Текст книги "Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)"

Автор книги: Нина Соротокина

Часть VIII
Наконец-то!

После Рождества тётушка Эржебет ещё не раз устраивала во дворце застолья для родни, а поскольку большинство мужчин отправились на войну, за столом собирались почти одни женщины, и светская беседа неизменно переходила к обсуждению последних новостей похода.

Матушке Его Величества как будто именно это и было нужно. Это её очень развлекало. Сидя во главе стола, она внимательно слушала, как женщины рассказывают, что им пишут мужья, а Илона, тоже слушая, чувствовала себя необыкновенно счастливой, ведь ей тоже было, о чём рассказывать: «Влад мне пишет, то есть всё совсем не так, как в прошлый раз, когда он уехал в Эрдели и пропал!»

Пусть письма жене были короткие и редко состояли более чем из дюжины строк, но Илона понимала: это лишь потому, что подобные письма – дело для него непривычное. У неё и раньше возникали подозрения, что Ладислав Дракула пишет по-венгерски совсем не так легко, как разговаривает. А вот теперь это подтвердилось.

Далеко не всё, что муж мог сообщить в разговоре, он сумел бы изложить на бумаге и именно поэтому хитрил: составлял ответы на послания жены из тех слов, которые находил в её же письмах. Он просто переписывал эти слова, составляя свои фразы. Илона поняла это, поскольку грамматические правила в венгерском языке были не слишком строги. Многие слова позволялось записывать, как слышится[18], поэтому у разных людей написание одного и того же слова могло различаться, и тем удивительнее поначалу показалось Илоне, что муж пишет все слова в точности как она. Лишь на втором письме ей удалось разгадать эту загадку.

С тех пор жена Ладислава Дракулы находила удовольствие не только в том, чтобы читать письма мужа, но и в том, чтобы просто смотреть, как они написаны. Она вглядывалась в эти строки, состоящие из крупных букв, выведенных твёрдым почерком, а иногда брала сухое перо и задумчиво водила кончиком по чернильным линиям, чтобы лучше почувствовать, сколько труда вложено в каждую строку. «И это всё ради меня, – думала Илона, – а ведь он мог просто надиктовать ответ сыну, если б хотел от меня отвязаться».

Письма от пасынка были совсем другие. Казалось, что Ласло пишет с той же лёгкостью, как дышит, и мог бы за месяцы войны сочинить целую книгу, а не делает этого только потому, что читателей не найдётся. Под крепостью Шабац, которую в итоге удалось покорить, почти ничего не происходило. Да и позднее, когда войско отправилось в Боснию, вместо сражений были лишь мелкие стычки с разрозненными турецкими отрядами. Нехристей на пути армии встретилось крайне мало, поскольку они, заслышав о приближении большой армии, предпочитали просто убежать. В общем, книга неизбежно получилась бы скучной, если только не выдумать подвиги для кого-нибудь из крестоносцев.

Ласло ничего выдумывать не собирался, но оказалось, кто-то сделал это вместо него, поскольку Илона вдруг услышала, как тётушка Эржебет говорит, как много нехристей истребил один из военачальников, а затем спрашивает его супругу, также присутствующую на обеде, правда ли это.

Жена «героя», сидевшая почти что напротив Илоны, услышав вопрос от матушки Его Величества, отвечала:

– Мне только позавчера пришло письмо от моего мужа. Он пишет, что турки очень свирепы и бьются отчаянно. Мой супруг говорит, что со свирепым противником и самому приходится быть свирепым, а иначе не победить.

– А что же твой супруг, Илона? – ласково спросила Эржебет.

– А что мой супруг? – удивилась Илона, вспомнив письма мужа и пасынка, где не было ни слова о свирепости. Муж обычно сообщал, что турки стали «очень резвые», то есть трусливые и бьются вовсе не так отчаянно, как хотелось бы тем венгерским военачальникам, которые искали себе воинской славы.

«Чтобы сразиться с турками, сперва их надо догнать, а это у нас получается далеко не каждый день. По большей части мы встречаем на пути разорённые и пустые селения, – сообщал муж из Боснии. – Поэтому не беспокойся за меня, моя заботливая супруга. Пусть я не бегаю от опасностей, но опасность сама бегает от меня. Порой мне кажется, я уже забываю, как держать в руке меч».

Это совсем не вязалось с тем, о чём вдруг поведала Эржебет:

– Мне рассказывали, что он голыми руками разрывает тела врагов и по кускам насаживает на колья, – сказала тётя. – Когда турки это видят, они в ужасе бегут и кричат: «Кольщик вернулся!» Это правда?

Племянница удивлённо уставилась на неё, отчаянно пытаясь понять – шутит та или нет. Матушка Его Величества ведь в отличие от большинства присутствующих знала Дракулу очень хорошо. Как она могла всерьёз думать, что он способен на подобное!? К тому же было и ещё одно обстоятельство...

Очень хотелось спросить: «Тётушка, если вы читаете все письма, которые мне приходят, то знаете, как на самом деле. Почему же спрашиваете? И кто вам сказал такие ужасные истории?»

Маргит, сидевшая за тем же столом, казалось, была поражена не меньше своей младшей сестры. Кто бы ни рассказал матушке Его Величества эту сплетню, это сделала точно не Маргит.

Меж тем малыш в животе у Илоны недовольно заворочался, и вдруг она как будто со стороны услышала свой голос, спокойный и уверенный:

– Конечно же, это вздор. Кто рассказал вам о том, что мой муж такое творит?

– Епископ Эгера, – последовал невозмутимый ответ.

То есть духовное лицо! Один из венгерских епископов, который отправился с крестоносцами в поход.

В прежние времена Илона безоговорочно поверила бы всему, что скажет любой из представителей церкви, поэтому теперь она удивлялась самой себе, опять услышав свой ответ будто со стороны, такой же спокойный:

– Рангони? Тётушка, но он же итальянец, а итальянцы очень впечатлительны и склонны раздувать из малого большое. Я и сама помню, как Его Величество говорил, что мой муж должен рвать врагов на кусочки, но ведь Его Величество не имел в виду, что указание надо выполнять точь-в-точь. Мой супруг вполне способен понять это, хоть и не в совершенстве знает венгерский язык. А может быть, Рангони не понял? Может быть, Его Преосвященство услышал, как Его Величество призывает моего мужа разорвать врагов? Если мой муж ответил, что так и поступит, это вполне могло привести к тому, что Его Преосвященство пришёл в смятение. Рангони наверняка вообразил себе что-нибудь и поспешил рассказать.

Теперь уже тётушка Эржебет с удивлением смотрела на племянницу, а Илона, взяв в руки белую булочку, непринуждённо продолжала:

– Рвать людей на куски голыми руками? – Она сосредоточенно разорвала булку надвое. – Это ж надо иметь нечеловеческую силу! А мой муж – обычный человек. Нет, это совершенно невозможно. – Она положила одну из половинок булки себе на тарелку, а от оставшейся части принялась так же сосредоточенно отрывать кусочки и бросать туда же. – Как так? Взять в руки чьё-то тело и рвать его?

Малыш изнутри стукнул кулачком, будто говорил: «Так, мама!» – и удовлетворённо затих, а жена Ладислава Дракулы, прислушиваясь к нему, не сразу заметила, что теперь все присутствующие за столом смотрят на неё, будто не узнают.

В прежние времена она смутилась бы от стольких взглядов, а теперь лишь улыбнулась и пожала плечами:

– Вот видите, как нелепо всё это выглядит, если хорошенько представить!

Правда, как только Илона перестала быть центром всеобщего внимания, а разговор перестал касаться Дракулы, удивительная самоуверенность оставила её, а на смену пришло беспокойство: «Если тётушка ещё возлагала какие-то надежды на меня, то теперь она окончательно разочарована: я больше не её союзник».

Даже появилась мысль: «Может, не стоило так отвечать?» – но взять свои слова назад было нельзя.

* * *

Наступил март. Солнце сделалось ярким. Снег потихоньку растаял, и именно в эти дни из армии прилетела весть о том, что война закончилась. Конечно, следовало радоваться, но Илона, ожидая возвращения мужа и пасынка, беспокоилась всё сильнее. Она хотела, чтобы оба вернулись до того, как начнутся роды, но не знала, осуществимо ли это.

Повитуха, устав объяснять своей подопечной, что точное время родов назвать невозможно, просто сказала: «Госпожа, думаю, когда деревья зацветут, тогда вы и родите», – поэтому теперь жена Ладислава Дракулы с тревогой смотрела на деревья, где уже начинали раскрываться почки: «Хоть бы раскрывались помедленнее! Ведь там и до цветов недалеко».

Иногда казалось, что на это только и остались силы – смотреть за окно и надеяться на лучшее. Живот вырос так, что Илона не могла без посторонней помощи даже спуститься по ступенькам со второго этажа на первый, а подняться – тем более. Тем не менее, наибольшую часть дня она предпочитала проводить на первом этаже, а не у себя в спальне: медленно перемещаясь из комнаты в комнату, придирчиво осматривала обстановку, а затем так же придирчиво смотрелась в каждое зеркало, которое встречала на пути.

Несмотря на все советы повитухи отдохнуть, Илона чувствовала, что не может отдыхать, хоть и устала: ей казалось, что она ужасно запустила дом и себя, и что с этим надо как-то бороться, однако в очередной раз обойдя дом и посмотревшись в каждое зеркало, обнаруживала, что уже сделано всё, что можно. Пыль нигде не лежала, окна и полы были вымыты, а хозяйка дома щеголяла в одном из новых платьев, пошитых нарочно для последних недель беременности, поскольку прежняя одежда с каждым днём становилась всё более тесной и неудобной. Да и носить тёмное Илоне больше не хотелось, поэтому новые платья оказались яркими: жёлтое, нежно-сиреневое, красное, зелёное.

Яркое платье и яркое солнце за окном лишь подчёркивали хмурость лица, поэтому Илона мысленно говорила себе: «Улыбнись, – но затем сама же себе отвечала: – Я улыбнусь, когда муж приедет, и мы встретимся на крыльце так, как должны были встретиться, когда он возвращался из Эрдели. Пусть по приезде поцелует меня по-настоящему и покажет, что рад вернуться домой».

Это было похоже на ощущение, когда перешагиваешь широкую канаву, через которую нет моста. Ширины шага едва хватает, и если на той стороне, куда ты перешагиваешь, никто не протянет тебе обе руки, не подхватит, не поможет удержаться на краю, то ты потеряешь равновесие. Потеряешь равновесие и свалишься вниз.

И вот Илона сейчас делала шаг вперёд. Позади остались тётушка Эржебет и кузен Матьяш. Впереди был муж, Влад, и временами Илоне казалось, что он просто не видит её шага вперёд несмотря на то, о чём они прежде говорили, и несмотря на все её письма. Может, Влад полагал, что Илона хочет быть ему другом и политическим союзником, но не супругой как таковой?

* * *

Муж вернулся домой в середине марта. День был погожий, яркое солнце било в окна, а Илона как всегда прохаживалась по комнатам нижнего этажа и как раз остановилась перед венецианским зеркалом, чтобы в солнечных бликах посмотреть на своё отражение. Она как раз успела подумать, что в ярко-розовом платье выглядит бледновато, как вдруг в комнату и влетела одна из молодых служанок, которая скороговоркой произнесла:

– Госпожа, ваш муж и господин Ласло возвращаются.

– Что?

– Ваш муж и господин Ласло возвращаются.

– Ах! – только и смогла поначалу вымолвить Илона. – Они уже здесь?

– Подъезжают. А Тамаш уже здесь.

Тамашем звался один из слуг, отправившийся с «господами» в поход.

– Его послали предупредить, – продолжала тараторить служанка. – Тамаш сейчас приехал и сказал, чтобы я сказала вам.

В прежние времена Илона начала бы бегать и суетиться, но сейчас просто не в состоянии была никуда бежать. Медленной походкой вразвалочку она направилась к крыльцу и на ходу кричала:

– Йерне! Йерне!

– Да, госпожа, – Йерне показалась в одной из дверей.

– Ты слышала? Наши мужчины возвращаются. У нас всё готово к их приезду?

– Да уж давно готово, госпожа. Всё сделано, что вы велели. И стол накроем.

Когда Илона, на всякий случай надев тёплую накидку, наконец, выбралась на крыльцо, во двор уже въезжал Ласло. Мачеха даже не успела обрадоваться при виде пасынка, потому что увидела, что вслед за Ласло, привязанный за повод к хвосту его лошади, бежит конь с пустым седлом.

«Конь Влада без седока?» – у Илоны сердце ёкнуло, но не успела она толком испугаться, как следом за Ласло во двор въехали слуги, один из которых правил небольшой телегой, а в телеге полулежал Влад, вполне себе бодрый.

– Ласло, что случилось? Твой отец ранен? – спросила Илона своего пасынка вместо приветствия.

– Нет, матушка. Он не ранен, – непринуждённо ответил тот, спрыгивая с седла, а затем направился к телеге, где продолжал полулежать отец.

Только сейчас, когда телега встала боком к крыльцу, стало заметно, что одной длинной стенки у неё не хватает – выломана, чтобы пассажиру было удобнее вылезать.

Ласло нагнулся, подставляя отцу плечо, на которое Влад оперся, и в это мгновение Илона всё поняла. Она с искренним состраданием наблюдала, как муж, оставаясь в полулежачем положении и опираясь на плечо своего сына, медленно переместился к краю телеги. Затем свесил одну ногу, другую и очень осторожно сел.

Наконец Ласло, на плече которого по-прежнему покоилась отцовская ладонь, ухватил отца сзади за пояс и, рывком вытянув из телеги, поставил на ноги.

– Дальше я сам, – глухим голосом произнёс Влад и сделал маленький шаг по направлению к крыльцу. Затем – другой маленький шаг. Он старался не морщиться, но было видно, что каждое подобное движение означает для него острый приступ боли в спине, и эта пытка продолжается уже не один день.

Илона хотела кинуться вперёд, позабыв про свой тяжёлый живот и про то, что у неё самой из-за этого живота поясница побаливает, но муж остановил.

– Не надо. Я сам. Сам, – он улыбнулся через силу.

– Добро пожаловать домой, мой супруг, – произнесла Илона, когда тот взошёл на крыльцо и наконец поравнялся с ней.

Сейчас от него даже лёгкого поцелуя ждать не следовало, да и беременная супруга не смогла бы поцеловать мужа. Ей мешал дотянуться до его лица необъятный живот, а муж никак не смог бы нагнуться к ней из-за больной поясницы, хотя если бы он встал сбоку, нагибаться пришлось бы всего ничего.

– Рад найти тебя в добром здравии, моя супруга, – ответил Влад и всё такими же мелкими осторожными шажками направился в дом.

Следом за отцом к Илоне подошёл пасынок, поцеловал ей руку:

– Доброго дня, матушка. Есть, чего перекусить с дороги?

– Да, конечно, – рассеянно ответила мачеха. – Я велела накрыть в столовой... А что же мазь, которую я давала? Не помогла?

– Она давно закончилась.

Эх, опять у Илоны не вышло встретиться с мужем так, как хотелось бы! Но долго грустить было некогда: следовало заняться лечением.

Мазь, овчинная шкура, обёрнутая вокруг поясницы, и постоянное пребывание в тёплой комнате, где нет и намёка на сырость, сделали своё дело. Если весь первый день после приезда муж лежал пластом в своей спальне, то уже на второй день порывался встать с постели.

– Ну, как знаешь, – сказала Илона, помня о том, что прямых запретов Ладислав Дракула не выносит. – Но если сейчас встанешь, то ещё через день станет, как было вчера. И придётся начинать лечение с самого начала.

– Может послать за лекарем? – предложил Ласло, на что услышал «нет!», причём сказали одновременно и Илона, и её супруг.

– Я не болен, и, значит, ни к чему посылать за лекарем, – сказал Влад.

– Ещё придёт какой-нибудь коновал, – замахала руками Илона. – Нет, с болью в пояснице мы и сами справимся.

Так и вышло: муж уже через полторы недели расхаживал по дому широким свободным шагом и, наверное, предпочёл бы совсем забыть о недавнем недуге, из-за которого не мог даже сидеть. Мужчины не любят вспоминать время, когда были беспомощны.

Илона поначалу обрадовалась, что супруг здоров и сможет думать не только о своей пояснице, но, увы, проявлять некое особенное внимание к жене он даже после выздоровления не спешил. Всё осталось так же, как было в день приезда. Конечно, Влад говорил с ней заметно теплее, чем до похода, был вежлив, но замечать в своей супруге женщину не хотел. Лишь тогда, когда она спрашивала: «Хочешь почувствовать, как шевелится ребёнок?» – и прикладывала его ладонь к своему животу поверх платья, на лице мужа появлялось выражение, которое можно было бы принять как свидетельство сердечной привязанности. Но к кому была эта привязанность? К супруге или к ребёнку? И насколько сильной эту привязанность следовало считать?

Илона забеспокоилась, что её супруг вот-вот придумает себе некое занятие и начнёт целыми днями пропадать где-нибудь, и, значит, не следовало откладывать разговор, который уже давно пора было начать.

Однажды утром, по окончании семейной трапезы, когда муж с пасынком начали выбираться из-за стола, Илона вдруг протянула руку и ухватила мужа, только что сидевшего по левую руку от неё, за рукав:

– Влад, подожди. Нам надо поговорить об очень важном деле.

– О чём? – спросил тот.

Илона отпустила мужнин рукав, бросила взгляд на Ласло, уже направившегося к дверям, и пояснила:

– Мне скоро рожать, а мы до сих пор не обговорили, как будем крестить нашего будущего ребёнка.

– Ах, об этом! – муж как будто считал, что говорить тут особо не о чем, и всё же сел на место. – Всё согласно брачному договору. Если будет мальчик, то его окрестит священник из той церкви, куда я хожу с сыном. Большого празднества устраивать не будем, ведь много гостей всё равно не придёт. А если родится девочка... тогда твоя родня, конечно, захочет сделать из этого знаменательное событие. Наверняка устроят праздник во дворце, как было полгода назад, и всё это, не спрашивая меня.

– Нас, – поправила Илона.

– Ну, хорошо – не спрашивая нас, – кивнул Влад. – Вот и всё. О чём же ты беспокоишься?

– Как! – Илона всплеснула руками от удивления и даже ощутила, что ребёнок у неё в животе шевельнулся, потому что почувствовал волнение матери. – А как же крёстные? Если родится мальчик, кто будет крёстными для него? Тебе нужно найти их заранее, ведь это должны быть достойные люди...

– Крёстные? – переспросил муж. – Почему ты говоришь о них так, будто их должно быть много, или я ослышался?

– А разве их не должно быть много?

Илона всегда знала, что у ребёнка должно быть по меньшей мере три крёстных, потому что три – священное число. Если крестят мальчика, то у него должно быть два крёстных отца и одна крёстная мать, а если девочку, то – наоборот: две матери и один отец. И вот теперь она услышала, как её муж утверждает что-то странное:

– Нет, крёстный нужен всего один[19], – сказал он.

– Да? – Илона продолжала удивляться. – У влахов так положено? А больше нельзя?

– Нет, нельзя. А зачем?

– Потому что чем больше у ребёнка крёстных, тем лучше. Ведь они все будут заботиться о нём. А если они не только достойные, но и высокопоставленные люди, то ребёнку это в будущем очень поможет, когда он вырастет. У него будет много знатных покровителей. Вот, к примеру, я уже говорила со своей сестрой. Если у меня родится девочка, я хочу, чтобы моя сестра стала ей крёстной матерью. Второй крёстной матерью, наверное, захочет быть тётушка Эржебет, а крёстным отцом – Матьяш. Ну, а если Матьяш не захочет исполнять эту обязанность, то назовёт подходящего человека из своих родственников. В любом случае выбирать крёстного отца будем точно не мы с тобой. А может, крёстных отцов будет даже двое. Простым людям не дозволено выбирать больше трёх крёстных, но в знатных семьях другие правила.

Теперь муж выглядел удивлённым:

– Я знал, что у католиков много странного, но чтобы много крёстных... Если родится сын, то мы будем крестить его по правилам моей веры. Нужен всего один крёстный, и я уже поговорил об этом с одним из своих бояр. Он приедет в Пешт вскоре после того времени, когда тебе положено родить, и, если нужно, станет крёстным.

– Один из твоих бояр? А он точно достойный человек? – осторожно спросила Илона.

– Недостойные у меня не служат, – нарочито спокойно произнёс Влад, то есть было видно, что он начинает уставать от этой беседы.

– Хорошо, я верю тебе, – примирительно улыбнувшись, сказала Илона, но оставить разговор всё же не могла. – А крёстных точно-точно не может быть больше одного?

– Нет.

– А если бы по правилам твоей веры мы крестили девочку?

– Тогда следовало бы найти достойную женщину, чтобы она стала крёстной.

– То есть по твоей вере у мальчика должен быть только крёстный отец, а у девочки – только крёстная мать?

– Да.

– И у мальчиков не может быть крёстных матерей? А у девочек – крёстных отцов?

– А зачем?

Илона вздохнула:

– Ах! Получится, что они как будто сироты. Родителей должно быть по меньшей мере двое, даже если это крёстные родители.

– А давай-ка ты будешь спорить об этом со священником моего прихода, а не со мной, – Влад поднялся из-за стола, давая понять, что беседа подходит к концу.

Илона тоже встала и снова ухватила мужа за рукав, не желая отпускать:

– Да-да, пригласи этого священника к нам, чтобы я могла поговорить с ним. Если он будет крестить нашего ребёнка, то я обязательно должна с ним поговорить. Он ведь серб, да?

– Да, и...

– А он знает местный язык? Мы сможем объясниться без толмача?

– Сможете, – нарочито резко произнёс муж и продолжал, пока жена-болтушка снова не перебила: – Но если родится девочка, то в этом священнике не возникнет надобности. А сейчас ещё не ясно, кого предстоит крестить, и значит, со священником тебе знакомиться пока ни к чему.

– Ни к чему? А на будущее? А как же... – Илона вдруг зарделась. – Влад, как же другие наши дети? Если этот ребёнок окажется девочкой, то следующий может оказаться мальчиком. Ведь ты... мы... будем? Ты же понимаешь, о чём я хочу спросить?

– Не заглядывай так далеко, – муж покачал головой и вдруг зло усмехнулся. – Если я загоню тебя в гроб, заставляя рожать в год по ребёнку, Матьяш меня за это не похвалит.

– Влад, не надо так об этом говорить.

Он немного смягчился:

– Да, я сказал грубо. Прости. Но суть остаётся верной. Тебе не нужно рожать часто, моя супруга. Это неразумно. Я подозреваю, что ты, уверовав в Божью милость, теперь хочешь воспользоваться этой милостью в полной мере, но...

– Что «но»?

– Не проси меня потакать твоему безрассудству.

«А если я быстро оправлюсь после родов и буду чувствовать себя совсем-совсем здоровой?» – хотела спросить Илона, но сдержалась, потому что спор об этом сейчас казался бесполезным. Чтобы не лишать себя хоть призрачной надежды, она решила: «Вернусь к этому разговору через сорок дней после родов. Посмотрим, что тогда Влад скажет».

* * *

Временами Илоне казалось, что её ребёнок никогда не родится, а так и будет жить внутри неё. Она чувствовала, как он шевелится, говорила с ним и спрашивала:

– Когда же мы увидим друг друга, моя крошечка? – но ответа не было. Ребёнок, конечно же, и сам не знал, когда наступит срок, пусть многие и говорили, что малыш «решает» появиться на свет в тот или иной день.

Знала бы Илона, что такое роды, она бы не стала торопить события даже мысленно. Пусть она слышала и не раз, что женщина рожает «в мучениях», но это слово не отражало и десятой доли того, что в итоге пришлось пережить.

Всё началось вечером, когда Илона, только-только заснув, вдруг проснулась оттого, что ей тянет спину, а низ живота всё больше болит. Поначалу она решила никого не беспокоить, надеясь, что это само пройдёт, и пролежала так около часа, но ничего не проходило. Становилось только хуже, но она проворочалась ещё полночи, кусая подушку и твёрдо решив дождаться утра: «На рассвете пошлю за повитухой. Пусть придёт и посмотрит, что со мной, а если я пошлю за ней сейчас, и это окажутся ещё не роды, мне будет стыдно, что я разбудила её среди ночи из-за пустяка».

Затем Илона поняла, что дальше терпеть у неё просто нет сил, но и встать с кровати, чтобы позвать кого-то, оказалось невозможно. Ноги сами собой подгибались, и она испугалась, что упадёт, а падать ей было ни в коем случае нельзя.

В голове билась мысль: «Что же делать? Что же делать?» – однако всё решилось само собой. Вдруг стало так больно, что даже сквозь сжатые зубы прорвался вопль, и ещё один, и ещё. Сразу проснулся весь дом!

Дальнейшее проходило, как в тумане. Илона смутно помнила испуганное лицо Йерне, а спустя целую вечность вместо служанки над ней склонилась повитуха, которая ласково улыбнулась и сказала:

– Госпожа, всё идёт, как должно.

Вокруг кто-то бегал, хлопал дверями, гремел тазами. Затем Илона почувствовала, как её раздевают, а затем медленно перетаскивают с одной половины кровати на другую, и перина под ней теперь сухая, а не мокрая насквозь. «Когда прежняя перина успела так намокнуть?» – подумала Илона и вспомнила про околоплодные воды далеко не сразу.

Она чувствовала, как кто-то вытирает ей лоб, чтобы пот меньше заливал глаза. Она слышала, как повитуха говорила:

– Тужьтесь... А сейчас не тужьтесь.

Илона старалась делать, что говорят, но временами казалось, что она всё делает совсем наоборот, а ей всё равно почему-то повторяют:

– Хорошо, госпожа. Всё хорошо.

И опять появилась эта странная мысль, которая сначала была в отношении беременности, а теперь – в отношении родов: «Это никогда не кончится». Но ведь роды должны закончиться рано или поздно! И эта ужасная боль, от которой хочется выть и кричать, должна уйти рано или поздно. Должна! Это же не ад, где муки длятся бесконечно! А затем Илона услышала, как женщины, продолжавшие суетиться вокруг неё, вдруг заговорили о том, что вышла головка ребёнка.

– Головка вышла, да? – спросила она охрипшим голосом, потому что приходилось то и дело дышать ртом.

– Да, госпожа, осталось совсем чуть-чуть, – ответила повитуха. – А сейчас тужьтесь.

Обещание скорого избавления придало сил, а через некоторое время повитуха вдруг воскликнула:

– Вот он! Наконец-то!

Роженица почувствовала, что «отпустило», и что всю нижнюю часть тела наполняет некая странная лёгкость, но верхняя часть напряглась, руки сами собой упёрлись в перину, чтобы помочь своей обладательнице приподняться.

В глазах всё ещё стояли слёзы боли, перемешанными с потом, поэтому трудно было рассмотреть даже то, что происходит всего в нескольких шагах, и Илоне оставалось лишь напряжённо вслушиваться в тишину, которая теперь казалась гораздо страшнее, чем то, что было прежде... И вот раздался крик младенца – недовольный, капризный, – но все, не только Илона, обрадовались этому крику, вздохнули с облегчением, а повитуха сказала:

– Госпожа, у вас мальчик.

Все опять засуетились, а Илона, наконец, смогла по-настоящему отдышаться и протереть глаза, чтобы увидеть своего сына – ярко-розового, сморщенного, с редкими чёрными волосиками на голове.

Когда она его увидела, мальчика аккуратно мыли в длинной лоханке, стоявшей подле кровати. Он продолжал плакать, и Илона потянулась к нему «дайте», «дайте», запоздало заметив, что её саму тоже моют, а точнее – обтирают влажными полотенцами.

– Ребёнок крупный, – сказала повитуха, – а у вас это первые роды. Потому было так трудно родить.

Оказалось, уже рассвело. Неверный сероватый свет проникал сквозь прозрачные участки оконных витражей, но был почти не заметен в ярком жёлтом свете больших свечей, озарявших всю комнату. Наверное, из-за свечей в спальне было очень жарко, но повитуха строго-настрого запретила открывать окна:

– Застудится роженица и ребёнок!

Сын перестал плакать лишь тогда, когда его отдали Илоне и она взяла его на руки. Крупный? Да он совсем маленький!

Поскольку на неё до сих пор не надели рубашку, ребёнок быстро нашёл грудь, и Илоне вдруг показалось так удивительно, что ей есть, чем его кормить. Повитуха было спохватилась. Наверное, хотела сказать: «Ведь есть же кормилица. Ждёт в соседней комнате», – но Илона лишь улыбнулась и сказала:

– Пусть. Не отрывать же его, – хоть и понимала, что ей выкармливать самой не полагается по статусу. Узнают – удивятся.

Впрочем скоро она поняла, почему знатные женщины не кормят сами, а поручают это кормилицам – хотя бы потому, что руки, особенно с непривычки, устают держать ребёнка. Хочется положить его к себе на колени или рядом, а он всё никак не наестся и начинает плакать, если пытаешься лишить его еды хоть на несколько мгновений.

Наконец сын наелся, и ему захотелось спать, поэтому когда его забрали у матери, он уже почти не возражал – задремал прямо у повитухи в руках, а она, запеленав его, ненадолго вынесла в коридор:

– Господин хотел посмотреть на сына.

Только теперь Илона вспомнила об отце своего ребёнка:

– Мой муж что-нибудь сказал про малыша или про меня? – спросила она, когда повитуха вернулась.

– Да что тут скажешь, – невозмутимо ответила та. – Для мужчины женины роды – большое потрясение. Господин как увидел ребёнка, даже дышать на него боялся.

Теперь мальчика положили в колыбель, где он продолжал мирно дремать, а под Илоной в очередной раз начали менять простынь – только что отошел послед. Значит, теперь точно всё закончилось.

Роженица вдруг почувствовала, что тоже очень хочет спать, поэтому как только её одели в спальную рубашку и накрыли одеялами, уронила голову на подушки и провалилась в сонное забытьё.

* * *

Проснулась Илона оттого, что услышала, как малыш тихонько хнычет, но он хныкал не всё время, а то замолкал, то снова подавал голос. Новоявленная мать приподнялась на постели, чтобы увидеть, что же случилось, и чем занята служанка, которая должна была остаться в комнате присматривать за малышом.

Оказалось, что служанка, сложив руки на переднике, стоит над колыбелью, не смея вмешаться в происходящее. Ведь над ребёнком склонился муж Илоны и что-то ему говорил.

Кажется, супруг говорил не по-венгерски, потому что Илона не разобрала слов, а уяснила себе только общий смысл. Муж уговаривал маленького сына не плакать, говорил «чщщщ» и – чтобы малыш лучше понял – время от времени осторожно прикладывал палец к крохотному рту. Это помогало, но младенец, конечно, переставал хныкать лишь потому, что принимал палец за соску и думал, что сейчас будет пища. Даже если ребёнок догадывался, что перед ним отец, эта догадка вовсе не способствовала исчезновению чувства голода.

– Влад, что ты делаешь? – спросила Илона, садясь в кровати.

– Говорю со своим сыном, – ответил тот. – Кажется, он понимает.

– Мне кажется, он хочет есть, – возразила Илона. – Или мокрый. Или и то, и другое.

– Госпожа, он не мокрый, – подала голос служанка. – Я проверяла почти только что. Думала отнести его кормилице, но тут пришёл господин и... – она, конечно, не решилась сказать, что «господин» мог хоть чем-то помешать.

– Влад, позволь отнести ребёнка к кормилице, – сказала Илона, хоть и предпочла бы вместо этого позвать её сюда, в спальню. Но тогда пришлось бы выпроводить мужа, чтобы он не глазел на кормилицыну грудь, а выпроваживать его казалось неправильно.