Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Едва они сели за стол, Андрей тут же вылил в себя первую рюмку, Степан осуждающе и с жалостью смотрел на молодого человека и, даже не притронувшись к своей рюмке, строго спросил:

– И сколько это будет продолжаться? Мочи нет смотреть на тебя! Может, уже хватит жалеть-то себя?

– Это я-то жалею? – опешил Елагин.

– А то как же, – кивнул Степан и, внимательно посмотрев на молодого человека, наставительно заметил: – Говорил тебе еще летом, забудь ее. Что изводишь-то себя?

– Ты про кого? – спросил Андрей, делая вид, что не понимает, о ком говорит Степан. Елагин вновь налил и вновь залпом выпил, даже не закусывая солеными огурцами, стоящими перед ним.

– Все ты понял, – буркнул Степан и добавил: – Пойми ты, Андрей, не отпустит ее князь от себя. Все дворовые болтают, что не надышится он на Грушеньку. Агафья сказывала, что у нее только драгоценностей одних почти на тридцать тыщ, оценщик на днях приезжал и каталог составлял. А Урусов-то все вокруг нее кругами ходит, да и не знает, как еще угодить. Даже сигары тайком курит, чтобы она не видела, потому что не по нраву ей это. Смирись! Тебе же легче будет!

– А может, сил нет забыть? – выпалил глухо, трагично Андрей, испепеляя безумным взором Степана. – Если день и ночь думаю о ней. О голубке-то синеокой. И о том, что этот мерзавец владеет ею!

– Андрей, ты как будто не слышишь меня, – произнес недовольно Степан. – Ты ж с Прошей обручен, так на нее и смотри! Что ты, как дурень, жизнь-то себе портишь?! – Степан замолчал, уже не зная, как заставить друга одуматься. – И это свое пьянство прекращай. Федор один без тебя совсем зашивается. Жалко парня.

– Федор – толковый парень, работящий, – вздохнув, заметил невольно Елагин, вновь выпив рюмку.

– Вот именно. Но тебя все равно ох как не хватает. Ты-то авторитет для мужиков, да и боятся тебя. А Федор еще совсем сосунок, с ним-то они и лясы поточить могут. Вчера, говорят, в Медведково поле не до конца скосили, да и бросили. Дак Федор даже заставить мужиков не смог доделать, плохо слушают-то его.

Елагин как-то безразлично пожал плечами, словно его это мало волновало.

– Слушай, Степан, я тут вот что подумал, – вдруг сказал Андрей, переводя мрачный затуманенный спиртным взор на Степана. – Ты ведь в Папино поедешь? Лошадей повезешь?

– Ну, – кивнул Степан, так и не желая пить самогон и мрачно осуждающе смотря на Андрея, который влил в себя очередную рюмку.

– Так ты у Рогожина, что охотой промышляет, купи мне ружье да патроны. Я денег тебе дам на это.

– Это еще зачем? – опешил Степан.

– Надо. На охоту пойду.

– На какую еще охоту?

– На дичь.

– Ты ж никогда на охоту не ходил.

– И что ж? Здесь не ходил, а на Кавказе еще как стрелял по лесам. Так привезешь мне ружье или нет? – вымолвил уже недовольно Андрей.

– Нет, – хмуро заметил Степан.

– Тогда я сам поеду в Москву и там куплю, – бросил с угрозой Андрей.

– Ты это чего удумал-то, Андрей? – выпалил тут же Степан и, схватив молодого человека за грудки, встряхнул его пару раз, пытаясь выбить из него дурь. – Неужто черное дело задумал?!

Елагин вперил в друга пьяный темный взор и оттолкнул Степана от себя.

– А что? Убью этого богатого пса, и дело с концом, – вымолвил Андрей тихо, напряженно, смотря на конюха ненормальным взглядом, в котором горела тьма. – Подкараулю, когда он один верхом поедет, и пристрелю.

– Ты что ж, вообще спятил? Даже думать не смей! – вымолвил так же тихо Степан. – Посадят тебя за то.

– Пусть докажут сначала, – зловеще процедил Елагин. – Знаю, как все так сделать, что в жизнь не найдут, кто этого фанфарона подстрелил.

– Что ты несешь, Андрей?! – прошептал в ужасе Степан. – Вовсе, что ли, от пьянки одурел! Где ж это видано, посреди бела дня в людей палить!

– Главное, освободится горлинка от него! И моей станет, – тихо и как-то мечтательно произнес Андрей.

– Да с чего ты взял, что она захочет с тобой быть? – спросил вдруг Степан, думая только о том, как остановить страшные мысли Елагина, которые могли вылиться в конкретные кровавые действия. – Она, может, и не захочет тебя. А ты уже грех на руки возьмешь!

Неприятные слова Степана вмиг резанули по кровоточащей душе Андрея, и он вновь быстро налил и залпом опрокинул спиртное в горло, стараясь даже не думать о том, что Грушенька не захочет по собственной воле отдаться ему. Ведь тогда, у реки, она не сильно сопротивлялась. Так отчего же теперь станет противиться, когда он скажет, что она непременно должна стать его женой?

– Захочет, – напряженно и трагично заметил Елагин. А потом как будто самому себе словно приговор вымолвил. – А не захочет, силой возьму! Только этого пса с дороги уберу и все!

– Андрей, – попытался что-то сказать Степан, но в этот момент в комнату постучались. Елагин что-то неразборчиво буркнул, и дверь отворилась. В комнату осторожно заглянула Проша.

– Андрей Прохорович, можно к вам? – спросила девушка, входя, и, увидев, что Андрей не один, вымолвила: – Ох, простите, я помешала…

– Нет, нет, Прасковья, проходи, – заметил громко Степан, вставая и думая о том, что было бы хорошо оставить Елагина наедине с Прошей. Вдруг что у них и выйдет сейчас, и, возможно, хоть это отвлечет Андрея от кровожадных мыслей. – Я ухожу уже.

– Уже? – удивился Елагин, устремив взор на друга, который направился к двери, не обращая внимания на вошедшую девушку, стоящую неподалеку.

– Дела у меня, – сказал Степан, открывая дверь. Елагин вдруг громко, напряженно спросил:

– Степан Алексеевич, так ты купишь то, что я просил?

– Сказал же, нет! – уже недовольно ответил Степан и наставительно добавил: – К тебе невеста пришла, ей займись. И хватит о всяких глупостях думать!

Без промедления направившись к выходу, Степан плотно закрыл дверь.

Андрей перевел уже довольно затуманенный спиртным взор на девушку, стоящую рядом, и холодно спросил:

– Выпьешь со мной?

– Как же не выпить. Конечно, выпью, Андрюшенька, – проворковала Проша и проворно заняла место Степана. Она схватила рюмку, к которой не притронулся Степан, и призывно улыбнулась Елагину, который в упор смотрел на нее.

– За что же будем пить? – спросила она. И Андрею ее вопрос показался до крайности глупым.

– За тебя и выпьем, – съехидничал он. Но девушка, не заметив иронии, наградила его любовным взглядом и быстро выпила, закусив огурцом. Андрей мрачным взором проследил за ней и, поморщившись от гадливости, невольно вымолвил: – Ну ты, Прасковья, даешь. Первый раз вижу, чтобы девица так умело самогон пила.

– Дак я ради тебя, яхонтовый, еще и не то могу, – проворковала Проша и призывно облизнула губы. Елагин откинулся на спинку стула, ощущая, что довольно опьянел. Отчего-то в его голову полезли гадкие, черные, злые мысли о том, что вот эта девка прямо из кожи вон лезет, чтобы угодить ему, а невозможная девица с фиолетовыми очами никогда даже и не пыталась угодить. Совсем заглушив в себе все человеческие и совестливые мысли, Андрей вдруг спросил:

– А раздеться можешь?

Проша замерла, и Елагин решил, что она обиделась на его унизительную фразу и сейчас непременно уйдет. Именно так и должна была поступить нормальная порядочная девушка, по его мнению. Но Прасковья кокетливо заулыбалась и начала проворно расстегивать на своей груди темную кофточку. Когда девушка медленно спустила ее со своих покатых полноватых плеч, Андрей уставился на ее большую грудь, прикрытую одной сорочкой и нахмурился сильнее. Она же, решив, что он недоволен тем, что она разделась не до конца, тут же спустила бретельки, обнажая себя до пояса. Она распрямила плечи, словно пытаясь поразить молодого человека своими внушительными достоинствами.

– Вам нравится? – спросила заискивающе Проша, не сводя страстного взора с широкоплечей фигуры Андрея, и вновь облизнула губы, видя, как он немигающим, каким-то странным взглядом в упор смотрит на ее обнаженную грудь.

Молодой человек не отрывал от нее взора. Грудь девушки была невозможно большой, тяжелыми грушами чуть свисая вниз. Большие темные соски располагались внизу, и Андрей вдруг подумал, что грудь Прасковьи лет через пять вообще вытянется и станет совсем некрасивой. Отчего-то в этот момент Андрей отчетливо вспомнил пикантные, упругие грудки Груши, которые были впору его широкой ладони. Нежные, желанные, манящие, их непременно хотелось не просто сжать в сильных руках, ощутить их упругость и полноту, а еще и целовать до одурения.

К тому же Груша никогда бы не разделась после его гадких слов. Она всегда обижалась на его скверные слова, а порой даже давала ему справедливые пощечины, показывая тем самым что унижать и оскорблять ее нельзя. И в тот раз, в глухом лесу, когда он снял ее с обрыва, Андрей сам расстегивал ее платье, и она ни разу не давала повода обращаться с собой гнусно или похабно. Если раньше Елагин еще задумывался о том, что Груша, возможно, могла оказаться холодной в интимных ласках, то после их упоительный сказочной близости у реки, точно знал, что она невозможно страстна в любовных играх, и лишь воспитание делало ее внешне спокойной и стеснительной. Это весьма нравилось Елагину и привлекало его неимоверно.

Проша же, похоже, совсем не стыдясь, выставляла свои прелести перед ним напоказ и явно ждала его одобрения. Елагин подумал, а что если сейчас он попытается овладеть Прасковьей, то может быть сможет хоть на пару часов избавиться от дурмана фиолетовых глаз. Оттого он в своей циничной манере добавил:

– Хочу обнять тебя…

Девушка вскочила на ноги и почти бросилась к молодому человеку на шею. Она притиснула свои большие теплые губы к его лицу, страстно целуя, и молодой человек, яростно обхватив ее талию руками, властно посадил девушку к себе на колени. Все произошло быстро. Уже через некоторое время Елагин ощутил, как его тело начало возбуждаться. И он, притиснув податливое тело Проши к себе, поволок ее на кровать. Закрыв глаза и в пьяном дурмане представляя, что целует и ласкает Грушу, он навалился на Прошу, разминая ее мягкое полноватое тело. Уже через полчаса после стремительного соития Елагин, чуть отстранившись от девушки, обессилено упал головой на подушку и мгновенно заснул.

Долго лежала Прасковья с открытыми глазами и мечтала о том, что вот теперь, после этого плотского акта любви, Елагин уж точно женится на ней. Он так жарко целовал ее и ласкал, что она отдалась ему со всей страстью, на которую была способна. Она старалась не думать о том, что Андрей был сильно пьян, как и всю последнюю неделю, и жалела только об одном, что еще два года назад потеряла девственность с одним кучером из соседней деревни, в которого была тогда влюблена. Девушка размышляла о том, что, если бы в эту ночь она отдала свою чистоту Елагину, он бы непременно оценил это. Она повернула лицо к спящему молодому человеку, рассматривая его приятное мужественное лицо. Андрей вдруг перевернулся набок, обнял подушку и пронзительно, с мукой в голосе прошептал:

– Грушенька, девочка моя…

Проша напряглась и тут же застыла от неприятного озноба, который пробежал по ее спине. Слова Елагина больно резанули по душе. Отвернувшись от молодого человека и уткнувшись в подушку, она тихо заплакала. И не заметила, как сморил сон.

Проснулась она неожиданно, уже на рассвете, оттого, что молодой человек, лежащий рядом, заворочался. Повернувшись к ней, Елагин невольно обнял ее и чуть притянул к себе, открыв глаза. Его взор, мутный и неосознанный, остановился на бледно-зеленых глазах Прасковьи с рыжими ресницами и бровями и ее темно-русых распущенных волосах. Он напрягся, и его взгляд изменился, став холодно-печальным. Елагин тут же вспомнил, что произошло ночью – в пьяном угаре он поддался на ласки Проши и овладел ею. Но Андрей с горечью отчетливо понимал, что особого желания не испытывал ни вчера вечером, ни сейчас.

– Доброе утро, Андрюша, – как-то чересчур ласково и зазывно проворковала девушка и приникла к его широкой груди.

Елагин проигнорировал ее слова и, тяжко выдохнув и быстро убрав ее руку, которая ласкала его плечо, встал на ноги. Медленно направившись к умывальнику и, ощущая, что голова раскалывается от чрезмерно выпитого спиртного, а на душе безумно гадко и пусто, он начал умываться холодной водой, стараясь прийти в себя.

– Ты бы, Прасковья, шла к себе, а то увидят тебя, – холодно заметил Андрей, бросив ей через плечо.

– И что, что увидят? – как-то нагло заметила она, приподнимаясь на локте.

– Неприлично это. Не женаты мы еще, – сказал наставительно Елагин, уже смывая мыло с лица и шеи.

– Конечно, если бы разлюбезная Грушка в вашей постели лежала, вы бы, Андрей Прохорович, наверняка не стали выгонять ее! – вдруг прошипела Проша злобно.

– Что? – опешил он и обернулся.

– А то, что знаю, о ком вы мечтаете! Слышала я все теперича ночью! – выплюнула она, заводясь и садясь на постели. – Но не полюбит она тебя никогда, потому как денег у тебя нет! И беден ты, словно мышь церковная.

– Что ты несешь?! – выпалил уже зло Елагин, осознавая, что все слова Проши – чистая правда.

– А то! Князь-то ее драгоценностями и подарками каждый день осыпает. Вот Грушка и рада-радешенька с ним быть, как же не любить-то ей князя. А с тобой она никогда не будет, ибо взять с тебя нечего!

– Замолчи! – проревел уже в бешенстве Елагин и, сжав кулаки, угрожающе приблизился к девушке. Лишь одна мысль о том, что Грушенька может полюбить князя и остаться с Урусовым, а не с ним, Андреем, мгновенно заполонила темным мраком его сознание. Все черные, кровожадные мысли, которые накануне кружили в его голове о том, чтобы убить Урусова, вмиг завладели сознанием. Нечто звериное проснулось в его существе, и он задрожал от дикого бешенства.

– А не замолчу! – выпалила нагло Проша. – Тебе-то Грушка только глазки строила да попользовалась тобой, так как нравится ей, когда за ней кто-нибудь увивается. А как выбирать, так она не дура, сразу разглядела, что с князем-то ей лучше во дворце жить! А на твои вздохи она тепереча смеясь смотрит!

Елагин, уже окончательно рассвирепев от слов Прасковьи, накинулся на нее и со всей силы наотмашь ударил по лицу. Она отлетела на его подушку, взвизгнув от боли. А молодой человек, окончательно потеряв разумные мысли, наклонился и вновь больно ударил ее в плечо. Хмельной дурман еще не выветрился из его головы, превратив Елагина в бесчувственное чудовище с дикими животными инстинктами.

Проша закричала от ужаса и боли, закрываясь от него руками и боясь, что он снова ударит. Уже через минуту в комнату влетел Федор, комната которого находилась по соседству, и округлившимися глазами увидел, как Елагин в очередной раз поднял руку. Федор подскочил к Андрею и схватил его за плечо, оттащив от Проши. В этот миг в комнату ворвались еще два мужика, и только с их помощью удалось скрутить Елагина и оттащить от кровати.

– Вы что, Андрей Прохорович?! Что вы делаете?! – возмутился один из мужиков. Проша, скуля и прижимая ладонь к опухшей губе, из которой текла кровь, вновь села на постели, не понимая, отчего Елагин вдруг, словно зверь, набросился на нее. Чувствуя, что ее плечо дико болит от мощного удара его кулака, она несчастно смотрела на Андрея, которого с силой удерживали трое мужиков, чтобы он вновь не кинулся на нее.

– Пусть убирается из моей комнаты, потаскуха! Иначе пришибу ее насмерть! – выпалил с угрозой в голосе Елагин. После его слов девушка сжалось всем телом и медленно слезла с кровати. Оглядываясь на невменяемого Андрея, она, всхлипывая, подобрала свою одежду и понуро поплелась к двери.

Войдя в просторный зал Большого Петровского театра под руку с Константином Николаевичем, Груша почувствовала, как взгляды изысканной московской публики устремились в их сторону.

Урусов, одетый в белый сюртук с бриллиантовыми пуговицами, в белый расшитый золотом жилет, белоснежную рубашку и черные брюки, медленно прошел со своей спутницей в центр залы и остановился около окна. Константин – высокий, статный, невозможно красивый, со светлыми волосами, темными бровями, высокими скулами и серебристыми глазами – вызвал у многих женщин благоговейный трепет.

На Груше было бархатное платье цвета граната, белые перчатки и рубиновый гарнитур, состоящий из шикарного колье, длинных каплеобразных серег, а также браслета. Женщины с недовольством, а мужчины с повышенным интересом рассматривали невообразимо красивую крепостную, более похожую на ведьму, чем на простую женщину. Ее прекрасное лицо, светло-медовые длинные волосы, совершенная фигура в открытом дорогом платье и чарующие глаза ярко-аметистового цвета казались не произведением Всевышнего, а даром нечистого. Но вся эта враждебно настроенная и завистливая публика не могла не признать того, что Урусов и Груша составляли великолепную пару, внешне невероятно подходящую друг другу по красоте и грации.

Не прошло и четверти часа, как к Урусову приблизились двое: молодой невысокий мужчина и усатый стареющий щеголь.

– Добрый вечер, князь, – галантно поздоровался молодой дворянин и впился алчным взглядом в Грушу. – Вы представите нам свою спутницу?

Девушка, увидев темный неприятный взор невысокого незнакомца, опустила глаза и сильнее прижалась к Константину.

– Здравствуйте, господа, Аграфена Сергеевна, моя… – Урусов немого замялся и уверенно добавил: – Моя знакомая.

– Граф Михаил Иванович Безбородко и господин Макаров, – холодно представил Урусов мужчин Груше.

– Я очень впечатлен вашей несравненной красотой, Аграфена Сергеевна! – пафосно произнес Безбородко и нагло пробежался глазами по низкому декольте девушки. – Позвольте ручку?

Груша протянула ладонь для поцелуя и на мгновение подняла глаза на графа. Увидев его темный горящий взгляд, девушка снова потупилась. Однако девушка вдруг подумала, отчего она чувствует себя в чем-то виноватой? Вот, например, Константин совсем не ощущает себя скованным. Почему же она должна чего-то бояться? Она подняла голову и открыто посмотрела на двух мужчин, которые стояли напротив. Заметив, что девушка стала более непосредственной и перестала скромничать, граф уже более оживленно стал вести разговор. Спустя десять минут Урусов, отчетливо почувствовав нескрываемый интерес к Груше со стороны мужчин, увел девушку в ложу.

– Не дрожи так, душа моя, – сказал ласково Константин, усаживая ее в кресло, и, наклонившись к ней, продолжил: – Я думаю, что нас более не побеспокоят.

Урусов знал, что не каждый осмелится приблизиться к ним, ибо Константин, приведя с собой в театр крепостную девушку, шокировал многих, вызвав нескрываемое осуждение в среде знатной публики.

Поздно вечером они возвратились во дворец на Тверскую улицу. Большой мрачный особняк с величественными колоннами и широкой мраморной лестницей показался Груше воплощением некоего зла. Безысходность судьбы, которую чувствовала девушка, не давала ей расслабиться ни на минуту. Она медленно поднялась вслед за Константином по большой лестнице наверх, а затем и в будуар. Устало присев за туалетный столик, она начала распускать волосы. Балет с трогательным названием «Жизель», который девушка просмотрела на одном дыхании, наводил на нее горестные и мрачные думы.

– Все-таки надо было надеть что-нибудь поскромнее, – произнесла она, вздохнув.

– Ты была восхитительна, как и всегда, – ответил князь, довольно улыбаясь, вспомнив взгляды мужчин, полные нескрываемого вожделения. – Похожа на царицу, среди этой толпы бледных дамочек в черных платьях. А самое главное, что ты была со мной. Пусть все лопнут от зависти!

– Мне неприятны ваши слова, Константин Николаевич, – взъерошилась Груша и, обернувшись, недовольно посмотрела на него. Урусов, сняв сюртук, принялся расстегивать жилет.

– Что ж я поделаю, если ты по праву моя? И я этому очень рад! – докончил Константин, нагло ухмыляясь. Груша отвернулась и, поджав от унижения губы, начала нервно стягивать перчатки. Слезы в который раз за этот вечер навернулись на ее глаза. Неожиданно она услышала, как князь взял аккорд на гитаре и тихо проникновенно запел:

 
Зацелуй меня до смерти,
От тебя и смерть мила!
Не на горе, а на радость
Нам от Бога жизнь дана!
Зацелуй меня до смерти,
От тебя и смерть мила!
 
 
Без любви мне жизнь не в радость,
Без объятий нет любви.
Я изведал жизни сладость,
Я узнал весь жар в крови.
Зацелуй меня до смерти,
От тебя и смерть мила!
 

Он медленно подошел к ней, не прекращая петь и аккомпанировать себе. Его отражение с перекинутой через плечо лентой от гитары, показалось в зеркале за спиной Груши. Лаская горящим взором девушку, которая сидела перед ним, Урусов продолжал петь все с большим вдохновением:

 
Обойми же меня сильнее,
В поцелуй уста ты слей.
Грудь на грудь мою смелее,
Жара чувства не жалей
Зацелуй меня до смерти,
От тебя и смерть мила!
Ты не медли, в наслажденьи
Я мгновения ловлю.
Зацелуй меня до смерти,
И я смерть благословлю…
 

На следующее утро князь проснулся от раннего дребезжащего звонка в парадной. Он приподнялся и недовольно взглянул на золотые часы, которые стояли на комоде.

– Еще и восьми нет, кто это пожаловал в такую рань? – пробурчал он и снова откинулся на подушку. Притянув Грушу поближе к своему теплому телу, он немного поласкал ее ягодицы, которые оказались под рукой, и снова закрыл глаза.

Однако заснуть ему не удалось. Лакей заглянул в спальню через пять минут и доложил, что в парадной князя дожидается некий важный господин. Ругаясь и сонно зевая, Урусов натянул брюки и домашний халат.

Груша, окончательно проснувшись, наблюдала, как за Константином закрылась дверь.

Она посмотрела на смятую подушку, на которой минуту назад лежала русая голова Урусова, и вдруг подумала, отчего она не может влюбиться в князя? Ведь он прекрасен, мужественен, великолепен, неотразим? Отчего ее мысли постоянно возвращаются к этому холодному и мрачному Андрею, которого нельзя даже назвать красивым. Да, Елагин был хорошо сложен, высок, широк в плечах, но ему недоставало утонченности и эффектности князя. Груша невольно сравнила Андрея и Константина. Если князь более походил на великолепного породистого скакуна, то Андрей смахивал на тяжеловоза с мощным крупом и сильными ногами. Это сравнение с конями вызвало на лице девушки невольную трагичную улыбку.

Константин спустился вниз и, распахнув дубовую дверь в кабинет, вошел. Человек в черном костюме обернулся, и князь узнал графа Безбородко.

– Доброе утро, князь, – начал гость, оборачиваясь к вошедшему Урусову. – Надеюсь, не разбудил вас?

– Разбудили, – сказал Урусов, поморщившись.

– Мне бы ваши заботы, – произнес Михаил Иванович с какой-то странной интонацией. – Я бы и весь день не вылезал из кровати.

Константин ровным счетом ничего не понял из того, что сказал граф.

– По какому вы делу, Михаил Иванович? – спросил недовольно Урусов, пытаясь поскорее закончить разговор и вернуться в спальню. Голова раскалывалась от выпитого вчера вина, и он хотел еще немного подремать.

– Ах, как изволите, мой драгоценный князь, – заискивающе начал граф Михаил. – Давайте сразу к делу.

– Я слушаю, – уже нервно бросил Константин и стал постукивать кончиком туфли об пол.

– Я бы хотел купить одну из ваших крепостных, – заявил Безбородко как-то слащаво.

– Крепостную? У вас что, своих мало?

– Вы меня, наверное, не поняли. Речь идет о необычной крепостной. Ибо она так красива и обворожительна, что ее вряд ли можно назвать обычной крепостной. Вчера вы были с ней в театре. Мне она весьма понравилась. Так вот, драгоценный Константин Николаевич, я хочу сделать вам выгодное предложение – как только вам разонравится эта прелестница, я бы с удовольствием купил ее. И заплачу, сколько скажете.

– О чем вы говорите? – переспросил Константин спросонья. До него не сразу дошел смысл слов графа.

– Я говорю об Аграфене Сергеевне, – пояснил Безбородко и вульгарно облизнул пухлые губы. – Едва эта юная фея вам наскучит, дайте мне знать, я дам вам за нее хорошую цену…

– Пойдите вон, сударь! – крик Урусова раздался с такой силой, что едва не вылетели стекла.

Граф опешил и замолчал.

– Вы слышали? Прочь из моего дома! – процедил Константин уже тише.

– Но я хотел лишь заключить сделку, – начал граф. – Однако вижу, что вы не в духе, князь. Возможно, я зайду как-нибудь в другой раз.

– В другой раз я с удовольствием пристрелю вас, – прошипел Урусов и, увидев, как на лице Безбородко отразился испуг, угрожающе добавил: – Если вы еще раз заведете этот разговор. И более не смейте переступать порог моего дома!

Константин резко развернулся и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

– Представляешь, этот мерзавец, хотел купить тебя! – вспомнил Константин немого позже в спальне, обнимая Грушу. Сон совсем выветрился из Урусова после разговора с Безбородко.

– И что в этом странного? – спросила Груша и, приподнявшись на локте, посмотрела на князя. – Я крепостная, а это как вещь, которую можно купить, продать, обменять.

– Почему ты так говоришь? – возмутился Константин и внимательно посмотрел на девушку.

– А разве вы, Константин Николаевич, со мной не так обращаетесь? – горько усмехнулась Груша и встала с кровати. Накинув брошенный на стул пеньюар, она подошла к трельяжу. Урусов, приподнявшись на локте, внимательно следил за каждым ее движением.

– Как ты можешь сравнивать меня с недалекими помещиками, которые унижают своих крепостных? – недовольно вымолвил Константин.

– Вы захотели меня и получили. И вас не интересовало мое мнение по этому поводу…

– Я ни разу не обидел тебя, – глухо вымолвил он.

– А моя няня? Вы, видимо, позабыли, Константин Николаевич, как наказывали ее на конюшне? А меня заставляли стоять голой в вашей спальне.

– Это было подло, согласен, – сказал, нахмурившись, Урусов. – Но за это я попросил у тебя прощения.

– А три месяца назад, насколько я помню, вы обещали мне вольную, а затем отступились от своих слов.

– Про вольную забудь, я тебе уже говорил, – заявил Константин и снова упал на подушку. Разговор начал принимать какой-то неприятный оборот, который совсем не нравился князю.

– Вот про это я и говорю, – заключила Груша, заколов светлый локон на макушке. – Я лишь вещь, с которой можно сделать все, что заблагорассудится господину.

– Прекрати! – гневно взорвался Урусов. Терпение его лопнуло, и он вскочил с постели. Накинув халат, он направился к двери. – Положительно, сегодня все хотят вывести меня из равновесия.

Звук захлопнувшейся за князем двери заставил Грушу задуматься – а не пора ли все это закончить? Сколько можно жить этой грязной, развратной жизнью. С некоторых пор в ее голову стала закрадываться мысль о том, что князь, возможно, еще не скоро отпустит ее от себя. И вся эта порочная связь вообще не должна была случиться.