Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Старшая сестра не стала спрашивать у младшей: «Почему ты вопреки всем признакам уверена, что беременности нет?» Однако Илона и сама понимала, что говорит странно. Регулы пропали, появился аппетит, а лёгкое отекание ног не прекратилось даже после того, как летняя жара ушла. Следовало спрашивать себя: «Беременна ли я?» – но Илона спрашивала: «Как убедиться, что мне показалось?» Она всегда хотела детей и просила о них Господа и Божью Матерь, но, наверное, никогда по-настоящему не верила, что молитвы будут услышаны. Даже Ладислав Дракула заметил эту странность и сказал в своё время: «Ты должна верить».

Конечно, верить следовало, но тогда пришлось бы совсем по-новому взглянуть на своё прошлое. Илона не хотела. Она любила Вашека, а одной из главных причин было то, что он ни разу не упрекнул жену в отсутствии детей. Добрый, понимающий Вашек!

Илона привыкла думать, что в отсутствии детей виновата именно она. А если бы она всерьёз поверила, что может родить, это означало бы, что Вашек виноват хотя бы отчасти, если не полностью, и что он не упрекал жену именно потому, что чувствовал вину за собой. Значит, отсутствие упрёков – не доказательство любви. А если это не доказательство, то была ли любовь? Всё начинало рушиться, а Илона хотела верить, что у неё было безоблачное счастье... или почти безоблачное, ведь отец Вашека в отличие от сына весьма беспокоился из-за того, что у сына нет потомства. Она знала, что происходит, потому что однажды, на пятом или шестом году брака случайно подслушала один разговор.

Это произошло всё в том же доме в городке Сентмиклош, где молодая пара жила «под крылом» у родителей Вацлава. Кажется, дело было зимой, поздним вечером, когда женщины пошли к себе в комнаты, а Вацлав с отцом остались в столовой «допивать вино». Когда Илона уходила, Вацлав, придержав её за руку, шепнул, что «придёт сегодня», и потому она некоторое время ждала у себя в спальне, но муж всё не появлялся, и тогда Илона подумала, что тот случайно уснул в кресле возле печки и что надо пойти разбудить его. Поплотнее закутавшись в халат, она спустилась по лестнице и вот тогда услышала голоса. Говорил отец Вацлава и был крайне недоволен:

– ...а она пускай брюхо накладное носит. Ей же самой от этого выгода.

– Отец, а если она откажется? – спросил Вацлав. – Она может пожаловаться родне. Это не шутки.

– Шутки? – переспросил отец. – Я тоже не шучу. Они нас обманули. Подсунули тебе бесплодную жену. Да весь их род такой! У Михая нет детей. У Матьяша – тоже нет, хотя он баб меняет чаще, чем ты – исподнее.

Разговор состоялся ещё в то время, когда Матьяш не повстречался с Барбарой Эделпёк, ухитрившейся родить маленького Яноша. Когда Илона была замужем за Вацлавом, всем и вправду казалось, что над королевской семьёй висит что-то вроде проклятия – проклятия бездетности, и тем больнее было Илоне, притаившейся у двери, слушать это из уст своего свёкра.

– У Ошвата обе дочери бесплодны, – меж тем говорил он, обращаясь к сыну. – Обе, а не только та, которую отдали нам. В супружеской спальне ты наследника не заделаешь. Но он должен быть. И мне всё равно, где ты его возьмёшь. Лишь бы это и вправду оказалась твоя кровь, а твоя жена пускай смирится.

– Отец, она пожалуется королю, – повторил Вацлав.

– Не пожалуется, если ты поговоришь с ней, – возразил отец. – Она же сама хочет детей. Эх, жаль дурочку. Сама родить надеется. А окажись твоя жена поумнее, давно бы предложила тебе сделать так, как я предлагаю. Скажи, что твой сын будет считаться её сыном, и она согласится.

– Отец, дело не только в ней, – возразил Вацлав. – Не всё так просто.

– Да чего проще-то! – вспылил отец. – Говорю тебе: если на одном поле семя не всходит, сей на другом, и ещё на третьем поле для надёжности.

– Сеял, и не раз, – небрежно бросил Вацлав, но наряду с небрежностью в его голосе вдруг послышалось ожесточение. Так говорит человек, который затратил много сил на некое дело и не добился ничего.

Отец настороженно замолчал, и это молчание длилось очень долго, а затем он спросил:

– И что?

– А ничего, – всё так же небрежно и с ожесточением бросил Вацлав. – Не всходит.

– А сколько ж раз пробовал? – не отставал отец.

– А столько, что в твоих деревнях об этом тайные разговоры. Девки меня теперь не боятся почти. Как видно, не так им страшно целости лишиться, как в подоле принести. А молодухи сами мне улыбаются, выпрашивают перстенёк или деньги...

Так Илона узнала, что муж ей не верен, но ей очень хотелось бы думать, что Вацлав солгал отцу – солгал, чтобы избавить свою любимую супругу от унижения.

Илона посчитала бы унизительным воспитывать ребёнка служанки или крестьянки как своего собственного – это совсем не то же самое, что воспитывать пасынка, ведь ради воспитания пасынка ты не носишь накладной живот и никому не лжёшь. Пусть в Священном Писании говорилось, что обе жены Иакова сводили своего мужа со своими служанками, приговаривая «через неё мой род продолжился», но Илона не смогла бы последовать их примеру. Нет, только не так!

Илона никогда не признавалась мужу, что слышала тот ночной разговор, и никогда не спрашивала: «Ты солгал отцу или не солгал?» Она просто повторяла себе, что Вашек по всегдашнему обыкновению защищал её и, наверное, надеялся, что дети ещё будут. Илона и сама в то время надеялась, но, увы, детей так и не появилось, поэтому она с каждым годом чувствовала себя всё более виноватой. И всё же чувствовать вину было намного легче, чем хоть на минуту допустить, что Вашек хоть в чём-то виноват, и что он, когда ездил на охоту (а отлучался он весьма часто), охотился ещё и за крестьянками в отцовских поместьях.

* * *

Маргит, как и обещала Илоне, нашла повитуху, но сделать всё в полной тайне не смогла – мать Илоны и Маргит, всё так же живя в Буде и продолжая беспокоиться за младшую дочку, прознала про эти поиски.

Когда Маргит наводила справки, одна из материных столичных подруг случайно услышала разговор и поспешила обрадовать «будущую бабушку»:

– Знаешь, кто вдруг понадобился твоей старшей дочери? Неужели, после стольких лет случилось чудо? Господь милостив.

Разумеется, «будущая бабушка» поехала в дом к Маргит, начала допытываться, выяснила, для кого ведутся поиски на самом деле, а в итоге разволновалась. Агота Сери-Поша даже тогда, когда выдавала свою младшую дочь замуж за «того самого Дракулу», не думала, что в браке появятся дети, пусть такая возможность и обсуждалась при заключении брачного договора.

Все привыкли, что над королевской семьёй висит проклятие бездетности, а про Матьяша говорили, что он сумел прижить внебрачного сына только потому, что перестраивал главную церковь в Буде, почти отстроил заново: Господь смилостивился и даровал Матьяшу сына. «Неужели, смилостивился и над Илоной?» – наверное, думала мать, и ей оставалось непонятным, как же следует принять происходящее: радоваться или нет? Появление ребёнка – радость, но если речь идёт о ребёнке Дракулы...

– Почему ты мне не сказала? – этот вопрос Агота Сери-Поша задала младшей дочери прямо с крыльца, входя в прихожую пештского дома.

– Я не сказала, потому что пока не о чем говорить, – пролепетала Илона, стоя в прихожей, и с укоризной посмотрела на старшую сестру. Маргит ведь не предупредила, что придёт вместе с матерью – лишь сказала, что нашла повитуху и явится вместе с ней.

«Ну, хоть в чём-то не обманула», – приободрилась Илона, когда увидела рядом с сестрой упитанную женщину средних лет в простом сером платье и белой косынке, скрывавшей волосы. В руке у женщины была корзина с плетёной крышкой.

– Вот сейчас и мы узнаем, беременна ты или нет, – меж тем произнесла мать, строго взглянула на младшую дочь, а затем повелительным жестом указала на лестницу, ведущую наверх – туда, где находилась спальня.

То, что мать распоряжается в доме, как хозяйка, было неприятно. Илона предпочла бы сначала сама поговорить с повитухой и окончательно решить, можно ли довериться этой женщине, но теперь выбора не оставалось. Следовало слушаться.

Жена Дракулы тяжело вздохнула и побрела наверх, а вот повитуху всё происходящее, кажется, забавляло. Эта женщина едва заметно улыбалась, тем самым показывая, что наблюдает семейные сцены не впервые. Илоне даже показалось, что улыбка нагловатая, и это подозрение перешло в уверенность, когда повитуха вошла в спальню и осмотрелась – тоже будто хозяйка. Увидев кувшин с водой, тазик для мытья рук и полотенце, женщина перевела взгляд на кровать, а затем – на окна, из которых лился яркий дневной свет, и будто подумала: «Годится».

Мать Илоны тем временем оставалась всё такой же строгой:

– Приступай, – повелела она повитухе, и только тут жена Дракулы, наконец-то, очнулась от оцепенения, в которое впала.

– Нет.

– Как это «нет»? – удивилась мать.

– Матушка, вы с Маргит должны выйти и подождать в одной из соседних комнат. При вас я не хочу быть осмотренной.

– Дочка, нечего привередничать, – возразила мать. – Что плохого, если я останусь?

– Нет.

– Доченька, но я же с ума сойду от беспокойства!

– Нет, – Илона сказала это, как и предыдущие «нет», очень твёрдо, поэтому её желание было исполнено, но повитуха, закрывая дверь за уходящими женщинами, всё так же нагловато улыбалась.

«Нет, сама я бы её не выбрала, – думала жена Дракулы. – Уж слишком она самоуверенная».

Илона не очень хорошо представляла себе, как должен проходить осмотр, поэтому, присев на край кровати, решила прямо спросить:

– Что от меня требуется?

– Сперва, госпожа, мне нужно вас расспросить, – ответила женщина. – Вы позволите, если я тоже присяду тут рядом с вами, с краешку?

Жена Дракулы позволила, а после этого пришлось отвечать на множество вопросов, некоторые из которых в ходе разговора задавались по нескольку раз. Особенно часто повторялся вопрос: «И как вы себя теперь чувствуете? Что-то болит? Беспокоит?»

Так из-за этих настойчивых расспросов Илона вспомнила, что со времени отъезда мужа все дела делала будто через силу. Всё время хотелось прилечь, даже если спать не хотелось. Но ведь нельзя же так себе потакать и лениться!

Вспомнила Илона и то, что, наверное, переела за последнее время. Ей никогда так раньше не хотелось есть, но, наверное, опять не следовало себе потакать, потому что утром теперь стало подташнивать. Иногда до рвоты.

Повитуха кивала, но явно не потому, что соглашалась с этими рассуждениями – она лишь показывала, что слушает, так что Илоне стало ещё более неприятно. Почему-то вдруг захотелось, чтобы пожалели, сказали что-нибудь успокаивающее. А успокаивающих слов не было. Всё та же едва заметная насмешливая улыбка.

И ещё было много очень нескромных вопросов, на которые Илона просто не знала, что ответить. Это касалось не только регул, а вообще всего. Стала ли она чаще мочиться? Не мучают ли запоры? Выделяется ли некая жидкость из сосков? Эти и другие вопросы вызывали стыд и недоумение.

– Я не замечала. Не следила, – отвечала Илона.

Затем начался собственно осмотр. Повитуха неторопливо вымыла руки в тазике, затем надела белый передник, вынутый из корзинки, и смазала руки какой-то мазью, которую опять же принесла с собой, а Илоне пришлось полностью распустить шнуровку на платье, лечь и задрать юбки очень высоко.

Она не предполагала, что её будут ощупывать не только снаружи, но и внутри, однако пришлось согласиться и с этим, а когда всё закончилось, лицо повитухи осталось всё таким же, слегка насмешливым:

– Ну что ж, госпожа. Кажется, всё хорошо.

– А когда вернутся регулы? – спросила Илона. – По правде говоря, я уже начала беспокоиться, не больна ли. Но если ты говоришь, что всё хорошо, то я рада. Но что же со мной такое, если я не беременна? Наверное, такие недомогания у бездетных женщин – обычное дело?

И вот тут на лице повитухи появилось неподдельное удивление:

– Госпожа, вы беременны. Месяца четыре. Уж точно больше трёх с половиной. Ваша сестра сказала мне, что свадьба состоялась в середине лета. Ведь так?

Кажется, Илона впервые за долгое время говорила с женщиной, не знавшей, что свадьба двоюродной сестры Его Величества и «того самого Дракулы» состоялась в начале июля. Однако сейчас обеих собеседниц занимали другие вопросы.

– Я беременна? – Илона, которая с момента окончания осмотра не меняла позу, теперь села на кровати и накрыла ноги юбками. – Но это невозможно. У меня не может быть детей. Сейчас я во втором браке, а в первом прожила более десяти лет, и не забеременела ни разу.

Теперь повитуха смотрела на неё не удивлённо, а сочувственно, будто хотела сказать: «Эх, милочка», – но вслух было произнесено другое:

– Госпожа, я не знаю, что происходило с вами раньше и судить об этом не могу, но сейчас вы беременны.

– Этого не может быть! Ты ошиблась!

– Госпожа, уже прощупывается головка плода.

Илона вытаращила глаза и, чуть заикаясь, спросила:

– Это значит, что ребёнок там несомненно есть?

– Да, госпожа, – ответила повитуха, снова присев рядом на край кровати, и в голосе опять сквозило сочувствие: «Как же так вышло, что ты до сих пор ничего про это не знаешь?»

– А почему я не чувствую ребёнка?

– Он ещё слишком маленький, ножками и ручками не сучит. Но матка заметно увеличилась – очень заметно. Если б вы пригласили меня на месяц раньше и уверяли, что не можете быть беременны, я бы ещё усомнилась, но сейчас сомнений в беременности нет. Сомнений уже не может остаться на таком сроке.

– А если ты как-то не так щупала? И, может, я просто устала, и у меня было много волнений? Может, из-за усталости и волнений регулы пропали? У меня так бывало прежде, в первом браке. Иногда регулы задерживались на месяц или около того, и я надеялась, что понесла, но всякий раз надежды оказывались напрасны, регулы приходили.

– Возможно, это были выкидыши, – сказала повитуха, – но я не могу об этом судить. И именно поэтому теперь вам следует беречь себя. Не поднимайте ничего тяжелого. Когда взбираетесь и спускаетесь по лестницам, крепче держитесь за перила. Платье туго не затягивайте. И позвольте себе полениться. Ешьте побольше фруктов, благо сейчас осень. Если соберётесь идти на улицу, даже ненадолго, то одевайтесь потеплее.

Илона молча кивнула.

– Если желаете, – продолжала повитуха, – я буду каждую неделю приходить, чтобы проверить ваше здоровье. А в положенный срок приму роды и помогу найти кормилицу. Но если вы желаете найти для этой цели другую повитуху, я могу...

– Нет-нет. Другой не нужно, – неожиданно для самой себя перебила Илона. Ещё несколько минут назад испытывая недовольство, она теперь преисполнилась доверия по отношению к этой женщине, а ведь до сих пор не спросила её имя.

Оказалось, её звали Мария. Мария... Наверное, это Дева Мария посылала знак, что теперь всё будет благополучно... Но поверить в это всё равно было так трудно, так трудно... Когда происходит что-то, на что уже не надеешься, то дыхание замирает, сердце как будто останавливается, но в то же время где-то внутри становится так тепло... Ты уже не знаешь, хорошо тебе или плохо... Наверное, поэтому Илона неожиданно для себя вдруг разрыдалась. Она рыдала так громко и неудержимо, что мать и Маргит почти сразу пришли, весьма обеспокоенные.

Повитуха, встав при их появлении, успокоила обеих:

– Ничего-ничего. В её положении это бывает.

– В каком положении? – спросила мать, но тут же осеклась, поняв, что вопрос излишний, а Илона вдруг подняла голову, весело улыбнулась сквозь слёзы:

– Мама, у меня вот тут, – она положила руку на живот, – ребёнок. Почему вы не радуетесь?

Мать сдержанно улыбнулась, а Маргит улыбнулась чуть теплее, но тоже сдержанно.

* * *

«Господь, прости мне моё неверие. Не наказывай. Не отнимай то, что дал», – молилась Илона каждое утро, когда открывала глаза. Она повторяла это ещё несколько раз, накинув халат и встав на колени возле кровати, после чего просовывала ноги в шлёпанцы и шла в соседнюю комнату к служанке – сказать, чтобы принесла воду для мытья и помогла одеться.

Несмотря на то, что имя повитухи являлось хорошим предзнаменованием, чувство беспокойства всё равно оставалось, поэтому Ладислав Дракула, если б был здесь, мог бы сказать: «Ай, нехорошо, моя супруга. Верить в то, что Бог всемогущ, ты научилась, а верить в его милосердие – нет».

Илона вспоминала, как он говорил о том, что нужно верить, а затем поцеловал в щёку. Порой казалось, что прикосновение колючих усов ощущается до сих пор, но теперь это не было неприятным. Илона проводила тыльной стороной ладони по своей щеке и думала: «Он приедет, я скажу ему, что беременна, и мы помиримся».

С отцом своего будущего ребёнка надо жить в мире. Даже Вашек должен был согласиться с этим. «Если ты меня вправду любил, – мысленно обращалась Илона к покойному мужу, – то должен порадоваться, что у меня будет ребёнок. И, пожалуйста, попроси Господа, чтобы всё было хорошо».

Наверное, Вашек просил, ведь всё шло хорошо, и Илона радовалась этому. С недавних пор она приобрела привычку садиться где-нибудь в уголке и, время от времени поглаживая живот, прислушиваться к тому, что происходит внутри её тела. Очень приятное занятие. Иногда хотелось даже закрыться в доме и не выходить совсем никуда. Даже – в церковь, потому что там становилось всё труднее молиться.

Выстоять мессу от начала до конца Илоне уже не всегда удавалось – зачастую начинали немилосердно ныть ноги, да и голова слегка кружилась. А даже если бы этого не было, очень трудно казалось выдерживать любопытные взгляды, обращённые со всех сторон, поскольку теперь все прихожане знали её в лицо и знали, что она супруга «того самого Дракулы».

Про беременность они пока не знали. Лишь священник знал, потому что на исповеди Илона покаялась в своём неверии – неверии в чудо, и этот грех ей был отпущен, но она несмотря ни на что продолжала чувствовать вину.

«Я должна просить прощения не только у Бога, но и у мужа, – думалось ей. – Муж был прав, а я – неправа и вела себя так глупо! Как можно желать появления детей, но при этом всеми силами избегать делать то, что напрямую ведёт к появлению детей! Я ничего не хотела делать, потому что не верила не только в Божью милость. Я не верила мужу. Если б я верила, что дети будут, мы бы не поссорились. Он бы не упрекал меня в холодности и в лицемерии, ведь я только для виду говорила, что согласна с его словами. А на самом деле не верила. Он пытался убедить меня, но не преуспел и тогда рассердился».

Илона поначалу думала сказать всё это в письме: и про ребёнка, и про остальное. Через старшую сестру она могла бы выяснить, в которой из частей Эрдели сейчас находится супруг, и отправить туда послание, но уверенности, что Ладислав Дракула сможет прочесть, не было. Умел ли он читать по-венгерски? А вдруг попросил бы прочесть кого-нибудь. Нет, это совсем не годилось, ведь то, что Илона собиралась сказать, следовало говорить без свидетелей.

Конечно, можно было сказать только про беременность, без просьбы о прощении, но вышло бы не то. «Мой супруг, я рада сообщить тебе, что беременна и пребываю в добром здравии. Надеюсь получить радостное известие и от тебя: сообщи, что твои дела в Эрдели окончены, и ты возвращаешься домой», – какие затёртые слова! Тогда уж следовало отправлять послание не на венгерском, а на латыни, чтобы совсем официально. Такое письмо отлично годится, чтобы без стеснения давать читать посторонним. Ласло, хорошо знавший латынь, помог бы составить такое... Но зачем?

Письмо о беременности, которое можно читать посторонним, получилось бы не только сухим, но и холодным, и если бы Ладислав Дракула прочёл это, сделалось бы только хуже. Он подумал бы, что дома его ждёт холодный приём. Вот почему Илона не отправила письмо и терпеливо ждала, надеясь, что слухи о беременности не дойдут до Эрдели раньше, чем муж оттуда вернётся, то есть с ним получится поговорить так, как хочется – и обрадовать новостью о ребёнке, и попросить прощения.

Вспоминая свою жизнь с Ладиславом Дракулой, все беседы и споры с ним, Илона вдруг стала иначе смотреть на историю своего нынешнего замужества.

Раньше казалось, что король Матьяш честно предупредил своего «кузена» о бесплодии будущей супруги. Но было ли это предупреждение произнесено? Почему Ладислав Дракула постоянно твердил о Божьем милосердии и о том, что дети могут появиться? Только ли потому, что под эти разговоры Илона охотнее исполняла супружеский долг? А может, Его Величество сказал своему кузену совсем не те слова, которые следовало? Может, Матьяш дал понять, что появление детей всё же возможно, хоть и маловероятно? Помнится, для Ладислава Дракулы стало неожиданным, что старшая сестра его супруги тоже ни разу не рожала. Дракула пытался это скрыть, но выглядел удивлённым. И так же его удивила уверенность супруги в том, что появление детей невозможно.

«А может, Матьяш не выдал бы меня замуж за Дракулу, если б допускал мысль, что у меня появятся дети? – подумала Илона. – Может, кузену не хотелось появления таких отпрысков, в чьих жилах смешалась бы кровь венгерских королей и валашских правителей? Если так, то новость о моей беременности Матьяша не обрадует». Именно поэтому она не стала ничего сообщать тётушке Эржебет или Матьяшу. Хотелось потянуть время, но, увы, слухи распространились быстро, и в итоге Илона испытала сильное беспокойство, когда получила от тёти приглашение приехать во дворец. «Наверное, первым делом мне там попеняют, что узнали новость не от меня», – подумала кузина Его Величества. Она ясно представила, как поедет во дворец: вовсе не для того, чтобы порадовать родню, а для того, чтобы стать мишенью для испытующих взглядов.

«Никто во дворце не обрадуется твоему новому положению, – сама себе говорила Илона. – Тётушка и кузен будут поздравлять тебя, а про себя гадать, чью же сторону ты теперь избрала. Раньше они были уверены, что ты на их стороне, а теперь что? Посмотрят на тебя как на предательницу и врага? Неспроста ведь моя мать и старшая сестра так сдержанно улыбались, когда узнали про беременность».

Кажется, из всей родни по-настоящему обрадовался только пасынок Илоны:

– Так значит, у меня будет брат! – воскликнул Ласло. – Матушка, это же такая радостная новость! Когда подрастёт, учителей ему не нанимайте. Я сам стану учить его грамоте, счёту и остальному.

– А если это будет сестра? – полушутя спросила Илона.

Пасынок на мгновение задумался:

– Всё равно стану учить. Матушка, вы же знаете грамоту и счёт. Вам это нужно в хозяйстве.

– Только венгерскую грамоту. Латыни я не знаю. Ты же не станешь учить свою сестру латыни?

Ласло не унимался:

– Стану. Пускай будет такая же учёная, как тётушка Маргит.

Старшая сестра Илоны и вправду знала латинский язык – выучила, чтобы понимать стихи, которые сочинялись придворными поэтами. Этим она отличалась от большинства придворных дам, знавших латинские стихи только в пересказе, однако Илона не считала это отличие странностью, за много лет привыкнув, что старшая сестра во многом вела себя как мужчина: читала латинские книги, проявляла интерес к политике, неплохо умела играть в шахматы. Муж всегда говорил Маргит: «Лучше б научилась, как следует, готовить», – да и остальная родня держалась похожего мнения, но Илона полагала, что женщина, у которой нет детей, может вести себя немного не так, как все. К чему становиться образцовой хозяйкой, если у тебя нет дочери или невестки, которой ты могла бы передать свой опыт?

Маргит, конечно, была благодарна, что младшая сестра не читает нотаций, и в свою очередь смотрела спокойно на некоторые причуды Илоны... но согласилась бы понять и принять нечто большее, чем причуда? Согласилась бы понять, что младшая сестра уже не считает себя частью семьи Силадьи, а считает себя частью семьи Ладислава Дракулы? Пусть Маргит в своё время ополчилась на этого человека, но Илона всё равно была уверена, что если и найдёт понимание у кого-нибудь, то только у сестры.

* * *

«Маргит должна понять, что я не могу и не хочу ничего делать во вред отцу моего ребёнка, – говорила себе Илона. – Остальные думают только о благополучии семьи Силадьи или семьи Гуньяди и значит, считают, что беременность совсем некстати».

Илона даже не могла точно сказать, откуда у неё появились такие убеждения. Появились и всё. К тому же она видела, что мать по-прежнему не знает, радоваться или нет. Точно так же вёл себя отец, когда навестил дочку в пештском доме. И даже Маргит, радуясь за сестру, старалась не показывать этого лишний раз, а когда приехала, чтобы проводить Илону к тётушке во дворец, то сказала:

– Ты весьма сильно озадачила нашего кузена Матьяша. Когда он узнал о твоём положении, то несколько раз переспросил: «Это точно?» Я сама слышала. Поэтому, когда приедешь во дворец, не удивляйся, если наш кузен станет рассматривать тебя в профиль, чтобы увидеть, появился ли живот. Матьяш как будто не верит и всё надеется, что это ошибка.

– Повитуха сказала, что ошибки нет, – твёрдо произнесла Илона.

– И всё-таки ты не удивляйся, – вновь посоветовала старшая сестра. – Если для тебя твоё состояние – счастье, то покажи это всем. Когда Матьяш поймёт, что ничего другого не остаётся, то начнёт радоваться, а вслед за ним и другие. Все сейчас оглядываются на Матьяша, даже наш отец и матушка.

Слова сестры заставили Илону забеспокоиться ещё сильнее, чем тогда, когда она только получила приглашение во дворец. Сидя внутри крытых носилок, которые, плавно покачиваясь, двигались по шумным улицам Пешта и Буды, кузина Его Величества пыталась понять, кем же теперь стала для семей Силадьи и Гуньяди: предательницей или заблудшей овечкой, которую ещё можно вернуть в стадо?

«Я порушила Матьяшу политическую игру, – думала Илона. – Он считал меня бесплодной, то есть подходящей для его планов, а я взяла и забеременела. Нет, это его определённо не обрадует. Но что он мне скажет? А что скажет тётя?» Вот почему во дворец ехать не хотелось и, кажется, никогда прежде Илону так не тяготило пребывание в этом королевском жилище, а роскошь, царившая там, даже раздражала.

Матьяш решил отделать внутренние покои дворца мрамором, причём красным, ведь красный цвет – королевский, да и вообще красивый, но теперь Илона думала: «Лучше б потратил деньги на войну с турками, чем на мрамор в угоду моде».

В моду всё больше входила Античность, поэтому красные мраморные украшения были словно позаимствованы из древности: колонны особой формы, крылатые львы у основания одной из лестниц, барельефы с полуобнажёнными фигурами, расположенные над дверными проёмами и на каминных полках.

Неаполитанская принцесса, на которой Матьяш собирался жениться, несомненно, оценила бы такие украшения, но Илона почему-то подумала: «Матьяш выбирает обстановку под вкус будущей жены или подбирает жену, подходящую к обстановке? Король ведь уже давно проявляет интерес к Италии и потихоньку украшает дворец, а жениться собрался только сейчас».

Конечно, кузина Его Величества понимала, что в действительности всё сложнее, и что жену выбирают не только сообразно личным интересам и склонностям. К примеру, ранее Матьяш был помолвлен с дочерью императора Фридриха, которая была ещё совсем девочка. О сердечной склонности там речи не шло – только о политике, но затем Матьяш повздорил с будущим тестем из-за австрийских земель, и свадьба расстроилась.

Так же могло закончиться и в нынешний раз, ведь Матьяш не очень ладил с итальянскими государствами, в том числе с Неаполем, где жила новая невеста. Италия побуждала венгерского монарха идти в крестовый поход на нехристей, но начинала жадничать, когда речь заходила о том, чтобы помочь войску деньгами. Это грозило привести к ссоре, о чём Илоне рассказывала Маргит и, помнится, добавила: «Нельзя воевать с турками, тратя лишь свои деньги. Крестовый поход – это очень и очень дорого».

Старшая сестра также говорила, что те крохи, которые Матьяш всё же получал из Италии, он тратил на что-то другое, а не на войну, из-за чего звучали обвинения в растратах, и вот теперь Илона думала: «Уж не на мрамор ли пошли деньги? Но что же мешало держать монеты в сундуках? Может, со временем и накопилась бы нужная сумма?»

Кузина Его Величества так увлеклась этими мыслями (которые, казалось бы, не были связаны с её нынешним положением), что даже не заметила, как оказалась в покоях у Эржебет.

– А! Вот и ты, моя девочка, – произнесла тётя, вставая навстречу младшей племяннице и беря её за руки.

Эржебет отвела Илону к пристенной лавке и заботливо усадила, а затем села рядом и с лёгкой укоризной спросила:

– Почему же ты меня не уведомила?

Илона поняла, что тётя не сердится, а тётя меж тем кивнула на Маргит, которой сесть не предложила:

– Она мне тоже ничего не сказала. Только от вашей матушки я и узнала новость.

– Я очень прошу меня простить, – наконец ответила Илона, но чувствовала себя не виноватой, а счастливой. – И мою сестру тоже простите. Она, наверное, думала, что я напишу вам, а я...

– ...А ты забыла, – покачала головой тётя.

Илона не забыла, а просто не стала слать письмо, но матушке Его Величества не собиралась в этом признаваться, как и самому королю.

Меж тем Эржебет решила удостоить старшую племянницу улыбкой:

– Маргит, что ты стоишь, будто и впрямь виновата? Присядь.

Та присела на лавку с другого бока от Илоны, а тётушка, всё так же улыбаясь, произнесла:

– Давайте-ка лучше обговорим, что же нам теперь делать.

– Мне кажется, тётя, мы можем только порадоваться за Илону, – осторожно ответила Маргит. – Больше делать нечего.

– Ну, это зависит от того, кто родится, – задумчиво сказала Эржебет. – Если родится девочка, то я и в самом деле порадуюсь, ведь она будет католичка – согласно брачному договору. А вот если родится мальчик, я буду уже не так рада, ведь родится некатолик.

Илона растерялась. Получалось, что Маргит ошиблась: заставить родню радоваться было не так просто. Сколько бы жена Дракулы ни светилась счастьем, её родители, тётя и кузен могли найти предлог для того, чтобы хмуриться, даже смирившись с происходящим.

– Но что же мы можем сделать, если брачный договор составлен именно так, а не иначе? В договоре написано, что сыновей Ладислава Дракулы следует крестить в вере их отца. Что мы можем? – продолжала возражать Маргит, а у Илоны, которую Эржебет по-прежнему держала за руки, никак не получалось собраться с мыслями.

– Мы можем попробовать переписать договор, – хитро сощурилась Эржебет и посмотрела на младшую племянницу. – Ведь для мальчика будет лучше, если он станет католиком. Разве не так?

Илона совсем растерялась. Даже язык занемел, но в итоге она произнесла:

– Тётушка, я думаю, ещё слишком рано об этом говорить, ведь мы не знаем, кто родится: мальчик или девочка. Конечно, я спрашивала повитуху о приметах, но она сказала, что приметы могут и не сбыться, поэтому лучше просто набраться терпения и подождать, пока всё выяснится само собой.