Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Надсмотрщик проворно распахнул дверь, ожидая, когда девушка приблизится. Маша не заставила себя ждать и поспешно вышла в коридор. Охранник отправился вслед за нею и, взяв зажженный фонарь, велел:

– Идите за мной.

Послушно последовав за солдатом, девушка уже спустя четверть часа вошла в комнату Глушкова, находящийся недалеко от главного входа в тюрьму. Пройдя в мрачноватый, пыльный кабинет коменданта, Машенька остановилась у входа, переведя взор на сидящего за столом мужчину, одетого в темно-зеленый китель. Глушкову было около сорока лет. Полное лицо его украшали широкие усы и бакенбарды. Пыльный парик лежал на столе, а рыжие волосы его были взлохмачены и торчали в разные стороны.

Железная дверь с грохотом закрылась за ней, и Маша непроизвольно обернулась на этот звук. Комендант оторвался от бумаг и поднял голову.

– Прошу, сударыня, пройдите, – велел Глушков. Он встал из-за стола и приблизился к девушке. Чуть поклонившись, он протянул ей руку. Маша, опешив, инстинктивно подала ему ладошку, и он галантно, как будто в салоне, поцеловал ее. – Вы дрожите? Присядьте сюда, – он жестом указал на стул, стоящий недалеко от его письменного стола. Неуверенно ступая по неровному каменному полу, Маша присела на предложенный комендантом стул. Егор Васильевич остался у стола и, выпрямившись, как-то странно посмотрел на нее.

– Вы хотели видеть меня? – спросила девушка.

– Да, сударыня, я бы хотел поговорить с вами касательно вашей семьи.

Нахмурившись, Машенька напряженно посмотрела на стоящего перед ней мужчину с неприятным лицом и тихо вымолвила:

– Могу я узнать, что с моим отцом и братом?

– Они здоровы и находятся в одиночных камерах, как и вы.

– Благодарю, – облегченно выдохнула Маша, расстегивая редингот, ибо в комнате было довольно тепло.

– Вы можете раздеться, если вам жарко, – предложил комендант. Маша начала медленно снимать редингот и напряженно заметила:

– Третьи сутки я и мои родные находимся в вашей тюрьме. И никто не соизволил даже уведомить нас о приговоре, который нам вынесен, и сказать, как долго мы должны пробыть здесь.

– О, сударыня, я вижу, что три дня, что вы провели в стенах вашей камеры, совсем не сломили вашего духа! – съехидничал Егор Васильевич.

– Я дворянка, и мое положение дает право требовать, чтобы мне дали написать прошение императрице, – она перекинула снятый редингот через спинку стула, на котором сидела.

– Прошение? – удивленно поднял брови Егор Васильевич.

– Вот именно. И мне надобно еще отписать письмо одному господину. Я могу это сделать, многоуважаемый Егор Васильевич?

– Я смотрю, Мария Кирилловна, вы слишком самоуверенны. А в вашем положении следует быть скромнее.

– И все же я требую у вас, сударь, перо, бумагу и чернила.

– Вы требуете?! – взорвался комендант, вскинув руки. – Вы не имеете права ничего требовать! Вы заключенная крепости, и ваше существование здесь зависит только от моей милости и доброй воли государыни нашей!

– Вы как будто угрожаете мне, сударь? – воскликнула порывисто Машенька.

– Я не угрожаю вам, сударыня, а лишь хочу предостеречь от необдуманного шага, – заметил мрачно Глушков. – И уведомляю, что никто не ждет от вас письма. Да и государыня наша, Екатерина Алексеевна, вряд ли вам поможет. Императрица не будет разбираться с вашим делом, поскольку все уже решено.

– Вы лжете! – выпалила девушка, на ее глазах заблестели слезы, и она горестно пролепетала: – Вы специально не хотите дать мне написать письмо, так как не желаете войти в мое положение и хотя бы немного сжалиться надо мной и моими родными.

Надрывающие сердце слова девушки заставили Глушкова напрячься, и он долго, мрачно смотрел прямо в бледное прелестное лицо девушки, словно что-то обдумывая.

– Вы слишком наивны или глупы, мадемуазель Озерова, – заметил он глухо. – Неужели вы надеетесь на своих покровителей? Но они отступились от вас! Неужели вы еще не поняли этого?

– Это не так, вы неправы, – пробормотала она.

– И все же я прав! – заметил он желчно. – Я же знаю, что они решили отдать вас на заклание, чтобы все следы и тайны вы унесли с собой в могилу. Вчера княгиня после визита к вам говорила со мной и велела как можно скорее привести в исполнение указ императрицы.

– Указ императрицы?

– Да. В нем велено вас всех троих бить кнутом и отправить по этапу в Сибирь.

– Господи, – отозвалась, холодея, Маша и, судорожно сжав руки на груди, прошептала: – Я не верю вам…

– Что ж, убедитесь сами! – пророкотал комендант и, быстро взяв со своего стола лист бумаги, протянул его девушке. – Вы и ваша семья обвиняетесь в государственной измене, ибо посмели покушаться на жизнь Зубова Платона Александровича и, возможно, на жизнь самой государыни. Вот указ, который я получил накануне и должен привести в исполнение в кратчайший срок.

Маша взяла дрожащими руками исписанный лист с длинной подписью. И едва воспаленными от слез глазами пробежалась по строкам указа, испуганно вперила взор в усатое лицо коменданта, а затем устало прикрыла глаза, понимая, что все они погибли, потому что подпись на этом жутком документе была действительно императрицы Екатерины Алексеевны. Видя нервное состояние девушки, Глушков как-то по-доброму заметил:

– Неужели вы не поняли, что все те, кто склонял вас осуществить это греховное убийство, лишь использовали вас, чтобы вашими руками устранить фаворита императрицы. А когда вы по неосторожности попались, без сожаления отступились от вас…

Девушка в ужасе слушала Егора Васильевича и думала об одном, неужели Григорий предал ее, неужели он совсем не любил ее и изначально использовал в своих нелицеприятных целях. Да и княгиня говорила, что он обо всем знает и не должен пострадать. Видимо, Григорий был в сговоре с Екатериной Семеновной. Так как Маша не раз слышала от молодого человека, что княгиня является его покровительницей. Машенька похолодела от своих страшных мыслей, ибо жестокая темная правда показалась ей просто убийственной. Григорий использовал ее и соблазнил только для того, чтобы устранить Зубова через нее, усыпив ее бдительность словами о любви. А сам жаждал, чтобы она как можно скорее выполнила их тайную миссию, потому что в последний месяц твердил только об этом. А нынче, когда все сделала, она стала не нужна ему. И доказательством служил тот факт, что за эти три дня он так и не появился в тюрьме. И ее ребенок, живущий под ее сердцем, был нужен единственно ей, так как Чемесов, его отец, явно не нуждался в его существовании так же, как и не желал вызволения Маши из этой кошмарной тюрьмы. Раздавленная, нервная и ожидающая новых мучений, которые предрекала та жуткая бумага, какую она сжимала в руке, Машенька тихо промямлила:

– Неужели вы правы?

– Вот именно, – заметил комендант и, забрав из рук девушки указ, вновь положил его на стол. – Теперь вы, видимо, начали понимать, что к чему, сударыня. И потому на вашем месте я был бы более смирным и покладистым, как и говорил вам ранее. Ибо в эту минуту я ваш единственный покровитель и, возможно, даже спаситель.

Уже с полными слез глазами девушка посмотрела на Егора Васильевича и пролепетала:

– Я не понимаю, зачем вы пригласили меня сюда? Для того, чтобы сообщить о том, что я и мои родные должны быть подвергнуты этому жестокому наказанию?

Видя страдание на лице девушки, Глушков глухо выдохнул и уселся рядом.

– Нет, я позвал вас не для этого, сударыня, – заметил он тихо и попытался улыбнуться, но у него получилась лишь неприятная гримаса. Он внимательно посмотрел на лицо девушки и глухо, чуть запинаясь вымолвил: – Я предлагаю вам, Мария Кирилловна, некий уговор. Я могу сделать так, что вы и ваши родные избегните наказания кнутом. Поскольку после семидесяти ударов, которые предписаны указом, мало кому удавалось выжить. К тому же я смогу договориться, что в Сибирскую губернию вы поедете на подводах с провизией, а не пойдете пешком, как простые каторжники.

– Вы сможете нам помочь? – опешила Машенька.

– Да, обещаю. Но это в обмен на вашу благосклонность…

– Что? – опешила девушка и напряженно воззрилась на неприятного человека, который сидел перед ней.

– Не буду скрывать, что вы сразу понравились мне, сударыня, – слащаво ухмыляясь, произнес Глушков, плотоядно облизывая губы. – Ваша изысканная, редкая красота просто завораживает. Я обещаю, что избавлю вас и ваших родных от жестокого наказания кнутом и доложу, что указ исполнен в точности, но взамен на вашу уступчивость…

Прекрасно понимая, чего хочет от нее комендант, Машенька на миг представила близость с ним, как окажется в объятиях этого полного неприятного господина. На ее лице отразилось брезгливое выражение и даже испуг. Это тут же отметил Глушков и порывисто заявил:

– Я не тороплю вас, сударыня, и дам вам час на раздумье. Сейчас мой денщик накормит вас. А я пока проверю караулы. Через час я вернусь, и вы должны будете дать мне ответ. Надеюсь, он будет положительным.

– И вы ослушаетесь приказа ради нас? – убитым голосом спросила она.

– Это только ради вас, моя прелестница, – уже проворковал Глушков, вставая. – Клянусь, после ночи, проведенной с вами, я напишу рапорт о том, что вы, ваш отец и братец были выпороты кнутом. Хотя на самом деле вы все будете целы и невредимы. И распоряжусь, чтобы по этапу вас везли на телеге, – он замолчал и крикнул денщика. Уже у выхода он заметил. – Что ж, у вас есть час на раздумье…

Бросив многозначительный плотоядный взгляд на лицо девушки, комендант вышел.

Оставшись одна, Маша, напряженно сжала кисти рук и встала. Она подошла к окну и увидела мрачный весенний пейзаж за ним. В ее голову пришли мысли о том, что сейчас в этой крепости она, ее отец и брат находятся только из-за нее. Только ее безрассудный и опрометчивый поступок привел их всех к мучениям, страданиям и, может быть, даже к скорой гибели в будущем. Она понимала, что семьдесят ударов кнутом невозможно выдержать даже выносливому закаленному мужчине, а уж ей и подавно. Ее отец был стар и болен, и девушка отчетливо осознавала, что ни она, ни Кирилл Петрович не выживут после этой экзекуции. И, видимо, на это и было рассчитано. А ее брат, даже если и останется в живых после наказания, точно долго не выдержит в сибирском суровом климате на казенных заводах, если вообще достигнет тех проклятых мест.

В ее голове начал вырисовываться путь к спасению. Отдаться этому неприятному полному коменданту и спасти их всех от неминуемой гибели. Ведь матушка уже отправилась на тот свет после сердечного приступа. И все эти дни девушка винила в ее смерти только себя. Но отдаться рыжему, дурно пахнущему Егору Васильевичу, который старше ее практически вдвое, было для девушки невозможно. Неприязнь, гадливость и омерзение поднимались в ее сердце, едва она представляла интимную близость с ним.

Да, она была уже не девушка и два месяца назад подарила свою девственность Григорию, которого обожала и любила. И все любовные соития происходили по любви с ее стороны, и она искренне желала этого. Теперь же она должна была отдаться Глушкову без любви, по острой, крайней необходимости только за право жить и за возможность спасти своих близких. Но переступить через брезгливость, через себя, Машенька не могла и чувствовала, что не выдержит близости с жирным и невзрачным комендантом.

В мысли девушки как-то незаметно вновь вклинилось осознание того, что Григорий предал и использовал ее в своих корыстных целях. И, как ни горестно было это осознавать, Машенька понимала, что Чемесов, видимо, никогда не любил ее и нынче не придет к ней на помощь и не вызволит из тюрьмы. Оттого в данный момент она должна была рассчитывать только на себя и попытаться сделать хотя бы что-то, чтобы спасти своих любимых отца и брата от жуткого, страшного будущего, да и себя тоже. Она не могла отменить указ императрицы, но комендант обещал помочь им. И в данный момент это была единственная спасительная соломинка в их чудовищном положении.

От нервного состояния, в котором девушка пребывала, думая и думая обо всем этом, руки ее тряслись, а мысли путались. И она никак не могла принять верного решения. Когда-то она хотела хранить верность Григорию, но в сию минуту отчетливо осознавала, что ее верность не нужна ему, как и она сама. А раньше он наверняка потешался над тем, как она, наивная дурочка, льнет к нему и твердит о своей любви. Все прошлые слова Григория, его прежнее поведение по отношению к ней в этот миг воспринимались девушкой негативно и казались ей верхом лицемерия и обмана. Ее сердце несчастно сжималось от боли и обиды на молодого человека. Но Машенька понимала, что должна как можно скорее принять эту жестокую правду и попытаться забыть Чемесова, так как в эту секунду ее жизнь висит на волоске.

В кабинет вошел денщик с подносом. Он поклонился, поставил еду на небольшой столик у окна и предложил девушке подкрепить силы. Маша поблагодарила, и денщик вышел. Девушка словно в забытьи подошла к столику и невидящим взором посмотрела на холодную говядину, хлеб и соленые огурцы, которые лежали в мисках. Красное вино и моченое яблоко дополняли эту простую трапезу.

Невольно сев за стол и, машинально взяв кусок свежего хлеба, девушка откусила и начала размышлять вслух.

– Неужели он правда сможет спасти нас? Неужели в обмен на мое тело он готов нарушить приказ и помочь нам? – тревожно лепетала себе под нос Маша, отрезая ножом кусок говядины и машинально пережевывая его, смотря перед собой невидящим и остекленевшим взором. – Я отдамся ему, и он спасет нас. Ведь я так виновата, так виновата. И нет мне прощения. Ведь, если я не решусь на это, мы все погибнем. И все из-за меня. Я виновница всех бед. И теперь выхода другого нет. Я должна переступить через себя, должна пожертвовать собой ради спасения отца и брата, ведь они ни в чем не виноваты. Я оступилась и навлекла беду на нашу семью, мне и расплачиваться. Так и должно быть…

Спустя некоторое время вернулся Егор Васильевич, и Маша, подняв на него сухие тревожные глаза, тихо произнесла:

– Если вы поможете нам, я согласна на ваши условия.

– О, весьма польщен вашим положительным ответом, сударыня! – возбужденно выпалил Глушков, закрывая дверь на засов и приближаясь к девушке. Он положил руку на ее плечо. Маша напряглась от его тяжелой ладони, которая начала ласкать через ткань платья ее плечо, но не скинула руку коменданта. – Да, моя прелесть, те дни, что вы провели у нас в тюрьме, не прошли даром. Вам следует принять ванну.

Маша смутилась, прекрасно осознавая, что не мылась почти четыре дня. И неудивительно, что от нее пахло природным запахом и немного потом. Но Егор Васильевич наклонился к ней и, обвив рукой талию девушки, притянул ее ближе к себе и продолжал:

– Однако меня это нисколько не смущает. Даже, я бы сказал, наоборот, ваш запах весьма возбуждает во мне кровь.

Он уткнулся ртом в ее шею, а его руки начали умело расстегивать ее платье сзади и далее расшнуровывать корсет. Уже через некоторое время он стянул с нее платье, корсет, фижмы, нижние юбки, и девушка осталась в одних чулках и нижней шелковой рубашке. Ее выступающая под тонкой рубашкой высокая грудь, обнаженная шея, мягкие плечи и тонкая талия вызвали у коменданта возглас восхищения, и он тут же начал настойчиво целовать ее в губы, сильнее прижимая девушку к себе. Маша стояла напряженно и не сопротивлялась, от омерзения закрыв глаза, и позволяла ему ласкать руками свое тело. Еще через некоторое время он стянул с нее нижнюю рубашку, обнажив девичьи бедра и провел рукой по гладкой коже. Маша стояла неподвижно и, прикрыв глаза, терпела все его ласки.

– Могу я звать вас Маша? – спросил он вдруг. Она тупо кивнула, желая одного, чтобы все поскорее закончилось. – Пойдемте сюда, моя прелестница, – велел он, подталкивая ее к небольшому диванчику, покрытому грубым сукном. Он проворно уложил девушку на твердую поверхность и начал раздеваться сам. Машенька отвернулась, чтобы не видеть его и лишь слышала, как он порывисто дышал, обнажаясь. Уже через пару минут Глушков остался в одних подштанниках и, наклонившись над ней, жадно приник губами к дрожащему рту. В следующую секунду он навалился на нее всем телом, и девушка ощутила, что задыхается от сильного запаха лука и мужского пота. Душок пороха и мокрой тины исходил от его кожи, и Маша ощутила, что еще немного – и от омерзения она потеряет сознание. Она прикрыла глаза, считая мгновения до окончания этой экзекуции, а перед ее взором стояли образы отца и брата, которые теперь для нее казались невозможно дорогими и ценными.

Яростными настойчивыми губами Егор Васильевич начал целовать ее шею, разминая руками нежную грудь. Через некоторое время он чуть отстранился и приказал:

– Откройте глаза, я хочу, чтобы вы смотрели на меня!

Она открыла влажные от слез глаза и увидела перед собой его темный блуждающий взгляд. Она почувствовала, как его руки раздвигают ее бедра. В следующий момент боль пронзила ее лоно, так как девушка не была возбуждена. Она зажмурилась от неприятного чувства гадливости, ощущая быстрые твердые движения внутри себя. И не открывала глаз, пока Глушков спустя некоторое время не закончил свое действо. Он немного потряс головой, проворно поднялся с девушки и начал медленно одеваться, вальяжно сказав:

– Вы, конечно, красивы, но совершенно холодны, сударыня…

Маша так и осталась лежать на диванчике недвижимо, с закрытыми глазами и думала лишь о том, что все наконец кончилось. «Все. Это все, – шептала она в мыслях. – Теперь Сергей и отец будут спасены от наказания кнутом».

Она открыла глаза и села. Глушков уже оделся и, сев за письменный стол, начал перебирать бумаги. Он окинул девушку внимательным взором и приказал:

– Наденьте платье. Вы можете поспать здесь, на этом диванчике. Все же здесь теплее, чем в вашей камере, и нет крыс. А мне надо немного поработать. Утром я решу, что с вами делать.

Он вновь опустил взор на бумаги. А Маша, встав на ноги, стала быстро собирать с каменного пола одежду. Спустя четверть часа, надев только рубашку, нижнюю юбку и платье она, свернувшись калачиком на жестком диванчике, забылась тревожным сном, убаюканная тихим скрипом пера коменданта, который что-то писал за своим столом при свете единственной свечи…

Петропавловская крепость,

1790 год, Май, 12, утро

Рассвет едва занимался, когда Чемесов с гудящей головой от чрезмерно выпитого накануне вина, шальной и мрачный, направился к мосту, ведущему в крепость на Заячьем острове, оставив карету дожидаться его неподалеку, в пролеске. Быстрым шагом он приблизился к комендантской будке у подножья моста. Он сильно постучал железным кольцом в ворота будки и замер в напряженной позе. Часовой не заставил себя долго ждать, и уже через миг окно на дверях распахнулось, и в проеме показалось заспанное лицо охранника, который недовольным тоном пробурчал:

– Чего надобно?

– Поручик Измайловского лейб-гвардии полка Чемесов. У меня приказ на освобождение из-под стражи господина Озерова и его семьи, – отчеканил Григорий, помотав гудящей головой, оправляя чуть съехавшую набок треуголку из зеленого сукна.

– Что это в такую рань-то? – недовольно вымолвил часовой и начал отпирать тяжелый засов.

Когда дверь распахнулась, молодой человек прошел внутрь и велел:

– Веди к коменданту.

– Да щас! Егор Васильевич почивают еще, – недовольно заметил часовой. И, указав рукой вперед, сказал: – По мосту сами идите, ваше благородие. Там от ворот вас солдат проводит до дежурного по гарнизону. Ему бумагу и покажете.

– Понял, – кивнул Чемесов и двинулся тяжелым неровным шагом по деревянному мосту, который был перекинут через водную гладь, окружавшую Заячий остров.

В голове Чемесова сидела одна шальная мысль, навязчивая и опасная, во что бы то ни стало освободить Машеньку и ее родных из крепости, в которой они находились уже четвертые сутки. Именно это трагичное, незаслуженное заключение не давало молодому человеку расслабиться последние несколько дней.

В тот вечер, когда он покинул особняк княгини Д., Григорий впал в злое шальное состояние и едва ли не всю ночь шатался по злачным тайным местам Петербурга, пытаясь найти человека, который бы согласился за плату выправить ему нужную бумагу, которая могла бы спасти Машеньку от страшного приговора и наказания. К тому же все эти тревожные дни Григорий постоянно пил, пытаясь заглушить в себе мысли об опасности и о том, чем может обернуться для него дерзкий поступок, убеждая себя, что у него все получится, и он сможет освободить девушку из тюрьмы. Позже он надеялся помочь Маше, ее отцу и брату как можно скорее покинуть Петербург, а возможно, и Россию, дабы Озеровы смогли бы переждать гнев и опалу государыни на чужбине.

Глушков едва дописал последний рапорт, как в его кабинет тихо постучались. Комендант вскинул глаза и проворно встал. Он приблизился к двери, на ходу отметив, что девушка все так же крепко спит в неподвижной позе, свернувшись калачиком на диванчике. Отворив дверь, Глушков уставился усталым недовольным взором на прапорщика Борисова и проворчал:

– Ну?

– Вы не спите, Егор Васильевич? А то я свет увидал и хотел доложить.

– Что там у тебя, Борисов?

– Поручик с приказом от императрицы прискакал.

– От самой императрицы? – опешил комендант. Быстро выйдя в коридор, Глушков прикрыл дверь своего кабинета и внимательно взглянул на Борисова.

– Да. Приказ на освобождение из заключения всех Озеровых. Некий поручик Чемесов привез.

– Ясно.

– Я распорядился пока двоих Озеровых освободить и в комендантскую доставить, а сам к вам пошел. Ведь барышня Озерова у вас.

– Когда поручик тот пожаловал? – спросил подозрительно Глушков.

– Так уж более часа будет.

– В Зимний гонца проверить послали?

– Так точно, Егор Васильевич, как вы и приказывали при особо важных случаях, все документы проверять. Шукшин ускакал верхом час назад.

– Молодец, Ваня, – кивнул Глушков, похлопав прапорщика по плечу. – Где поручик тот, Чемесов?

– Дак там же, в комендантской дожидается вместе с Озеровыми. Я же говорю, я за девицей пошел к вам. Ну, чтобы ее тоже освободить…

– Погодь еще. Странно все это, – нахмурился Глушков, что-то обдумывая. Егор Васильевич прекрасно помнил указ императрицы с жестоким приговором для Озеровых, и визит княгини Д, которая также жаждала, чтобы арестанты как можно скорее понесли наказание. А этот неожиданный приказ на освобождение совсем не вписывался во всю картину. – Надо дождаться положительного ответа из дворца. Пойдем.

Комендант с Борисовым быстро последовали по каменному темному коридору, освещая путь фонарем.

– Доброе утро, господа, – заметил Глушков, входя в комендантскую и недобрым взглядом оглядывая высокую фигуру поручика в форме Измайловского полка, двух Озеровых, отца и сына, которые выглядели грязными, удрученными и недовольными, и двух охранявших их солдат, стоящих рядом и, видимо, ожидающих дальнейших приказаний. Озеровы еще вчера узнали об убийственном указе государыни и ссылке в Сибирь, и в эту пору поручик Чемесов с новым указом о помиловании стал словно спасителем для арестантов, которые уже и не надеялись на избавление. Глушков обратился к молодому человеку: – Комендант крепости Глушков. С чем пожаловали, милостивый государь?

– Поручик Григорий Петрович Чемесов. Я привез указ императрицы на освобождение господ Озеровых.

Григорий без промедления приблизился к Глушкову и протянул бумагу. Сверток оказался уже распечатанным, видимо, рукой Борисова, и Егор Васильевич, нахмурившись, пробежался глазами по его содержимому. Действительно это был приказ на освобождение всех троих Озеровых, подписанный самой императрицей. Сургучная печать скрепляла данную бумагу, и указ показался Глушкову подлинным. Однако некое сомнение оттого, как быстро поменялась воля государыни, все же скребло Егора Васильевича, и он, подняв глаза на молодого человека, который напряженно и как-то одержимо смотрел на него прямо в упор, заявил:

– Весьма странный указ, если знать, что прежний был совершенно иного содержания.

– Вы намерены обсуждать волю государыни нашей? – выпалил Чемесов, сжав кулак.

– Нет. Но все же это все странно, – не унимался комендант.

– Вот указ. Вы обязаны освободить заключенных. Мы ждем только госпожу Озерову.

– Слишком вы прытки, сударь, – заметил Глушков и замолчал. Он пытался тянуть время, чтобы дождаться возвращения своего гонца. Представлял, что верхом тому надобно не более четверти часа, чтобы достичь Зимнего. Ну и около часа, чтобы узнать, действительно ли указ подписала Екатерина Алексеевна.

В комендантскую заглянул Борисов и выпалил:

– Егор Васильевич, приехал!

– Зови, – приказал Глушков.

В комнату вошел запыхавшийся солдат, по шляпе которого ручьями стекала вода. Он быстро приблизился к Глушкову и что-то прошептал ему на ухо. Уже через миг комендант поднял давящий взор и, обведя им Чемесова и двух Озеровых, отчеканил:

– Государыне ничего не известно о сем указе. Потому я делаю вывод, что вы, поручик, привезли поддельное послание.

Григорий поменялся в лице и, смертельно побледнев, выпалил:

– Как вы смеете, милостивый государь!

– Смею, еще как смею, – вымолвил твердо Глушков и властно велел: – Озеровы останутся под арестом, а вы, сударь, немедля покиньте крепость, пока я не настрочил рапорт о вашем своеволии!

Не успел комендант договорить свою фразу, как Чемесов стремительно вытянул из ножен свою саблю и, схватив Глушкова за горло, прижал его к себе спиной, приставив острие к шее Егора Васильевича.

– Не двигаться! – гаркнул Чемесов, обводя глазами двух солдат, гонца и Борисова, которые также выхватили в ответ сабли и уже было бросились к нему. Глушков попытался сопротивляться хватке Чемесова, но молодой человек еще жестче надавил на лезвие, и оно сильнее впилось в горло коменданта. – Прекратите! Иначе изведаете моей сабли!

Глушков замер, недовольно поджав губы, а солдаты и прапорщик остановились.

– Оружие на пол! – скомандовал Григорий. – Ну, кому сказал! И ружья тоже!

Солдаты, гонец и Борисов, недовольно сверкая глазами, кинули сабли и ружья на пол, оставшись на месте. Кирилл Петрович и Сергей Озеровы, стояли неподвижно и лишь ошарашенными глазами смотрели за всем.

– Чемесов, вы спятили? Да вас под трибунал за это отдадут! – прохрипел Глушков, не в силах нормально дышать, потому что молодой человек как будто железным кольцом руки сжимал его горло.

– Ха, на испуг берешь! Да мне уже ничего не страшно! – бравируя, выпалил Чемесов, испепеляя глазами солдат и прапорщика. Видя, что они ждут удобного момента, чтобы накинуться на него, Григорий гаркнул: – А ну отойдите к окну! Ну!

– Мы отойдем, ваше благородие, – сказал увещевательно Борисов, пятясь к окну и не спуская напряженного взора с молодого человека. – Только вы с саблей поосторожней там. Не ровен час, пораните Егора Васильевича.

– Вы пьяны, поручик, сейчас же отпустите меня и уберите оружие! – процедил в бешенстве Глушков, осознавая, что за все время его службы комендантом подобного случая не случалось и теперь это положение пойманного было для него невозможно унизительным.

– Уберу после того, как вы отпустите Озеровых на свободу! – процедил Чемесов.

– Вы же знаете, что это против воли государыни! – процедил сквозь зубы комендант.

– Хватит болтать! – прохрипел уже недовольно Григорий. – Немедля велите привести Марию Кирилловну!

– И тогда вы отпустите меня? – поинтересовался недовольно Глушков.

– Отпущу после того, как Озеровы покинут крепость! – выпалил Григорий и указал головой на Озеровых, которые напряженно следили за ними. – И велите развязать им руки. Ну, немедленно прикажите им!

– Развяжите их, – проскрежетал сквозь зубы Егор Васильевич. И один из солдат бросился исполнять, проворно развязывая руки Сергея.

– Хорошо, – кивнул Чемесов и добавил: – А теперь за Марией Кирилловной велите послать, да побыстрее!

– Поручик, вы же знаете, что дальше крепости вам не уйти с арестантами, – начал увещевательно комендант.

– Я сейчас приказываю! И требую освободить Озерову! – вспылил Чемесов и надавил сильнее острым лезвием сабли на горло Глушкова. Мгновенно струйка крови потекла по шее Егора Васильевича.

– Борисов, приведи госпожу Озерову, – тихо сказал Глушков и указал странным взором на дверь, которая находилась за спиной Чемесова, через которую четверть часа назад они вошли с прапорщиком.

– Слушаюсь, – кивнул Борисов, поняв тайный приказ.

Борисов, медленно пройдя мимо Чемесова и Глушкова, зашел за спину молодого человека, приблизившись к двери. Чемесов напряжено проследил глазами за Борисовым. Прапорщик в один момент распахнул дверь и почти уже вышел. Но в этот миг один из солдат дернулся к Чемесову, и Григорий был вынужден обернуться вместе с удерживаемым железной хваткой комендантом. Воспользовавшись этим, Борисов кинулся на Чемесова сзади и, схватив его удушающе за горло, второй рукой попытался отобрать у Григория саблю. Началась потасовка, и солдаты испуганно воззрились на них, не зная, что делать. Чемесов со всей силы ударил Глушкова в лицо, и тот от сильного удара упал, чуть отлетев в сторону.

– Бегите! – неистовство заорал Григорий Озеровым, пытаясь бороться с Борисовым, который ударил его в живот. Двое солдат подбежали к Чемесову, пытаясь усмирить его. Но Григорий неистовым ударом отшвырнул Борисова к стене и нанес удар одному из солдат в челюсть.

– Но как же Маша?! – растерянно сказал Кирилл Петрович. Шукшин, второй солдат, быстро схватил с пола ружье и взял на прицел Озеровых, чтобы они не посмели помочь Григорию.

– На свободе вы ей больше поможете! – прохрипел Чемесов, нанося и отбивая удары двух других солдат.

В следующий миг Сергей, руки которого были уже свободны, схватил за дуло ружье Шукшина, стоящего перед ним и резко вырвал оружие из его рук. Стремительно ударив кулаком в живот Шукшина, который осел на пол, Сергей бросился к двери. Проворно распахнув ее, он крикнул отцу:

– Быстрее!

Кирилл Петрович, кинулся вслед за сыном, и Озеровы выбежали в коридор, а затем и на улицу. Глушков, который едва оклемался от сильного удара Чемесова, чуть приподнялся на локтях и огляделся.

– А ну, стойте! – зло прокричал Егор Васильевич, увидев, что арестанты уже на улице. Обернувшись к Чемесову, с которым опять боролся Борисов и двое других солдат, он гаркнул: – Остановите Озеровых! Иванов, Гусев, а ну задержите их! Да ружья возьмите! Приказываю стрелять, если не остановятся!

Солдаты, которые помогали Борисову, оглянулись на коменданта и тут же подбежали к своим ружьям, лежащим на полу. Они схватили оружие и бросились вслед за арестантами на улицу. Спустя мгновение сквозь открытую дверь с улицы донеслись крики солдат, которые требовали от Озеровых остановиться, а затем раздались громкие ружейные выстрелы.