Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Когда служанка умело подхватила ребёнка на руки и вышла из комнаты, муж подошёл к Илоне и, присев на край жениного ложа, принялся напряжённо всматриваться в её лицо.

Поскольку он ничего не говорил, Илона заговорила первая:

– Почему ты так смотришь? Ты должен быть рад. У тебя же родился сын.

– Да, я знаю, – всё так же вглядываясь в её лицо, ответил муж. – Спасибо тебе за него.

Он замолчал на несколько мгновений, а затем спросил:

– Тебе было очень больно?

– Стерпеть можно.

– Я слышал, как ты кричала.

– Почти все роженицы кричат. В этом нет ничего необычного.

– Временами мне казалось, что ты могла умереть. И мне становилось не по себе.

– Если б я умерла, Матьяш тебя бы за это не похвалил, – сказала Илона и запоздало прикусила язык, но супруг, который должен был бы оскорбиться на такие слова, совершенно спокойно ответил:

– Не в этом дело. Если б я потерял тебя, то не знаю, что бы делал.

– Жил бы дальше. Возможно, женился бы снова через некоторое время, – так же спокойно сказала Илона.

– Ну, почему ты не хочешь меня понять? – Муж укоризненно покачал головой. – Ты полагаешь, что я мог бы найти женщину, похожую на тебя? Это невозможно.

– Влад, я действительно сейчас тебя не понимаю, – немного удивлённо произнесла Илона. – Это только в песнях поётся или в стихах говорится: «Я не смогу без тебя прожить. Я другую такую не найду». Это же не всерьёз, а только ради красоты звучания. Зачем же ты сейчас говоришь это? Может, просто шутишь? – Она улыбнулась.

– Нет, я серьёзен, – ответил супруг и провёл тыльной стороной ладони по её щеке. – Я больше нигде не найду женщину, которая будет произносить моё настоящее имя, как ты. С таким особым венгерским выговором. И нигде не найду женщину, которая была бы так уверена, что имеет право расспрашивать меня о государственных делах. Для любой другой у меня был бы ответ, что это её не касается, но тебе... Вместо того, чтобы запретить тебе спрашивать, мне хочется тебе рассказать, что меня тревожит.

– Я думаю, что многие женщины Венгерского королевства произносили бы твоё валашское имя с венгерским выговором, – спокойно возразила Илона, но почему-то потупилась, уставилась на свои руки, покоившиеся на одеяле. – И также я думаю, что многие могли бы понимать твои рассуждения о политике. Особенно женщины высокого положения.

– А где не найду женщину, которая заставила бы меня выучить венгерскую грамоту? – не унимался муж. – Это только тебе удалось. Ни для кого другого я бы это не сделал.

– Почему ты так говоришь? – снова спросила Илона, но теперь на смену удивлению пришло замешательство.

– А почему ты не хочешь меня понять? – всё больше настаивал Влад и, кажется, где-то в глубине души начинал сердиться. – Почему?

– Я пытаюсь...

– Нет, ты понимаешь меня, но делаешь вид, что не понимаешь. Ты не хочешь, чтобы я тебя любил?

Что он сказал? Илона почувствовала, как против воли начинает колотиться сердце.

– Ты хочешь сказать, что полюбил меня? – спросила она, но происходящее всё больше казалось розыгрышем.

Илона никогда не предполагала, что дело дойдёт до подобного излияния чувств. Ведь она с мужем жила в договорном браке. В таком браке самое большее, что обычно возникает, это чувство привязанности, но любовь – нет. Вернее сама Илона уже давно поняла, что полюбила нового мужа, но полагала, что он-то её никогда не полюбит...

– Да, – сказал Влад. – Именно это я и хотел тебе сказать. Минувшей ночью у меня было время подумать, и я понял, что не хочу даже представить свою жизнь без тебя, как бы истёрто ни звучали эти слова. Они такие же истёртые, как брачные клятвы, которые даются перед алтарём, но разве эти клятвы никто не произносит всерьёз?

– Я... – Илона сглотнула, – я произносила их всерьёз, когда мы женились.

– Вот видишь, – муж тихо засмеялся и поцеловал её в щёку, уколов усами, а затем продолжал: – Поправляйся поскорее. Хочу, чтобы ты снова ходила за мной по дому и задавала вопросы, которых мне ни от кого больше не услышать: как вести себя с боярами и почему у нашего сына не может быть двух крёстных отцов. Кстати, я придумал малышу имя – Михня. Михай, если по-вашему, в честь твоего дяди. А окрестим другим именем – Иоанн. У меня в семье всех мужчин крестят Иоаннами, а называют как угодно. Такова традиция.

Он поднялся на ноги и сделал несколько шагов к двери, а Илона, по-прежнему оставаясь в некотором замешательстве, произнесла:

– Влад, ты не спросил, люблю ли я тебя.

– Но ведь ты сама уже призналась, – ответил муж, снова повернувшись к ней. – Ты же призналась, что произносила брачные клятвы всерьёз. Да я и раньше видел, что ты меня любишь. Правда, временами сомневался, но когда ты стала слать мне письма в лагерь под Шабацем, понял, что дальше сомневаться будет только глупец.

Илона улыбнулась, но ни словом, ни жестом не показала, что теперь ей всё ясно и разговор можно считать оконченным. Она сама никак не могла решить, удовлетворена признанием или нет. Всё совершилось как-то буднично и быстро...

Меж тем муж помялся немного, затем вернулся к жениной кровати, снова присел на край, сжал руки Илоны, покоившиеся на одеяле, в своих и вдруг наклонился, поцеловал ей обе ладони и заговорил торопливо, не поднимая головы:

– Честно сказать, под Шабацем я сам ещё не думал, что полюбил тебя. Но минувшей ночью, когда казалось, что мне вот-вот принесут весть о твоей смерти, я понял, что не хочу лишиться тебя. И не потому, что мне жаль потерять женщину, которая меня любит, а потому что моё сердце к тебе привязано. Что будет с моим сердцем, если ты ляжешь в могилу? Наверное, это нехорошо: думаю о тебе, но беспокоюсь о себе.

– Перестань, – снова улыбнулась Илона. – Я тебя понимаю.

– И не сердишься за то, что я так себялюбив? – Муж повернул голову и посмотрел на неё краем глаза.

– Говори мне почаще о своём себялюбии, – попросила Илона.

Это казалось странно, но теперь, когда всё обратилось в шутку, она вдруг перестала сомневаться в серьёзности происходящего, перестала считать это розыгрышем. Ладислав Дракула говорил о любви серьёзно!

– Скажи... – муж снова поцеловал ей руки, продолжая сжимать их, – сейчас твоя жизнь вне опасности? Ведь верно? Верно?

– Да, со мной всё будет хорошо, – произнесла Илона, поцеловав его в затылок, но чувствовала, что муж ей как будто не верит.

Она уже не знала, радоваться ей, или нет, потому что вдруг подумала: «А захочет ли он теперь иметь дело со мной как своей супругой? Станет ли делить со мной постель, если боится ненароком стать причиной моей смерти?»

Пусть не всё у Илоны сложилось так, как хотелось бы, но она всё равно радовалась тому, что есть, и благодарила Бога. Правда, во время молитв её одолевало смутное чувство, что Господь взирает на неё, снисходительно качая головой, и что Он считает её неисправимой дурочкой.

«Господь, Ты за мной не поспеваешь, – думала Илона. – Я просила дать мне детей, и Ты дал мне мужчину, благодаря которому у меня появились дети, но я испугалась этого мужчину, и просила Тебя избавить меня от него, просила, чтобы он ко мне охладел. Ты исполнил и это. А теперь я прошу тебя, чтобы этот мужчина снова почувствовал ко мне страсть. Господь, прошу Тебя, не считай меня совсем глупой. Исполни эту просьбу, и после этого я очень-очень долго не буду ни о чём просить. Обещаю».

Она не знала, исполнит ли Бог эту новую просьбу, но теперь так сильно поверила в Божью милость, что нисколько не боялась лишиться уже приобретённого. Например, лишиться маленького Михни: «Бог не отнимет то, что дал».

Поздний долгожданный ребёнок – над таким обычная мать тряслась бы, боясь, что он вдруг заболеет, но Илона преспокойно доверяла его кормилице или служанке, убеждённая, что всё будет хорошо.

Илоне почти всё время хотелось спать. Следовало восстанавливать силы. И раз уж Бог устроил так, что она могла позволить себе переложить часть забот о ребёнке на плечи помощниц, не следовало пренебрегать этой возможностью.

И всё же новоявленная мать проявляла к ребёнку куда больше внимания, чем полагалось для женщины её круга. На это обратила внимание Маргит, которая в первый же день после родов Илоны пришла посмотреть на ребёнка и без всяких церемоний заглянула в спальню сестры:

– Зачем ты кормишь его сама? У тебя грудь испортится: будет отвисшая.

– Затем, что иначе служанкам придётся каждый день доить меня, как козу. Нет. К тому же малыш радуется, когда я кормлю его сама. Слышишь, как чмокает?

Где-то в самой глубине души Илона временами сомневалась, что сама родила этого младенца. Казалось, что не было ни беременности, ни родов, а было что-то вроде чудесного подарка. Казалось, что деревянная статуя Девы Марии пришла из некоего близлежащего храма и оставила в колыбели своего Младенца, который чудесным образом ожил и стал неотличим от обычного ребёнка. Но кормление грудью служило Илоне своего рода доказательством – и беременность, и роды были, а этот крошечка, который так замечательно чмокает, ещё слишком розовый и худенький, чтобы походить на деревянного Младенца из церкви.

Впрочем родители Илоны, приехавшие в пештский дом вскоре после Маргит, чтобы справиться о здоровье младшей дочери и увидеть, кого же она родила, почему-то повели себя так, словно это не их внук – были сдержанны и в улыбках, и в поздравлениях, и не изменили поведение даже тогда, когда узнали, что мальчик назван в честь покойного Михая Силадьи.

Конечно, главная причина заключалась в том, что мальчика согласно брачному договору, так и не пересмотренному, следовало крестить некатоликом. Родители Илоны, как и тётушка Эржебет с Матьяшем, предпочли бы, чтобы родилась девочка – будущая католичка, но сама Илона разделяла мнение своего мужа о том, что всё сложилось наилучшим образом. Раз на свет появился мальчик, значит, не будет никаких пышных празднеств в Буде, а будет скромный праздник в пештском доме, где родители ребёнка не окажутся отодвинутыми в сторону высокопоставленной роднёй.

* * *

Быть матерью ребёнка, который не станет католиком, оказалось для Илоны неожиданно хлопотно. Одно дело доверять мальчика няньке или кормилице, которых знаешь, и совсем другое – доверить незнакомым людям, а ведь у маленького Михни почти сразу появилась своя жизнь, связанная с жизнью местной общины христиан-некатоликов. Как найти там место матери-католичке?

На второй день после родов Илоне, остававшейся в постели, сообщили, что пришёл священник, который должен прочитать над новорожденным первые молитвы. Участие матери не требовалось, но Илона не стала просто ждать, когда ребёнка, которого забрали из спальни, принесут обратно. Она велела служанкам помочь ей одеться и наскоро убрать волосы под белую шёлковую ткань, а затем, поддерживаемая под руки, перешла в одну из соседних комнат второго этажа – в кабинет – и уселась там в кресло. Именно в ту комнату она велела позвать священника, когда закончится чтение молитв над Михней.

Разговор предстоял серьёзный, ведь с этим священником Илона намеревалась познакомиться ещё до родов. Она решила, что про крещение должна вызнать всё так, как её родня прошлой весной вызнавала на счёт свадьбы: «Мне должны объяснить, как крестят христиан восточной ветви».

Священник оказался рыжим бородачом в длинном чёрном одеянии, которое почему-то напоминало просторные турецкие одежды, и в чёрной шапочке. Он представился как отец Михаил, но не настаивал, чтобы католичка называла его «отец»:

– Вы можете звать как-нибудь по-другому, к примеру, использовать слово «почтенный», – скромно сказал он, но Илона ответила, что слово «отец» её не смущает.

Новоявленная мать прежде всего интересовалась, сможет ли присутствовать при крещении. По правде говоря, она, если не разрешат, была готова устроить скандал, но этого не потребовалось. Священник оказался очень снисходителен к католикам, а причины можно было легко понять. Он аж два раза упомянул, что Его Величество Матьяш милостиво разрешил переселенцам из Сербии построить в Пеште храм для христиан восточной ветви, раз уж саму Сербию, несмотря на все усилия крестоносцев, продолжают терзать турки.

Перед двоюродной сестрой Его Величества отец Михаил, конечно же, испытывал высочайшее благоговение, но Илона не хотела этим злоупотреблять, поэтому кивнула, когда священник сказал, что охотно пустит её в свой храм, но спустя сорок дней: после того как она причастится и исповедуется у своего католического священника.

– Простите госпожа, но чтобы войти в храм, вы должны быть чисты.

Из объяснений, касающихся будущего крещения Михни, Илона поняла, что её роль очень проста: принести ребёнка в храм, распеленать и вручить крёстному отцу, а дальше всё пойдёт само собой. Ей же останется только стоять в стороне и наблюдать.

Беседа прошла настолько хорошо, что отец Михаил даже осмелился, уходя, осенить свою собеседницу крестом, и Илона была весьма довольна, но когда она кликнула служанок, чтобы помогли ей перейти обратно в спальню, чувство довольства почти мгновенно пропало: явился разгневанный муж и, казалось, вот-вот поколотит.

– Ты что делаешь? – спросил он. – Зачем встала? Я решил не ругаться с тобой при священнике, но теперь скажу тебе кое-что...

– Я всего лишь хотела познакомиться с отцом Михаилом, и раз он сам пришёл, то...

– Хотела? – было видно, что он едва сдерживается, чтобы не закричать в полный голос, который было бы слышно даже на улице. – Ты думаешь, теперь можешь делать всё, что хочется? Я спрашивал у той женщины, которая принимала у тебя роды...

– У Марии, повитухи...

– Она уверяла, что тебе нельзя вставать по крайней мере пятнадцать дней. Тебе может стать плохо. Начнётся жар или ещё что-нибудь... Я не знаю...

– Влад, я совсем ненадолго.

– Ты будешь лежать, сколько сказано! А если хоть кто-нибудь из челяди снова станет водить тебя по дому, тут же вылетит за ворота. – Муж грозно посмотрел на двух служанок, которые явились на зов госпожи и теперь топтались возле неё: – Слышали обе? И остальным передайте!

Было видно, что для Ладислава Дракулы это роль совсем не привычная – лезть в женские дела. Он вёл себя даже немного забавно, потому что служанки растерялись, но где-то в глубине глаз у них появились искорки смеха:

– Господин, а сейчас что же делать? Госпожа сама обратно не дойдёт...

Муж, наверное, понял, что приказ отдан поспешно, но служанкам ответил нарочито строго:

– Ничего не делать, посторонитесь, – с этими словами он подхватил жену на руки и понёс в её спальню, и вот тут Илона всерьёз испугалась: «Я в последние месяцы заметно прибавила в весе. А если ему сейчас вступит в поясницу? Сам упадёт и меня уронит. Ох, Господь Всемогущий! И зачем я решила говорить со священником именно сейчас? Поговорила бы позже. Никуда бы он не делся».

Она оставалась испуганной даже тогда, когда её посадили на кровать:

– Влад, прости меня. Я больше не буду.

– Конечно, не будешь. Даже не пробуй.

Через неделю приехал боярин, который должен был стать крёстным отцом маленького Михни, но Илона смогла увидеть гостя и побеседовать с ним лишь после того, как истёк пятнадцатидневный срок её вынужденного затворничества. Пока она оставалась в спальне, то знала лишь то, что крёстным станет один из тех бояр, которые приезжали в дом осенью и встретили радушный приём.

Боярина звали Войко. Это был добрый светлоусый великан, а по рождению (чего Илона прежде не знала) происходил из тех же земель, что и священник, которому предстояло крестить её сына. И тот, и другой называли себя сербами.

По словам этого боярина, Илоне ни о чем не следовало волноваться, потому что все правила он знал хорошо. Он ещё не забыл, как крестил собственных детей, которые сейчас жили вместе со своей матерью в Эрдели.

Подтверждая своё знание обычаев, этот боярин показал Илоне подарки для своего будущего крестника: нательный крестик и белую крестильную рубашку, которые следовало одеть на ребёнка под конец совершения таинства, а также – одеяльце, шапочку и носочки.

Также этот боярин сказал, что одарить священника за труды должен именно он, а не семья «крещаемого». А ещё он при всякой возможности (которых было не так много, поскольку колыбель по-прежнему стояла в спальне Илоны) старался брать ребёнка на руки:

– Он должен считать меня за своего хорошего знакомца, а иначе, когда я буду держать его на руках в храме, испугается и раскричится.

* * *

Пока минуло сорок дней со дня родов, уже наступил май. Солнце светило и жарило по-летнему. Илона чувствовала это, когда, сопровождаемая мужем, пасынком, боярином Войкой и одной из служанок, несла маленького Михню в храм. Она часто жмурилась от яркого света и с лёгким беспокойством замечала, что ей сверху припекает даже сквозь белую ткань, прикрывавшую волосы и шею.

Почему-то вспомнилась прошлогодняя весенняя прогулка в дворцовом саду, во время которой Матьяш цитировал Овидия и говорил, что «кузине» непременно надо выйти замуж. Казалось, что с той весны прошла целая вечность.

Впрочем, Илона не успела об этом как следует поразмыслить, потому что идти до храма оказалось совсем не далеко. Они прошагали всего две улицы, и вот показалась маленькая площадь и то самое здание.

Храм сербы себе построили большой, но деревянный, а не каменный, как католический храм, который Илона посещала, но на этом отличия не заканчивались. Внутри этой деревянной церкви было темнее и сильно пахло благовониями. А ещё было очень необычно то, что алтарь отделили от остального пространства стенкой, сверху донизу увешанной изображениями святых и имевшей «врата» – двустворчатые двери.

Своего ребёнка Илона крестила впервые, но ей в своё время доводилось присутствовать на крещении чужих детей, католиков, поэтому теперь она с интересом смотрела на ритуал, совершавшийся перед «вратами», который был мало похож на то, что она видела прежде. Например, она впервые видела, чтобы священник дунул ребёнку в лицо. То, что после этого отец Михаил осенил её сына крестом и возложил руку на голову малыша, выглядело торжественно и красиво, но дуть... Слов, которые произносились при этом, Илона почти не понимала – понимала лишь то, что это молитвы.

Также необычно было то, что священник помазал елеем не только лоб Михни, но и грудь, ручки, спину и даже ножки, а крёстный отец помогал в этом, поворачивая младенца так и эдак. А ещё было удивительно то, что священник в самом конце священнодействия (когда ребёнка уже успели окунуть в купель, надеть ему крестик и рубашку) взял ножницы и отрезал малышу прядку волос на затылке.

Илоне, конечно, объяснили, что дуновение означает Святого Духа, мазать елеем тело сверху донизу является греческой традицией, а пострижение волос означает, что ребёнок становится рабом Божьим, но это всё равно выглядело удивительно и немного странно.

Когда ей наконец вернули малыша, он готов был заплакать, хотя до этого мужественно перенёс всё, что с ним совершали. Теперь от него тоже пахло благовониями, он как будто сроднился с этим необычным храмом, поэтому Илона, поправляя Михне воротничок крестильной рубашки, сказала:

– Чщщщ, моя крошечка. Теперь ты ортодокс, как и твой отец.

Домашний праздник по случаю крестин был скромный, потому что много гостей ожидать не следовало. Пришла Маргит с мужем, пришли и родители Илоны, но мать как будто использовала праздник в качестве предлога, чтобы прийти попрощаться. Улучив момент, госпожа Агота отвела дочь в уголок и сказала, что теперь совершенно спокойна за неё, поэтому в ближайшие дни уезжает обратно в Эрдели, а то в поместьях все дела расстроятся.

Также пришёл Иштван Батори, на сестре которого в своё время был женат дядя Илоны, Михай Силадьи.

– Ну, что ж, племянница, показывай ребёнка, – сказал гость, а когда Илона вместе с мужем отвели его в комнату, где стояла колыбель, то услышали: – Ух! До чего ж хороший мальчик-то получился! Крупный, крепкий. Пусть воином вырастет.

За минувшие сорок дней Михня действительно успел подрасти и окрепнуть, так что этих слов следовало ожидать, а затем Иштван чуть толкнул отца ребёнка локтем в бок и добавил:

– Хорошо же у тебя пушка стреляет! Меткий выстрел! А? – он засмеялся, но Илона покраснела до корней волос, тут же вспомнив, как нынешний гость прошлым летом на свадебном пиру говорил про наступательную стратегию для первой брачной ночи. Наверное, он про эту «пушку» и на пиру упоминал, и все гости хохотали... Ужас!

«Впрочем, – вдруг подумала она, – было бы хорошо, если б дядюшка Иштван не только напомнил моему мужу о давнем успешном сражении, но и призвал снова ринуться в бой. Возможно, мой муж бы послушал. Они ведь хорошие приятели».