Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Часть вторая. Гувернантка

 
Страсть к тебе порвала одеяние роз,
В аромате твоем есть дыхание роз.
Ты нежна, блестки пота на шелковой коже
Как роса в чудный миг раскрывания роз.
 

О. Хайям

Санкт-Петербург, особняк Невинских,

1796 год, Апрель, 26

Михаил закончил писать письмо и, удовлетворенно прочитав последнее изречение, которое вывело его перо, поставил внизу листа витиеватую роспись. Он знал, что вошедшая женщина стоит перед ним, почтительно ожидая, когда он освободится. Отложив письмо в сторону, Невинский наконец соизволил поднять глаза на незнакомку, которая вошла в кабинет чуть ранее. Его взгляд наткнулся на изящные кисти рук с длинными пальцами на фоне темно-серого неприглядного платья из грубого и дешевого сукна. Потом он окинул взглядом изящную, тонкую талию, выпуклость груди, хрупкие плечи и белый строгий воротничок, завершающий наряд женщины. Ее изящная фигура сразу же вызвала мужской интерес, так как Невинскому весьма нравились стройные женщины.

Взор Михаила проследовал по округлому подбородку, пухлой верхней губе, прямому носику, нежному изгибу темных бровей и остановился на больших, печальных, с поволокою грусти очах незнакомки. Глаза девушки имели невероятно яркий синий цвет радужки и как будто сияли изнутри. Темные волосы ее были собраны сзади в простую прическу, открывая прелестное бледное лицо со смущенным и встревоженным выражением. Девушка была очень молода, лет двадцати или немногим более, и имела рост чуть выше среднего. Лицо незнакомки на миг показалось ему знакомым, но он тут же утвердился в мысли, что никогда ранее не видал эту девицу.

Невинский не любил красивых женщин. Однако перед ним стояла именно красавица. Он чуть нахмурился и, откинувшись в кресле, прищурил глаза. Да, девушка была бедно и дурно одета, но все же ее прекрасное молодое лицо, изящный стан, взгляд невероятно притягательных глаз невольно приковывали взор, вызывая желание рассмотреть ее более тщательно.

Михаил опасался и избегал прелестных женщин, считая их ветреными и пустоголовыми, непригодными для себя. И виной тому была одна неприятная история, произошедшая с ним еще в молодости, после которой Невинский окончательно утвердился в мысли, что все красивые женщины непостоянны, жадны до денег и беспечны. Будучи в Лондоне, девятнадцати лет от роду, он имел любовницу, красивую рыжую танцовщицу. Он был почти влюблен в нее, но однажды застал в ее будуаре другого мужчину. Невинский немедля прервал связь с этой коварной рыжей прелестницей и уже более не дерзал иметь отношения с красавицами. Покойная жена Михаила, Надежда Ильинична, была привлекательной и приятной, не более. И Невинского это вполне устраивало. Он относился к жене с почтением и каким-то дружелюбным равнодушием. Он любил ее тихой любовью, без страстей и находил в этом удовольствие. Его жизнь и поступки всегда были неторопливы и обдуманны.

Оттого первое впечатление от девицы, стоящей перед ним, было не в ее пользу. Он знал, что она намеревалась просить место гувернантки его детей, так доложил несколькими минутами ранее Прокоп. Однако, еще даже не выслушав, Невинский сделал первый вывод о том, что девица слишком красива для прислуги и тот, кто возьмет ее в свой дом на службу, совершит ошибку.

Она же стояла тихо и как-то несчастно смотрела ему прямо в лицо. Ее глаза невероятного синего цвета с темными густыми ресницами с каждым мигом смущали Михаила все сильнее и сильнее. Взор девушки-женщины был невозможно печальным, будто вмещал всю боль мира. Он видел, что она тоже смущена тем строгим цепким взглядом, которым он смотрел на нее. Но ему было все равно. Вновь на краткое мгновение Михаилу показалось, что он уже видал эту девицу когда-то, но тут же эти мысли вылетели из головы. Наконец он решил заговорить с ней.

– Так, сударыня. Я так понял, вы прибыли по объявлению, – заметил Невинский.

– Да, сударь, – кивнула Маша, ответив ему по-русски с сильным акцентом.

Ее голос, какой-то обволакивающий, мелодичный и приятный, окончательно утвердил Невинского в мысли, что она совершенно не подходит на место гувернантки в его доме. Но из вежливости Михаил решил поговорить с девушкой, а не решительно отказать ей от места.

– Как ваше имя?

– Мари-Жанна де Блон, – ответила Маша по-русски через силу, вновь изобразив в своей речи сильный акцент. – Я француженка. И недавно приехала в Россию.

Ее уловка сработала, Невинский сел прямо в кресле и заметил:

– Вы можете говорить по-французски. Я хорошо знаю ваш язык. Присядьте.

Он указал рукой на кресло, которое стояло напротив. Девушка сделала пару плавных движений-шагов и изящно села в кресло. Невинский нахмурился сильнее, отметив невероятную врожденную грацию и плавность ее движений. Когда она вновь подняла на него глаза и сложила свои тонкие руки на коленях, обтянутых серым платьем, он прокашлялся.

– Мы нуждаемся в гувернантке для девочки пяти лет и мальчика тринадцати, – продолжил важно Невинский по-французски, не спуская с нее настойчивого взгляда. – Нужно обучать детей французскому языку, риторике и арифметике. Так же географии, этикету, поведению в обществе, танцам.

– Я надеюсь, что смогу научить ваших детей арифметике, этикету и танцам. А французский мой родной язык, – быстро произнесла Маша также по-французски и заискивающе улыбнулась одними кончиками губ. Девушка изучала лицо мужчины, и ее не покидало странное чувство, что она уже где-то видела этого мужчину, но никак не могла вспомнить где.

Михаил замер, отметив, как улыбка преобразила и без того прекрасное лицо Мари-Жанны, сделав его одухотворенным и милым одновременно. Понимая, что ему нравится смотреть на нее, в следующий миг он поймал себя на мысли о том, что француженка опасна для него. В его голове возникло навязчивое желание немедленно выгнать ее из кабинета. Но железной волей он пресек свои странные хаотичные мысли относительно этой девицы. Ведь, в конце концов, она не была виновата в сомнениях, которые вихрем проносились в его голове.

– У вас есть рекомендации? – спросил он, приподнимая бровь.

– К сожалению, нет. По приезде в Петербург все мои рекомендательные письма были украдены цыганами, так же, как и деньги.

– Это весьма прискорбно. Могу я узнать имя владельца дома, где вы до этого служили?

– Последний раз я служила в Льеже, у местного вельможи, господина де Моришардье. Вы вряд ли его знаете, – не раздумывая солгала Маша, и ее пальчики нервно затеребили ткань платья. Всеми силами она старалась не показать своего волнения, но ей это плохо удавалось.

– Как давно вы служите гувернанткой?

– Пару лет…

– Так мало? – нахмурился Невинский и еще раз пробежался взглядом по девушке, отмечая, что на вид ей не более двадцати лет, и вряд ли она служила гувернанткой более того срока, что назвала.

– Сударь, вы беспокоитесь, что у меня недостаточно опыта? – пролепетала она, окидывая его ярким сапфировым взором.

– Мне так думается, – буркнул он и невольно смутился от прелести ее глаз.

– О, вам не стоит беспокоиться об этом, Михаил Александрович. Я смогу обучить ваших детей письму и чтению на французском и немецком, а также арифметике. Эти науки я знаю в совершенстве. Правда, географию знаю весьма мало. Но обучать детей этикету, риторике, навыкам рисования, игре на клавесине мне не составит труда.

– Вы сами умеете рисовать? – ехидно, холодно осведомился Михаил.

– Да. Я брала уроки рисования у известного в Петер… – она осеклась, – вернее, я хотела сказать у известного в Париже мастера, месье Лотерье, – придумав, добавила Маша.

Смотря на ее нежное лицо, на котором читались неуверенность и крайнее желание угодить, Невинский размышлял о том, как тактичнее отказать ей от места. Ему совершенно не нравились ее прелести, ее молодость, ее мелодичный голосок, все это вызывало у него раздражение и даже некую неприязнь.

– Мне доложили, что вы приехали с дитем, – заметил он.

– Да, это мой сын, – сказала тихо Маша.

– Вы замужем?

Маша была готова к этому опасному вопросу и потому сразу же вымолвила заготовленный заранее ответ:

– Я вдова, вот уже почти пять лет.

Михаил очень пристально и изучающе посмотрел на мадам де Блон, пытаясь сосчитать, сколько на самом деле ей лет, и понимая, что ранее шестнадцати она не могла выйти замуж. Тогда ей было от силы лет двадцать или двадцать два года. Размышляя над этим, Невинский подумал о том, что такой прелестнице, как она, да еще и незамужней, совсем не место в его доме. Покладистость, манкость сирены и изящество сквозило в каждом ее движении и жесте, вызывая у него какое-то странное, не присущее ему смущение и волнение. В глубине души Михаил дико боялся влюбиться в кого бы то ни было, а эта темноволосая девица была более похожа на соблазнительницу, даже в этом своем убогом платье, чем на гувернантку. Все эти мысли окончательно привели Невинского в замешательство. И он с прискорбием отметил, что дышит как-то неровно. Понимая, что виной этому эта молодая девица с колдовскими глазами, он выпрямил плечи и принял решение.

– Извините, мадам, но вы нам не подходите, – произнес он жестко.

Маша испуганно сжалась всем телом. Сколько раз она слышала от надменных богатых господ эту фразу за последний месяц? Приехав из Москвы в Петербург, она надеялась, что в столице ей будет легче найти работу. Однако уже месяц не могла найти службу ни в одном месте. А тех немногих денег, которые заплатили ей родственники господина Буланже, больше не было. Машенька подняла на хозяина дома глаза и произнесла:

– Но почему? Из-за ребенка?

Невинский хотел сказать да, и не только из-за этого. Но все же не решился бросить ей прямо в лицо все свои сомнения. Потому уклончиво ответил:

– Вы не знаете географии в совершенстве, как ранее сказали, и вряд ли вы сможете обучать танцам…

– Простите, сударь, но вы ошибаетесь, – заметила Маша порывисто. – Я очень хорошо танцую и смогу обучить ваших детей искусно двигаться и выполнять нужные па. А географию я немного знаю. И, если у вас в доме найдутся необходимые книги, наберу нужные знания из них. Это не займет много времени.

– К тому же вы слишком молоды для гувернантки, – продолжил он, недовольно глядя в ее прелестное лицо с тонкими чертами.

– Неужели вы считаете, что молодость – порок для гувернантки? – почтительно, но настойчиво спросила она.

– Да, считаю, – пробубнил Михаил, не спуская взора с взволнованных больших глаз девушки. – Было бы идеально иметь в своем доме мужчину-гувернера, невзрачного и пожилого… – добавил он, как будто уже обращаясь к себе.

– Милостивый государь, позвольте мне хотя бы попробовать.

– Нет. Я уже вам сказал, мадам, вы не подходите на место гувернантки. Не настаивайте. У вас нет рекомендаций. Вы только недавно в России. А может, вы воровка? Или убийца? Я вижу вас первый раз. Войдите в мое положение. Я не могу положиться на вас и подвергнуть опасности своих детей!

И тут Михаил увидел, как ее глаза стали влажными от слез. Она с молчаливой мольбой смотрела на него, нервно кусая пухлые губы. Он опешил, не ожидая, что эта решительная и настойчивая девушка, которая минуту назад с горячностью отстаивала свое право служить в его доме, вдруг заплачет. Но в ее глазах стояли прозрачные капли, которые вот-вот должны были пролиться. Весь поток холодных нравоучительных слов, который он приготовил, застыл у Невинского в горле.

– Прошу вас, сударь. Позвольте мне остаться в вашем доме, – произнесла она с надрывом невозможно притягательным мелодичным голосом. – Если я не подхожу в качестве гувернантки, я могу служить горничной или на кухне. Мне некуда идти. Я готова служить за еду и кров. Уже более месяца я не могу найти службу. Мой сын голоден какой уж день, и я в отчаянии. Сжальтесь…

Это слово – сжальтесь, произнесенное трагичным тоном, как колоколом зазвенело в его ушах. Невинский не мог оторвать от нее взора. Огромные влажные глаза необычайного синего цвета завораживали его. Они были не голубые, а именно синие, словно море в ясную погоду. Что-то дрогнуло в его сердце, и он почувствовал, что обязанность христианина – самое малое, пожалеть эту девушку. Она казалась такой несчастной. Он понял, что первоначальная бравада и смелость были лишь прикрытием ее страданий.

– Даже не знаю, что с вами делать, мадам, – тихо произнес он, не в силах сказать жесткие слова и прогнать ее.

Не отрывая взора, он странно смотрел на нее, и Маша отметила, что он напряженно о чем-то размышляет. Спустя пару минут, тяжело вздохнув, Михаил четко и властно заявил:

– Тогда поступим так. Вы со своим сыном сейчас отправитесь на кухню. Я велю Прасковье накормить вас. А сам пока закончу с бумагами. Ближе к вечеру я приглашу вас снова, и мы более подробно переговорим о ваших знаниях. Я сам проэкзаменую вас в арифметике, географии и риторике. Если вы выдержите испытания, так и быть, я возьму вас на службу. Все, ступайте. Мне надо срочно дописать важные письма.

– О, благодарю вас, Михаил Александрович! – воскликнула Маша и как-то подалась к нему всем телом. – Вы так добры ко мне!

Она хотела сказать что-то еще в благодарность. Но Невинский как будто испугался ее порыва и, схватив колокольчик, сильно позвонил.

Маша быстро остыла и, словно опомнившись, замолчала. Уже через минуту в кабинет вошел дворецкий и, поклонившись, спросил:

– Чего изволите, барин?

– Проводи мадам де Блон и ее сына к Прасковье. Пусть накормит их… – Михаил замялся, а потом добавил: – Позже я снова поговорю с нею.

– Слушаюсь.

Лакей провел Машу и Андрея на усадебную кухню, которая находилась в правом крыле. Оставив свой саквояж в парадной, Машенька, держа за руку сына, вошла в просторную кухню и нерешительно остановилась на пороге. Прокоп громко передал распоряжение Невинского накормить мадам и ее сына и исчез за дверью. Прасковья, нанятая кухаркой, полная пожилая женщина, стояла у плиты, помешивая жаркое, придирчиво оглядев девушку и мальчика, медленно отложив ложку, вытерла руки и важно заметила:

– Так это вы новая гувернантка? Здрасте.

– Добрый день, – почтительно ответила Машенька и сделала пару шагов, проходя в кухню. Четверо служанок, которые были в это время на кухне внимательно осмотрели ее и отвернулись, продолжая делать свою работу, а кухарка велела:

– Пройдите, мамзель, соберу вам на стол.

Маша кивнула и прошла на указанное Прасковьей место. Андрей тоже сел рядом.

– Меня зовут Мари де Блон. А это мой сын Андрей, – представилась она по-русски, вытягивая сильный акцент. Кухарка вновь оглядела их и заметила:

– Что-то вид у вас больно жалкий. Сейчас накормлю вас, а то больно худые оба, кожа да кости.

Горячие наваристые щи, вкусная гречневая каша с солеными грибами и брусничный морс показались Маше небесной манной. Она так давно не ела нормальную вкусную еду, что все, что поставила на стол для них Прасковья Дмитриевна, показалось ей чудесным и невероятно вкусным.

Спустя полчаса Андрей доедал уже третий жирный блин, уминая его за обе щеки. Прасковья сидела напротив него и, подперев щеку рукой, с жалостью и нежностью смотрела на худенького, истощавшего мальчика.

– Бедный ты мой, оголодал вовсе, – заметила кухарка, подвигая к Андрею миску с вареньем. – На-ка, попробуй с вареньицем малиновым. Вкусно, так? В-о-от. Бабка Прасковья дурного не советует.

– Очень вкусно, – с набитым едой ртом пробубнил мальчик на хорошем русском, вновь набивая рот. Маша с укором посмотрела на сына. Кухарка удивленно заметила:

– Как ты хорошо по-нашему балакаешь, не скажешь, что ты хранцуз.

– Крестный его был русский, – пояснила Маша по-русски, пытаясь придать своему голосу акцент.

– А, ну ясно. А ты, кушай, кушай, пострел, – кивнула довольно кухарка и взглянула на Машу, которая тихо сидела на лавке. – А вы, мамзель, уже откушали?

– Да, благодарю, Прасковья Дмитриевна.

Кухарка с сомнением посмотрела на молодую женщину и, фыркнув, отошла к плите. Маша вздохнула, вновь укоризненно взглянув на шестилетнего сына и понимая, что все разговоры с ним о том, что он должен изображать француза и акцент, вылетели из головы мальчика, едва он забылся от сытой и вкусной еды.

Как обещал Невинский, Машу вновь пригласили в кабинет хозяина дома спустя два часа. Едва она вошла, она отметила, что Михаил Александрович стоит у большого глобуса, который появился на его столе.

– А, сударыня, прошу, пройдите, – велел он по-русски, когда она перешагнула порог кабинета. Маша приблизилась к нему и поблагодарила по-французски:

– Благодарю вас за приют и за обед.

– Говорите, пожалуйста, по-русски, мадам де Блон, – заметил недовольно Невинский. – Если хотите остаться в моем доме, вы должны изучить наш язык, иначе вам будет трудно общаться и понимать моих детей. Вы поняли, что я сказал?

– Да, я понимаю по-русски хорошо. Но говорю плохо. Я постараюсь как можно скорее выучить ваш язык, – почтительно ответила Маша по-русски, изображая акцент. Ее слова явно понравились Невинскому, он даже позволил себе холодно улыбнуться.

– Так, приступим. Я буду задавать вам вопросы, а вы, будьте добры, отвечайте.

Михаил начал экзаменовать ее, задавая разные вопросы на тему географии. К большому сожалению девушки, на большую часть она не смогла ответить. И неплохо разбиралась лишь в том, что касалось России и Европы. Уже через двадцать минут Невинский понял, что ее знания оставляют желать лучшего.

– Как же, вы не знаете, где находятся Гималаи? – спросил он тоном инквизитора, задав очередной вопрос.

Машенька как-то несчастно смотрела на него синими озерами глаз и нервно кусала губы, пытаясь найти нужный ответ. Вновь опустив взор на глобус, она попыталась найти эти злосчастные Гималаи, но у нее ничего не выходило. Отчего-то в этот миг Невинскому, стоящему всего в двух шагах от девушки и не спускающему с нее напряженного пытливого взора, захотелось одновременно утешить ее и в то же самое время указать на то, что географию она совершенно не знает.

– Довольно, – вымолвил он недовольно и чуть отошел от нее.

Немедля повернувшись в его сторону, Машенька напряженно посмотрела на высокую поджарую фигуру Невинского, боясь услышать его решение. Она почти инстинктивно ощущала, что не прошла этот экзамен, и предполагала, что сейчас Михаил Александрович откажет ей в службе. Однако, к ее удивлению, он через миг обернулся и, смерив ее пристальным внимательным взглядом, сдержанно сказал:

– Я думаю, мадам де Блон, вы можете служить в моем доме.

Опешив от его слов, Машенька просветлела лицом и, радужно улыбнувшись Невинскому, порывисто воскликнула:

– О, благодарю вас!

– Тем не менее есть ряд условий для того, чтобы вы могли остаться в гувернантках.

– Да, я слушаю, – почтительно вымолвила она, стиснув ладони и немного успокоившись.

Невинский отошел к столу. Выдержав долгую паузу и устремив на нее серый пронзительный взор, сказал:

– Прежде всего вы должны как можно скорее научиться говорить по-русски. Я хочу, чтобы мои дети общались с вами не только на французском, но и на родном языке.

– Да, конечно, – пролепетала Машенька, вновь изобразив сильный акцент.

– Не перебивайте. Я еще не закончил.

– Простите…

– Также вы должны выучить все необходимые разделы по географии. Ваши знания весьма посредственны. Я назову вам пару дюжин книг, которые вы должны будете проштудировать. Все они есть в домашней библиотеке. Даю вам на их изучение месяц. Потом я сам проэкзаменую вас. И, возможно, после этого допущу вас к обучению моих детей географии.

– Хорошо, – кивнула Маша, понимая, что, в отличие от русского языка, это задание было для нее довольно сложным и явно могло потребовать больших усилий. Но она была готова к этому, только бы остаться в этом большом, теплом и богатом доме.

– Вы должны придерживаться четкого расписания дня, – важно продолжал Невинский. – И учить этому детей, поскольку мне не нравится, когда в доме нет порядка. Все должно быть по часам.

– Да, я понимаю, – кивнула она.

– То, что вы умеете музицировать и рисуете, делает вам честь. Я думаю, игре на клавесине стоит учить только Наташу, это моя младшая дочь. А Колю, пожалуй, рисованию. Но это мы еще обсудим позже.

– Как скажете, Михаил Александрович.

– Теперь ступайте к Прокопу. Я дал ему на ваш счет указания. Он покажет комнату, где вы можете жить со своим сыном. Завтра я жду вас здесь, в моем кабинете до завтрака. Я дам вам более точные указания. Вы свободны.

Маша молчаливо кивнула, сделала реверанс и быстро покинула кабинет.

На следующее утро она проснулась в мягкой постели от трелей птиц за окном. Открыв глаза, она вспомнила все произошедшее вчера и то, как Невинский разрешил ей служить в его доме, хотя изначально она видела, что он не хотел оставлять ее. Не желая опоздать на службу в свой первый день, Маша встала с постели и подошла к кувшину с водой для умывания, который стоял в небольшом тазу на туалетном столике.

Еще вчера, около девяти вечера, узнав от Прасковьи, где находятся усадебные бани для прислуги, Маша с Андреем сходили туда. Они с удовольствием вымылись в теплой воде, которая еще оставалась в парилке в это время, и впервые за долгое время ощутили себя чистыми и довольными. Оттого сейчас, откинув за спину длинные густые пряди, высохших за ночь волос, Машенька быстро умылась, тщательно протерев лицо полотенцем, что лежало рядом. Затем она, стараясь не шуметь, осторожно прошла в небольшую комнатку, расположенную в правом углу за небольшой дверью. Бывшая спальня для прислуги теперь стала уголком Андрея. Мальчик спал в своей уютной кровати, и Маша решила пока не будить его.

Она вернулась обратно в комнату, ступая босыми ногами по прохладному полу, совершенно не ощущая неудобства, поскольку еще со времени цыганского табора привыкла ходить босой. Да, теперь ее ступни снова были нежными и мягкими и не имели той жесткой подошвы, как ранее в таборе цыган, но все равно они остались закалены и совсем не боялись холода.

Девушка невольно остановилась около кровати и еще раз с наслаждением огляделась.

Комната была небольшая, но чистая, уютная и хорошо обставленная. Выдержанная в голубых и серо-белых тонах, она дышала теплом и спокойствием. Небольшая высокая кровать с балдахином, туалетный столик, ширма, канапе, два кресла и зеркало казались Маше неким чудом, о котором она давно уже позабыла. Она так долго скиталась по свету, словно бродячая собака, без крова и человеческих условий прожития. Так давно она привыкла спать под открытым небом и умываться из ручья, что сейчас, попав в эту домашнюю уютную усадебную комнату, чем-то напоминающую спальни в особняке ее родителей, Маша чувствовала, что сердце наполняется радостью и покоем.

Вновь опомнившись и понимая, что не стоит терять драгоценное время, она проворно облачилась в строгое, простое коричневое платье, которое вчера предусмотрительно достала из небольшого саквояжа, и принялась за прическу. Она расчесала густые пряди волос и, заплетя их в толстую, высокую косу, завернула ее в тугой цветок на затылке. Ее волосы были довольно густы, потому даже в этой простой прическе, производили впечатление. Зачесав влажной расческой некоторые непослушные пряди, Маша удовлетворенно осмотрела себя в зеркале и, надев туфли, вышла из комнаты.

Она знала, что должна пойти в кабинет Михаила Александровича, как он и велел ей вчера, оттого спустилась на первый этаж особняка и сразу же направилась в нужную сторону. Однако, уже подойдя к двери его кабинета, невольно стушевалась. Хотя Маша уже дважды говорила с хозяином дома, теперь она все равно опасалась заходить в его кабинет и отвлекать его от дел. Ведь еще вчера она отчетливо определила нрав Невинского: строгий, жесткий, властный и требовательный. Да, она знала, что он велел ей зайти до завтрака, который начинался в девять, но все же робость и некая боязливость овладели ею. Впрочем, она понимала, что должна решиться и выполнить его приказ, дабы остаться служить в этом доме.

Глубоко вздохнув, Машенька непроизвольно оправила юбку и постучалась. Ей ответили. Она распахнула массивную дверь и вошла. Невинский, как и накануне, сидел за столом. Только сегодня он не писал, а мрачно смотрел на дверь, в которую она вошла. Она замерла у входа, и Михаил Александрович сделал ей знак рукой приблизиться. Маша подошла и остановилась в пяти шагах от его стола. Она отметила, что сегодня хозяин дома был одет уж очень строго, вычурно и элегантно камзол синего цвета и светлую рубашку. Его русые волосы, собранные сзади в хвост, лежали приятной волной придавая жестким чертам его лица немного мягкости.

– Доброе утро, Михаил Александрович, – сказала Машенька тихо, когда тот строго посмотрел на нее.

– Доброе, – глухо заметил Невинский. – Садитесь.

Она послушно опустилась на стул напротив, остановив внимательный взор на Невинском и ожидая дальнейших указаний.

Сорокалетний Михаил Александрович был широк в плечах, имел твердые, чуть заостренные черты лица, русые волосы и цепкие серые глаза. Он не был красив, хотя его мужественное, волевое и властное лицо невольно притягивало взгляд. Темные брови, сдвинутые к переносице, создавали впечатление, что хозяин их не в духе. Упрямая складка полноватых губ, волевой подбородок и напряженные скулы выдавали в нем человека непреклонного и решительного.

Он был одет в камзол и панталоны насыщенного синего цвета, в светлый шелковый жилет с золотым шитьем и белоснежную шелковую рубашку без кружев. Машенька отметила, что наряд соответствует последней французской моде, которая была популярна и в Петербурге.

– Итак, мадам де Блон, я хочу еще раз уточнить ваши обязанности, – сказал он, внимательно окидывая ее взором.

– Да. Я слушаю вас, – кивнула Маша и приветливо улыбнулась уголками губ.

Нахмурив брови, Невинский опустил глаза и взял в руку перо. Он начал постукивать концом о стол, пытаясь взять себя в руки. Он ощущал, что эта девица смущает его. И это его неимоверно раздражало. Еще утром, едва проснувшись, он сразу же вспомнил о француженке, которая накануне появилась в доме. Но он совсем не хотел о ней думать. Михаил начал отгонять навязчивые мысли об этой смазливой девице, тем самым придя в дурное расположение духа. Он спустился вниз и велел Степану подать ему кофе в кабинет. Затем сел за письменный стол и решил заняться делами. Он взялся за бумаги и в этот момент заметил, что одет в камзол и панталоны синего цвета. Поняв, что из нескольких дюжин он невольно выбрал именно этот, что цветом напоминал глаза француженки, Невинский выругался, окончательно потеряв мирное настроение. Следующие полчаса прошли в таких же сумбурных мыслях, и за все утро он не прочитал ни одной бумаги до конца, отчего-то то и дело смотрел на дверь, ожидая прихода Мари де Блон.

И вот теперь она сидела напротив него, такая тихая и невозможно красивая. А Михаил, который всегда славился своим умением открыто разговаривать с любым человеком, не смущаясь и не опуская взор, сейчас чувствовал странное смущение и опасался показать девушке свое взвинченное состояние. У него вновь возникло сильное желание отказать француженке от места, но тут же его существо взбунтовалось против этого шага. Михаил прекрасно понимал, что прогнать из своего дома эту девушку значило бы причинить страдания и тому несчастному мальчику, который был ее сыном. Он вдруг подумал о том, что после того, как выгонит эту невероятно смазливую девицу, он, возможно, обречет ее саму и ее сына на голодное существование. Это вытеснило из головы Михаила неприятные мысли о том, что ей совсем не место в его особняке.

– Мадам Мари, – произнес по-русски Невинский и внимательно, холодно посмотрел на девушку. – Могу я вас так называть, сударыня?

– Можно просто Мари, Михаил Александрович, – поправила его Маша, зная, что у французов нет отчества.

– Тогда я буду звать вас Мари. Вы не возражаете? – спросил он тоном, который не предполагал возражений.

– Нет, – кивнула она.

– Так, – продолжил Невинский. – Я все обдумал и решил. Как я вчера и сказал – вы можете остаться в моем доме гувернанткой. Но я даю вам месяц испытательного сроку. Если по прошествии этого времени вы не докажете мне, что знаете хорошо географию, или я буду не удовлетворен тем, как вы занимаетесь моими детьми, вы покинете этот дом. Таковы мои условия.

– Я прекрасно понимаю вас, Михаил Александрович, – кивнула Маша взволнованно, понимая, что за месяц ей во что бы то ни стало надо выучить эту непростую географию, завоевать расположение детей Невинского и, конечно же, не рассердить его самого.

– Удивительно, но сегодня вы говорите по-русски намного лучше, чем вчера, – заметил вдруг Невинский.

Опешив, Маша опустила глаза, понимая, что за своим волнением совсем позабыла о необходимости говорить с акцентом. Но в ее голову тут же пришел спасительный ответ:

– Вчера мы допоздна говорили с Прасковьей Дмитриевной на кухне. И после разговоров с нею мне стало проще изъясняться на вашем языке.

– Я рад, что вы делаете успехи, – подозрительно прищурив глаза, заметил Михаил. И добавил: – Надеюсь, изучение географии пойдет у вас так же быстро. – Невинский помолчал и изучающе прошелся взглядом по девушке. – Моя жена умерла три года назад. Мне некогда заниматься с детьми, потому я нуждаюсь в человеке, который мог бы не только заниматься с ними науками, но и присматривать за ними все время. Вы понимаете?

– Да, конечно, – кивнула Маша.

– Наташе пять лет, Коле тринадцать. Так вот. В ваши обязанности будет входить уход за детьми, прогулки с ними, занятия науками и другое, связанное с их воспитанием. Вы будете есть с нами за одним столом, тем самым контролировать поведение детей за трапезой. Я не могу обещать, что у вас будут свободные дни. Возможно, я смогу заниматься детьми сам по воскресеньям после обеда, но не более. Это время вы сможете уделить себе. Но не более полудня. Жалованье ваше будет составлять двадцать четыре рубля, – он чуть замялся и внимательно посмотрел на нее. – Вы согласны со всем, что я сказал?

– Да, – кивнула Маша. Она была готова согласиться на многое, только бы их с Андреем не выгнали из этого богатого дома.

– Да, еще одно. Ваш сын, – продолжал Невинский.

– Он не будет мешать, – поспешила ответить Маша. – Он будет находиться в нашей спальне, а есть на кухне.

– Зачем же? – перебил ее Михаил, нахмурившись. – Не дело мальчику сидеть в комнате, словно он наказан. Так вот, он может заниматься, гулять и играть с моими детьми. А также трапезничать со всеми нами за общим столом. К тому же и вам будет удобнее присматривать за ним, он будет у вас на глазах.

Машенька потрясенно уставилась на Невинского, не ожидая от этого непреклонного и властного человека столь доброго отношения к своему сыну. Она начала что-то лепетать, благодаря его. Но он недовольно жестом остановил ее.