Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

V

Влад просидел взаперти около трёх месяцев – почти всю зиму. Оказывая узнику почёт, брашовяне держали его не в городской тюрьме, а в одной из мощных крепостных башен, которая сама по себе являлась небольшой крепостью с внутренним двором и множеством помещений, где хранились доспехи и оружие, выдаваемые горожанам в случае войны.

В комнате, куда поместили Влада, тоже раньше что-то хранилось. На дощатом полу и белёных стенах виднелись следы от полок, но теперь отсюда всё вынесли, заменив маленькой трёхногой табуреткой, соломенным тюфяком, а также одеялом из овчины, которое представляло собой несколько сшитых друг с другом овечьих шкур.

В комнате имелось два крохотных окошка. Через одно удавалось разглядеть, как на черепичные крыши города падает снег, а через другое, выходившее на внешнюю сторону крепостных стен, узник видел гору, сплошь заросшую елями.

Сама комната оказалась такая же холодная, как в городской тюрьме, но просторная – здесь, чтобы согреться, можно было ходить из угла в угол, завернувшись в плащ, принесённый Штефаном, и повторять:

– Ох, гостеприимные брашовяне! Ох, заботливые!

Правда, четверо стражников, охранявшие башню, быстро пресекли это хождение, потому что сидели в нижнем этаже, и им очень скоро надоело, что у них над головами беспрерывно топают.

Эти немцы не знали венгерского языка, а румынского – тем более, но Влад отлично понял их, когда они, крайне возмущённые, заглянули к нему и сказали по-немецки:

– Кончай ходить!

– Здесь холодно, – с улыбкой ответил им узник по-венгерски, всё же надеясь на понимание, и на всякий случай показал жестами, что замёрз.

В отличие от тех немцев, что составляли брашовский городской совет, эти оказались добрыми людьми. Есть много разных способов сделать так, чтобы озябший вёл себя тихо – например, пригрозить отобрать плащ – но эти охранники избрали лучший путь, просто взяв своего узника с собой в караульное помещение, где был очаг, так что Влад, согревшись, сладко спал в углу, пока четверо немцев играли в кости.

День стал единственным подходящим временем для сна, потому что на ночь Влада опять запирали, и оставалось лишь сидеть среди стылых каменных стен на соломенном тюфяке, укрывшись овчиной, и стучать зубами.

Ходить по комнате по ночам узник не мог, потому что охранники с помощью жестов объяснили ему:

– Если ночью начнёшь топать над нашими головами, то мы придём и настучим по твоей голове.

Наконец, по-зимнему длинная ночь заканчивалась, а утром в башню, как всегда, приходил Штефан, принося целую корзину хорошей пищи и... нет, не шнапс. Штефан приносил парное молоко, а на все возражения упрямо твердил, что это лучше. "Эх, телёнок!" – думал Влад, и всё же, продолжая считать Штефана простаком, не мог не признать, что Богданов сын сумел-таки облегчить другу тяготы заточения.

Пищи в корзине хватало не только Владу, так что сменщики четверых добрых немецких стражников тоже подобрели и позволили узнику сидеть в нижнем тёплом этаже, ведь не годится же, в самом деле, удалять от общей трапезы того, за чей счёт она накрыта. Так же получилось и со следующей сменой.

Однажды Штефан даже привёл женщину. Её лицо и грудь густо покрывали веснушки, но этот недостаток с лихвой окупался бойким нравом.

Войдя во внутренний двор башни вместе со Штефаном, посетительница тут же указала на Влада, стоявшего в дверях караульного помещения, и заявила по-немецки, что собирается на часок-другой разделить с узником тяготы заточения в камере.

– Сейчас ты у меня согреешься, мой милый, – добавила она на ломаном румынском языке, обращаясь к Владу, которого никогда прежде не видела, но, наверное, многое выведала о нём у Штефана.

Охрана застыла от удивления, сказав что-то вроде:

– Катарина, тут тебе не корчма! – однако женщина как-то сумела уговорить всех четверых стражей.

Их сговорчивость, наверное, объяснялась тем, что они эту Катарину знали, но посетительнице пришлось пройти полушутливую проверку – высоко поднять юбки, тем самым показывая, что не принесла под юбками ничего, что помогло бы узнику сбежать.

Добиться цели Катарине, конечно, помогли и женские чары, которые после её ухода сразу рассеялись, ведь настроение охранников переменилось. Немцы, красноречиво жестикулируя, объяснили Штефану, что женщина здесь больше никогда появляться не должна, потому что никого сюда водить не положено.

Они ещё долго говорили про посетительницу и с Владом, даже умудряясь шутить, несмотря на то, что румынского не знали, а узник не знал немецкого. Немцы просто произносили "Катарина", а дальше одними жестами расписывали её достоинства и недостатки, причём оценивали не только фигуру, но и манеру поведения.

Влад, как мог, пытался отвечать, с чем согласен, а с чем – нет, так что дни в заточении проходили довольно весело. Другое дело – ночи, и вовсе не из-за отсутствия Катарины.

Чем больше проходило ночей в холодной комнате, где невозможно спать, и остаётся лишь думать о завтрашнем дне, тем неотступнее становилась мысль: "А вдруг завтра брашовяне получат письмо от Яноша, где будет сказано, что меня надо казнить, или препроводить к Яношу в замок. И что тогда? Что я стану делать? Мой отец умер зимой. И мой старший брат умер зимой. Неужели, я тоже умру зимой?"

Влад сотню раз успел обозвать себя дураком. Как он мог так легко попасться!? Как!!? Ведь знал же, куда едет, и чем это может обернуться.

Ему невольно вспомнилась игра в стаканчики, свидетелем которой он недавно стал – ведь всякий человек уже давно знает, что в корчмах эту игру устраивают лишь мошенники, однако желающие попытать счастья всё равно находятся. Проигрыш почти предрешён, но люди всё равно верят в удачу. Так и Влад верил, что сможет проехать через Трансильванию беспрепятственно. Оставалось лишь удивляться, отчего его не схватили раньше.

Самое досадное было в том, что брашовяне не имели никакого права удерживать Влада. Он не совершил ничего, за что по городским законам мог бы подвергнуться долгому аресту. И если уж копаться в законах, то брашовяне могли судить Влада, только если бы разбирали драку в корчме, ведь городской суд судит только граждан города.

Недавний румынский государь считался неместный. Гражданином являлся только корчмарь – пострадавшая сторона, и лишь поэтому дело мог рассматривать судья, стоявший во главе городского совета.

Однако речь во время разбирательства шла о Яноше Гуньяди. Вражда между Владом и Яношем – это вообще не дело брашовян! Тут простодушный Штефан оказался по-своему прав, говоря, что с Брашовом Влад не враждовал, и городу не следовало вмешиваться в чужие дрязги. Наверное, брашовяне имели некое указание от Яноша о том, что делать, если Яношев враг окажется у них в руках, и поэтому проявили самоуправство. Можно ли было как-то противостоять этому законными средствами?

Иногда Владу приходила мысль потребовать, чтобы его отвели к королевскому судье. Эти судьи, находившиеся в каждом немецком городе Трансильвании, разбирали как раз такие случаи, как у Влада – тот, кто не являлся гражданином города, имел право на другой суд, если в городском суде не надеялся на благоприятное для себя решение.

Однако надеяться, что королевский судья окажется добрее, не приходилось. В Венгерском королевстве всем заправлял Янош, а это означало, что королевский судья скорее проявит даже больше суровости, чем брашовяне.

"Что же мне остаётся? Побег? – думал узник. – Но как сбежать? Как?" Из крепостной башни так просто не сбежишь.

Потолок в комнате Влада был дощатый и притом наклонный. "Значит, это часть крыши, – думал узник. – Поверху дощатого настила лежит черепица и больше ничего". По сравнению с каменными стенами и неимоверно толстыми досками пола, потолочная преграда могла казаться легко одолимой. Но лишь казаться!

"Эх, если бы добраться до этого потолка, сломать доски, вылезти наружу", – мечтал Влад. Правда, дальше путь представлялся совсем не приятным. Чтобы не встретиться со стражей, с крыши крепостной башни пришлось бы прыгать в оборонительный ров, то есть по сути – в болото, где смешались нечистоты из сточных канав всего города, не замерзающие и издающие зловоние даже зимой.

Конечно, если захочешь жить, то нырнёшь даже в такую вонючую жижу, но до неё ещё следовало добраться. "Доски на потолке новые, не гнилые, – рассуждал Влад. – Как их пробить?" Он мог бы взобраться на деревянную балку, которая тянулась от стены к стене и поддерживала стойки-столбики, подпиравшие откос крыши. Встав на эту балку, можно было упереться спиной в крышевой настил и попытаться его приподнять, ведь доски, хоть и новые, могли быть плохо прибиты.

Это произвело бы большой шум – особенно от потревоженной черепицы, которая начала бы падать с крыши в ров. Конечно, тут же прибежала бы стража, и если бы не удалось сломать крышу с первой попытки, Влада тот час пересадили бы в подвал, где своды каменные.

"Через крышу лезть – это уж крайний случай", – решил узник и потому подумывал сбежать днём, когда позволялось сидеть в караульном помещении. Правда, такой побег казался ещё труднее, чем проламывание крыши и последующее купание во рву. Беглец мог в лучшем случае вырваться только во внутренний двор башни, а в город – уже нет, поскольку внутренний двор отделялся от городской улицы воротами, которые были всё время заперты.

* * *

Ни одну из этих задумок выполнить так и не пришлось. В конце второй декады февраля ранним утром пришли стражники и вместо того, чтобы отвести узника погреться, знаками дали понять – дескать, собирайся, пошли.

"Значит, письмо от Яноша уже получено", – понял Влад. Он даже не пытался спросить об этом стражей, да они и не могли знать, а просто делали то, что приказано – вывели узника из башни и направились вместе с ним по городской улице к большой рыночной площади, к Зданию Совета. Двое стражей крепко держали своего подопечного под руки, а двое других шли впереди и прокладывали путь в толпе прохожих, торопившихся по своим делам.

Как же изменился город за то время, пока Влад сидел взаперти! В ноябре лишь иногда начинало порошить, а теперь все улицы замело.

Город сделался удивительно светлым. Казалось, громады домов с высокими черепичными крышами уже не загораживали небо. Под ногами почти исчезла грязь. На карнизах, подоконниках и ставнях появилось белое снежное украшение. В воздухе больше не витал запах сточной канавы. Чувствовалась лишь морозная свежесть, если, конечно, на пути не попадалась куча тёплого конского навоза или не встречался малочистоплотный горожанин, оставлявший за собой, как шлейф, крепкий запах пота.

Впрочем, Влад, которому за время сидения взаперти ни разу не довелось помыться, тоже не производил на окружающих впечатление чистюли. Проходя через площадь и видя всё тот же помост с плахой, запорошенный снегом, недавний узник вдруг подумал: "Надеюсь, мне перед казнью хоть чистую рубашку надеть дадут?"

"Отец умер в декабре. Старший брат умер в январе. А я – в феврале? Если в письме Яноша написано, что меня надо казнить, значит, так и случится", – рассуждал Влад, но почему-то оставался странно спокойным. Даже не пытался обратиться к Богу, попросить о помощи, как обычно делает человек, оказавшийся в смертельной опасности: "Раньше надо было молиться, а теперь поздно. Что бы дальше ни случилось, всё уже решено, и ничего не изменить".

Как же красив был белый светлый город! Как прозрачны синие небеса! Эта зимняя красота завораживала, но не своей чистотой. В ней таился ужас, ведь зимой природа засыпает очень глубоким сном, похожим на смерть, а часть природы действительно умирает. Окружающий холод казался дыханием могилы, но именно это и заставляло становиться более чутким, внимательным к прекрасному зимнему миру. Даже скрип снега под сапогами наполнился для Влада неким особым смыслом: "Снег – смерть".

В Здании Совета всех встретило привычное тепло от натопленных печек, и казалось даже душно. На скамье перед дверью в большую комнату, где заседали городской судья и присяжные, опять примостился Штефан. Богданов сын волновался едва ли не больше своего друга, как будто это для молдавского княжича решался вопрос жизни и смерти.

– Брат, брат, не отчаивайся. Если окажется плохо, я что-нибудь придумаю. Я тебе помогу, – забормотал он, по своему всегдашнему простодушию сказав больше, чем следовало бы.

"То есть, если меня приговорят к смерти, ты поможешь мне сбежать от палача?" – мысленно спросил Влад, надеясь, что речь Штефана, говорившего на своём родном языке, никто здесь не понял. Недавний узник хотел ободряюще улыбнуться другу, но не успел – опять, как в прошлый раз, почувствовал тычок в спину, и оказался в комнате, где вершилось брашовское "правосудие".

Судья и присяжные напустили на себя строгий вид, но заранее казалось невозможно предугадать, что же они скажут.

– Объявляем тебе, Влад, сын воеводы Влада, прозванного Дракул, что решение по твоему делу принято, – медленно и торжественно провозгласил судья, а затем так же медленно продолжил. – Господин Янош Гуньяди, управитель этого королевства...

Влад никак не мог привыкнуть к этому слову, применявшемуся в отношении Яноша. В Венгерском королевстве правил король, но Янош, не достаточно родовитый, чтобы носить корону, путём разных интриг сумел добиться должности "управителя", по сути – верховной власти, пока настоящий король не достиг совершеннолетия. Временный правитель обладал таким же правом казнить и миловать, как настоящий коронованный монарх, и вот теперь судья объявлял Яношево решение:

– ...повелел, чтобы во избежание вреда, который ты можешь причинить государю Владиславу, а также самому себе своей глупостью...

"Значит, Янош обо мне по-отечески заботится? – Влад чуть не произнёс это вслух. – Благодарю, хватит мне и брашовской заботы".

– ...тебя следует немедленно... – вещал судья.

"Передать Яношу, чтобы он меня взаперти держал?"

– ...изгнать из наших земель туда, откуда ты явился.

"Всего лишь?" – недавний узник даже не поверил. Однако такой мягкий приговор следовало объяснить не внезапно проснувшимся милосердием Яноша, а скорее желанием венгра выказать своему врагу презрение. Пусть брашовский судья и упомянул о вреде Владиславу, сам Гуньяди явно считал Влада безобидным – иначе непременно бы казнил.

И всё-таки нельзя сказать, что недавний узник не обрадовался. Ведь смерть только что стояла рядом, а теперь отступила. Правда, радость казалась отравлена досадой: "Ты избежал смерти не благодаря своему уму или ловкости, а лишь потому, что тебя не принимают всерьёз! Считают глупым мальчишкой!"

– Значит, я могу, хоть сейчас, уехать? – спросил Влад.

– Да, – ответил судья, – но тебе позволено ехать только на север, в молдавские земли. Путь через горы на юг, в земли Владислава, для тебя закрыт.

– А когда мне ехать?

– Немедленно. Но не считай себя свободным. За тобой проследят, чтобы ты ехал именно туда, куда тебе положено.

Покинув комнату заседаний, Влад, которому конвой не позволял долго задерживаться на месте, всё-таки успел ободрить Штефана, ждавшего у двери:

– Меня высылают. Вот чудаки! Когда я хотел уехать – не пускали, посадили в башню, а теперь гонят, как засидевшегося гостя.

– Доброго тебе пути, брат, – ответил Штефан. – Надеюсь, ещё свидимся. А за меня не волнуйся. Янош подтвердил, что оказывает мне покровительство.

На рыночной площади, у входа в Здание Совета ждал вооруженный конный отряд, готовый проводить недавнего узника до северной границы брашовских земель.

Здесь же Влад увидел своего жеребца, уже осёдланного и готового к путешествию. Вороной конь среди белой заснеженной площади казался угольком, только что вынутым из печи – горячим, бросающим вызов холодам. Он всхрапывал, вдыхая колючий морозный воздух, а также переступал с ноги на ногу и мотал головой вверх-вниз, норовя вырвать узду из рук немца-стражника.

Как видно, все три месяца, пока длилось Владово заточение, конь простоял в конюшне кого-то из именитых брашовских граждан и ни разу не был под седлом. Разве что гулял в загоне. Казалось, ещё минута, и этот жеребец взбесится, что всегда случается с лошадьми, которых слишком долго держали взаперти, поэтому Влад, хоть конь и признал хозяина, уселся в седло с большой опаской.

Наверное, Брашов опостылел жеребцу не меньше, чем хозяину, потому что животное, едва почувствовав на спине тяжесть, без всякого указания пошло с площади к той улице, которая вела к северным воротам. В виду ворот конь сам же перешёл в рысь, а за воротами – сорвался в галоп, и Влад не стал сдерживать, лишь крепче прижал ноги к конским бокам и подобрал повод ровно настолько, чтобы не болтался.

Немцы из отряда, которым следовало сопровождать недавнего узника вплоть до границы, закричали что-то. Наверное, на своих рослых неповоротливых конях, больше подходящих, чтобы тягать пушки, эти всадники никак не поспевали за легконогим коньком. Ещё бы! Но теперь слушать немецкие приказы уже не было никакой необходимости. Судя по быстро стихшим крикам, расстояние между Владом и немцами стремительно увеличивалось.

Он проехал галопом две с половиной или три немецкие мили, когда, наконец, решил, что можно остановиться и оглянуться. Как и следовало ожидать, сопровождающих не оказалось видно даже на горизонте.

"Пускай выслеживают меня по следам на дороге, если хотят", – подумал Влад и усмехнулся. Конечно, он понимал, что о его исчезновении городскому совету будет доложено совсем иначе – дескать, Влад, Дракулов сын, испугался, поэтому улепётывал во всю мочь. "Пусть докладывают, что хотят", – решил недавний узник и поехал рысью дальше по дороге на север, прочь из негостеприимной Трансильвании.

* * *

На дороге между Коложваром и Сучавой Влад неожиданно повстречал своих слуг – Войко и Нае ехали по укатанной зимней дороге навстречу господину и ещё издалека казались узнаны благодаря своим одинаковым вороным коням и очень разному внешнему виду – впереди рысил рослый всадник, а следом маленький.

За ними бежала рыжая лошадка, несшая большой тюк, но её Влад прежде не видел. Очевидно, её купили недавно, чтобы таскала вещи, ведь за два с половиной года жизни в Молдавии скарба у Влада и двух слуг заметно прибавилось.

– Вот так встреча! – воскликнул Влад, когда Войко и Нае приблизились настолько, что можно было без труда разглядеть лица. – Куда это вы собрались?

– Тебя искать, господин, – ответил Войко. – Ты ведь сказал, что быстро обернёшься, а сам пропал. Наверное, нам ещё давно следовало ехать на поиски, но ведь ты велел нам оставаться в Сучаве. Мы ждали, ждали. Затем дороги в Трансильванию занесло снегом, а недавно, когда установилась солнечная погода, снег подтаял, слежался, и по дорогам стало можно ехать хотя бы верхом, мы решили нарушить твоё повеление.

– Прости, господин, если что не так, – добавил Нае. – Но где же ты пропадал так долго?

Влад вкратце поведал им свою историю.

– Сам Бог тебя хранит, – уверенно произнёс Войко.

Недавний узник не спорил:

– Наверное, так. Поэтому, когда вернёшься в Сучаву, поставь за моё здравие большую свечу и от моего имени дай щедрую милостыню бедным.

– А ты сам разве в Сучаву не поедешь, господин? – настороженно спросил Войко.

– Я поеду к туркам, а в Сучаве мне делать нечего, пока там у власти проходимец, который помог умертвить Богдана.

Тот, кто был сейчас назван проходимцем, именовался Пётр Арон, и приходился Владу родным дядей.

Увы, родственников не выбирают, но Влад всё равно испытывал чувство стыда за такого родича. Казалось, если Пётр Арон является сыном великого молдавского государя Александра Доброго, отличавшегося широтой и благородством души, то сам должен обнаружить те же качества. Однако получилось иначе. Пётр Арон оказался коварным трусливым человеком, любившим всего добиваться лишь хитростью и делать дела чужими руками, а открытых противоборств избегал.

Чужими руками Пётр Арон добыл себе и молдавскую корону – с помощью бояр-предателей узнал, где можно застигнуть Богдана, а затем отправил туда польский отряд. Сам побоялся ехать.

Влад не хотел принимать милость от подлеца – просить у него убежища. А если не просить, то куда оставалось податься?

– В Трансильвании меня видеть не хотят. В Румынию не пускают, – продолжал Влад, видя недоумевающее лицо Войки.

Конечно, слуге-сербу было, отчего недоумевать, ведь он в своё время отговаривал господина ехать к туркам и отговорил, а теперь господин вдруг передумал.

– И раз уж я не хочу кланяться Петру Арону, – объяснял недавний румынский государь, – то остаётся мне путь только в Турцию.

– Что же ты будешь делать у турков? – спросил Войко.

– Старый султан уже год как умер, а я всё никак не соберусь поздравить нового с восшествием на трон, – усмехнулся Влад. – Надо исправлять упущение. К тому же, и младшего брата хочу повидать.

Недавний румынский государь не знал, что о нём думали турки после того, как оставили в Тырговиште без войска. Может, бегство из румынской столицы, на которое юный князь решился после ухода турецкой армии, при турецком дворе посчитали предательством? Не только брашовяне умели придумывать обвинения на пустом месте. Турки тоже могли выдумать что угодно, если б решили, что так выгоднее.

Войко понимал это не хуже, чем господин, и потому, наверное, сомневался в правильности выбора, сделанного Владом. Недавний румынский князь тоже испытывал сомнения, но их перевесили другие чувства: досада на Яноша, усталость от безделья в Молдавии и желание всё-таки увидеть брата. Эти чувства объединились и заглушили голос осторожности.

Влад, как и во время поездки в Трансильванию, не собирался брать слуг с собой, подвергая ненужной опасности, но Нае сам вызвался:

– Господин, если Войко поедет в Сучаву, можно тогда мне с тобой к туркам?

– А ты не боишься? – удивился Влад.

– Страшновато, конечно, – отвечал Нае, – но место слуги – возле господина. Да и чужую страну повидать охота. Можно мне с тобой?

– Что ж... поехали.

Влад посмотрел на Войку, но тот отвёл глаза. Серб слишком хорошо знал, что в Турции опасно. Один раз Войко уже побывал в турецком рабстве, чудом вырвался, оказавшись подаренным Владу, но второй раз подряд чудеса случаются редко. Если б Влад в Турции впал в немилость, то у него забрали бы всех слуг и, невзирая на их прошлое, сделали бы рабами.

Серб знал, как тонка в Турции грань между свободой и рабством. Нае не знал и оттого геройствовал, а Влад решил взять этого простоватого румынского паренька с собой, потому что вдруг уверился, что поездка окончится благополучно. Эту уверенность невозможно было объяснить – она просто появилась, и всё.

Господин хотел бы передать её и своему слуге-сербу, но не мог. Конечно, если бы Влад твёрдо сказал Войке "ты тоже поедешь со мной", серб покорился бы. Покорился бы, несмотря на страхи, и всю поездку был бы сам не свой. Вот почему не следовало подвергать верность Войки такому испытанию.

– Так и сделаем, – подытожил Влад. – Сейчас поворачиваем к Сучаве, доедем до ближайшего постоялого двора и там разделимся.

* * *

Не имея возможности проехать в Турцию через румынские земли, Влад мог добраться до своей цели только на корабле, поэтому отправился по тому пути, по которому три года назад хотел отправить слугу с письмом для Раду – на юго-восток молдавских земель, к Чёрному морю.

Заснеженные горы остались далеко позади. Возле моря снег уже растаял. С юга налетал тёплый ветер и гнал на песчаный берег мутные волны, но возле крепости Албэ они еле плескались, потому что крепость стояла в спокойном месте – у большого залива.

В залив впадала река Нистру. По ней на ладьях и маленьких корабликах сюда приплывали купцы из польских и русских земель. А вот большие галеры, прибывшие из Турции или от греков, подходили к крепости с противоположного краю залива, соединённого с морем протокой, которая шириной не намного превышала речное русло.

Благодаря тому, что в море вели лишь эти узкие "ворота", вода в заливе всегда оставалась почти безмятежной, и здесь хорошо было пережидать шторма, которые в холодное время года случались весьма часто.

Приземистые – почти все четырёхугольные – башни крепости возвышались над водой, а возле них, соперничая с ними по высоте, высились мачты торговых галер с убранными парусами. Все купцы пережидали непогоду, во что Влад поначалу с трудом поверил, ведь на небе, хоть и не безоблачном, светило яркое вечернее солнце.

– А ты съезди, посмотри, что на море делается, – посоветовали местные.

Влад с Нае воспользовались советом и проехали от крепости чуть дальше на юг. Не вылезая из сёдел, они долго наблюдали, как бегут друг за другом пенистые валы, а в конце пути захлёстывают прибрежную гальку и почти дотягиваются туда, где галька уступила место жёлтому бурьяну.

Небеса далеко на горизонте были светло-голубыми, а у берега – почти свинцовыми из-за собравшихся туч, и пока эти тучи не рассеются, никто из мореплавателей не собирался покидать спокойный залив.

Благодаря шторму Влад и Нае получили возможность, не торопясь, найти корабль, который отвёз бы их к турецкому берегу, но зато в ожидании пришлось провести почти две недели. Отплытию мешал не только шторм. Иногда наступало безветрие, море становилось слишком спокойным и застилалось туманом, который заволакивал всё так, что не видно было ни горизонта, ни даже выхода из залива.

Владельцы галер устали ждать подходящей погоды.

– Уж не знаю, молиться ли святому Николаю, или приносить жертвы Посейдону, – шутил молодой купец, грек, с которым Влад и Нае договорились на счёт перевоза, а шутка казалась дерзкой, но удачной, ведь святой Николай и древний языческий бог одинаково покровительствовали мореплавателям.

"Раз купец шутит, значит, убытков не страшится, но вряд ли по легкомыслию", – думал Влад, разглядывая грека. Дела у того, наверное, шли хорошо, ведь не на последние деньги он нарядился. Башмаки и кафтан выглядели дорого, а пряжка, соединявшая края плаща – по греческому обычаю не под горлом, а на правом плече – поблёскивала двумя драгоценными камушками.

Купеческая одежда говорила Владу больше, чем слова, ведь слов он почти не разбирал. Пусть во время плена в Турции пришлось четыре года подряд ходить в греческий православный храм, но сносно выучить греческий язык так и не случилось. К счастью, купец также говорил по-турецки, а Владу как раз требовалось вспомнить турецкую речь, ведь предстояло беседовать с турецкими придворными чиновниками и, если повезёт, с самим султаном.

Влад не скрывал, что является человеком высокородным, и что много путешествует, поэтому купец, уже по-турецки, расспрашивал его о том, что делается в Сучаве и в Трансильвании – прежде всего, не близится ли война, потому что война всегда отражается на ценах.

"Хотелось бы мне ответить, что война скоро начнётся", – думал Влад, ведь он собирался попросить у нового султана войско, но в то же время знал, что Турция заключила с Венгрией трёхлетнее перемирие, да и многие другие государства получили от турков уверение в мирных намерениях.

"Перемирие не вечно", – думал Влад и втайне надеялся, что Янош Гуньяди совершит ту же глупость, которую уже совершил когда-то давно. Помнится, Янош после одного удачного похода в турецкие земли заключил со старым султаном Муратом перемирие на десять лет, но вскоре сам же нарушил договор, и это обернулось ужасным поражением христиан под Варной. Туркам досталась огромная добыча, а сам Янош едва спасся.

Варна – турецкий порт на берегу Чёрного моря. Древняя крепость возле гавани чем-то походила на крепость Албэ – такие же мощные приземистые башни из светлого камня. Лишь волны возле берега плескались другие – посильнее. Галера еле успела зайти в порт до начала нового шторма.

Когда-то Влад посещал Варну вместе со своим младшим братом. Владу тогда было пятнадцать лет, а Раду – семь, и братья жили в Турции как заложники. Оба оказались в Варне вместе с турецкой армией, чтобы их отец помнил о своих обязательствах перед турками и во время битвы под Варной не вздумал помогать крестоносцам, хоть и примкнул к христианской армии.

Теперь Влад, уже взрослый, сойдя с корабля и далее продолжая путь по суше, снова проезжал то поле, где состоялось памятное сражение. Нае поначалу не понял, почему господин вдруг остановил коня посреди дороги и почему так внимательно оглядывал пустынную местность среди невысоких гор.

Именно здесь Влад последний раз видел своего отца живым. После битвы родитель явился в султанский шатёр якобы для того, чтобы поздравить Мурата с победой, а на самом деле хотел увидеть Влада. С маленьким Раду отец видеться не стал, сказав: "Он станет плакать и проситься домой, а я не смогу его забрать".

Влад в который раз почувствовал себя на отцовом месте: "Если мне удастся увидеть Раду, он наверняка захочет уехать со мной, а смогу ли я его забрать?" Сейчас младшему брату уже исполнилось четырнадцать, и старший забрал бы его, если б мог: "Позволят ли? Старый султан Мурат полагал, что в случае чего Раду может стать ещё одним претендентом на румынский престол, послушным турецкой воле. А что думает новый султан?" Влад не знал, но при случае собирался спросить.

Нового султана звали Мехмед – в честь пророка Мохаммеда, чьё имя турки произносили на свой лад, но Влад знал о новом турецком правителе не только это, ведь за четыре года турецкого плена несколько раз видел Мехмеда и помнил его двенадцатилетним мальчишкой.

Так вышло, что старшие братья Мехмеда умерли, и этот мальчик неожиданно сделался наследным принцем. Он совсем не был готов к такому повороту, плохо знал свои обязанности во время дворцовых церемоний, а если делал ошибку, и ему шёпотом на неё указывали, то начинал глупо улыбаться.

Пожалуй, Мехмед оказался единственным человеком во дворце, кто не боялся улыбаться в присутствии придирчивого и гневливого правителя. Старый Мурат имел слабость к вину, отчего был подвержен резким переменам настроения, и все придворные этого боялись, но не Мехмед. А чего бояться, когда ты – единственный наследник?

Возможно, Мехмед улыбался ещё и своему неопределённому положению. Остаётся только посмеиваться, когда отец под влиянием минутного порыва, особенно если измучен похмельем, говорит тебе:

– Бремя власти тяжело. Я желаю уйти на покой. Прими мою ношу.

Малолетний Мехмед, конечно, отказывался, но отец всё-таки взвалил на него бремя государственных дел. Это случилось незадолго до битвы под Варной. Мурат – ещё не зная, что Янош нарушил перемирие – решил воевать со своими врагами в Азии, а в столице оставил править сына.

Закончилось правление внезапно. Султанского сына никто не принял всерьёз, в том числе янычары, которые открыто возмущались, а тут как раз пришло известие, что Янош Гуньяди снова собирается в поход. Старый Мурат оказался вынужден вернуться к власти, однако государи других земель, желая отправить письмо турецкому правителю, ещё два года после этого не знали, кому же адресовать послание – Мурату или Мехмеду. Ошибки случались.