все ради выгоды. Но, как ни старался Елагин возненавидеть и забыть Грушу, ее прелести становилась для него все желаннее. Раньше рядом с ней он запрещал себе даже мыслить о чем-то греховном, то сейчас дикие страстные помыслы вырывались наружу и сжигали его сердце. И в этот миг Андрей уже в который раз травил себя мыслями о том, что, если бы он чуть раньше попытался завоевать Грушу и не был так застенчив с ней, возможно, сейчас она принадлежала бы ему, а не князю.

Елагин снова несколько раз с силой ударил себя плеткой по ногам, пытаясь телесной болью заглушить душевную муку, которая терзала его. Но завораживающие аметистовые глаза не пропадали, а манили своим чудным светом.

– Как давно я люблю ее? – прошептал Андрей сам себе, тяжело осев на небольшой бугорок между двух сосен. – Или это было всегда? И она пленила мое сердце, еще когда была совсем девочкой? Но осознал я это только два года назад, когда вытаскивал ее из пруда.

Почувствовав, что кровь из ран на ногах полилась в сапог, Андрей решил, что хватит предаваться тягостным думам, которые рвали на части сердце. И решил сегодня же вплотную заняться постройкой конюшен, надеясь, что тяжелая работа заглушит его страдания.

Когда Груша вошла в музыкальную гостиную, князь сидел на сером небольшом диванчике. Она улыбнулась.

– Отчего так долго, душа моя? – пожурил ласково Константин и протянул к девушке руку. – Я уже соскучился. Пойди сюда.

Груша села на колени Урусова, как он и предложил. Князь внимательно оглядел прелестницу в модном алом платье и удовлетворенно хмыкнул. Но вдруг насторожился.

– Насколько я помню, в этом наборе было еще кольцо, – заметил князь, подняв вопросительно брови, намекая на гранатовый гарнитур сочного алого цвета, красовавшийся на девушке.

Груша опустила глаза и замялась.

– Я потеряла его, – прошептала она тихо.

– Потеряла? – удивился Константин и, приподняв сильной рукой ее подбородок, заглянул в фиалковые глаза. – Опять, поди, отдала нищим?

Груша смущенно и как-то виновато опустила лицо и принялась нервно теребить юбку платья, тихо произнеся:

– Не сердитесь, Константин Николаевич. Вы понимаете, у них недавно кормилец умер, а она вдова с тремя малыми детьми. Как им прожить-то, бедняжкам?

Она подняла свои чудные глаза и мольбой посмотрела на Урусова.

– Грушенька, я же не ругаю тебя, – произнес ласково Константин. – Просто мне не нравится, что ты мои подарки другим передариваешь. Знаешь что, душенька, – начал Урусов, задумавшись. – Раз все равно тебя не удержать, давай я буду каждую неделю давать тебе по пять рублей на милостыню. А ты больше не станешь раздаривать драгоценности. Согласна?

Груша радостно охнула и, обвив руками шею князя, поцеловала его в щеку.

– О, благодарю вас, Константин Николаевич! – воскликнула радостно девушка.

Урусов счастливо улыбнулся ей и проворковал:

– Раньше я и не знал, как выпросить поцелуй у тебя. Если б догадался, сразу же начал бы милостыню раздавать! – пошутил он.

Князь с силой прижал к своей груди девушку и стал властно целовать ее.

– Хотите, я спою вам что-нибудь? – предложила она, чуть отстранившись.

– Спой, Грушенька, сделай милость, – улыбнулся ей Константин. – С удовольствием послушаю.

Она быстро спорхнула с его колен и устремилась к белому открытому роялю.

Зайдя во дворец, Андрей узнал у дворецкого, где находится князь, и направился в сторону восточного крыла дома. Еще издалека Елагин услышал мелодичный чарующий голос Груши, который доносился из музыкальной гостиной. Когда он подошел, через приоткрытую дверь до его слуха донеслось пение:

 
Когда на него ты глядишь так умильно,
А я одинокий стою.
В то время и злоба, и зависть так сильно
Грудь бедную мучит мою.
 
 
Я мыслю: за что же он счастлив?
Принес ли он в жертву тебе
Мечты, и надежды, и счастье земное
Подобно, подобно безумному мне?
 

Трагичные слова романса подняли в душе Елагина целую бурю чувств. Неподвижно застыв у двери, он жадно ловил каждое слово девушки и трепетал. Фразы, которые она пела, как будто отражали его потаенные мысли. Его любовь к Груше в этот момент была так сильна, что Андрею стало не по себе от безумных мыслей, которые вдруг возникли у него в голове. Кровь бешено стучала в висках молодого человека, а голову заполнили дикие страсти, ему хотелось ворваться в гостиную, убить князя и завладеть Грушей. «Отчего же Урусов достоин радости обладать ею, а я должен уйти в сторону?» – думал Андрей.

Вот уже неделю Елагин даже не осмеливался приближаться к девушке, боясь своих безумных порывов. Он не мог ни о чем думать, только о том, чтобы причинить девушке такую же душевную боль, какую причиняла она тем, что устроила себе вольготную жизнь рядом с Урусовым. По вечерам, когда Андрею становилось совсем тошно, он почти до изнеможения работал. Далеко за полночь он падал на постель и проваливался в глубокий тревожный сон до утра.

 
Я презрен, отвергнут, а он торжествует,
С улыбкой глядя на меня.
Но бедное сердце сильнее тоскует,
И мщения ищет душа.
 
 
Но мщение глупо, не лучше ль презренье,
К нему и забвенье к тебе?
Я вынес довольно, прося упоенья,
Пора, пора пробудиться от сна.
 

Когда последний аккорд затих, Елагин несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце и, распахнув дверь в гостиную, вошел.

– Андрей Прохорович, что вы хотели? – Урусов удивленно приподнял брови, увидев высокую фигуру управляющего.

Елагин мельком скользнул взглядом по девушке в алом платье, сидящей за роялем, и холодно произнес:

– Хочу переговорить с вами на счет пирса, Константин Николаевич. Я все рассчитал. Вы посмотрели бы.

– Душенька, я скоро вернусь, не скучай, – сказал ласково князь и, встав с диванчика, направился с Елагиным в кабинет.

Груша, распахнув глаза, отстранено смотрела на покачивающийся над ее головой золотой балдахин. Князь, чуть приподнявшись над ней, сделал еще несколько резких движений, глухо застонав, напрягся всем телом и замер, уткнувшись разгоряченным лицом в ее шею. Своими бедрами она ощущала, как его тело сотрясается в сладостных конвульсиях. Три недели Груша была любовницей Урусова и все это время жила с ожиданием того момента, когда тот наконец устанет от ее близости.

Поначалу неопытная в любовных играх, стеснительная и зажатая, спустя некоторое время девушка и сама научилась отвечать на поцелуи и ласки князя. Иногда она даже получала некое удовольствие от их любовных утех. Но в основном при близости князя существо девушки наполнялось какой-то отстраненностью, и она словно смотрела на себя со стороны. Ей казалось, что это происходит не с ней, а с какой-то другой Грушей. Желая польстить Константину и пытаясь все сделать как надо, она старалась как можно более страстно отвечать на порывы Урусова и даже пару раз искренне радовалась его напору и страстности. Однако теперешнее ласки князя совсем не тронули ее чувств, и ей очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Князь же, наоборот, казалось, с каждым разом упивался их близостью и соитиями все больше и больше. Сегодня после прогулки они вернулись в гостиную, скрываясь от неожиданно начавшегося дождя. Едва они остались одни, Урусов начал свою обычную страстную атаку на ее губы. И Груша после четырехдневного воздержания по причине обычного месячного женского недомогания позволила ему в ласках зайти довольно далеко. Ошалевший от радости, Константин лишь задал краткий вопрос о том, может ли он рассчитывать сегодня на большее, чем просто поцелуи, и, получив от девушки утвердительный ответ, немедля почти насильно уволок ее в свои спальни.

Стремительно захлопнув дверь ногой, он, подхватив Грушу на руки, устремился к высокой кровати. Едва опустив ее на постель, впился в ее рот яростным неистовым поцелуем и начал дикими страстными ласками нежить и разминать все ее тело, стремительно освобождая его от покровов. Уже через некоторое время он с каким-то диким восторгом овладел девушкой, и во время соития из его груди вырывались сладострастные низкие стоны. Раньше даже в конце любовной развязки Урусов не позволял себе подобного. Это было ново для Груши, и она не понимала, отчего Константин так перевозбудился? От четырехдневного воздержания или оттого, что она еще в гостиной, отвечая на ласки, нежно гладила пальцами его волосы и шею.